discrete volume of control

за год до исхода «Последняя война». Звучит чертовски уныло. Название, к несчастью, прилипло, как дурная шутка, вопреки всем отчаянным и яростным попыткам Драко провести ребрендинг. Словно их мир уже сдался. С конца прошлой войны минуло всего пара лет, так что все хотя бы помнят, что делать. Не нужно заново учиться скорбеть. Гарри помнит, как плыть и уходить на глубину. Джинни и Ал похоронены в могилах под вымышленными именами, которые помогла создать Гермиона, — после атаки, что стёрла с лица земли целый квартал. Атаки, уйти от которой смог лишь Гарри. Ему не разрешают навещать их могилы (очередная из бесчисленных мер предосторожности Гермионы), но он боится, что, даже если бы пришёл, они показались бы ему чужими. — Знаю, это тяжело, — говорит она ему, — но так лучше. Он знает, что Гермиона не хочет быть жестокой. Она пытается утешить, но промахивается. Он не знает, что хуже: это жалкое утешение или то, что он не уверен, говорит ли она о его семье. Может, Гермиона имеет в виду, что «так лучше» — это то, что он выжил. Выбрался из-под обломков без единой царапины. В конце концов, людям он всё ещё нужен.

***

наши дни В груди Тома расцветает тёплое удовлетворение. «Гарри» — любопытное имя, но для целей Тома сойдёт. Он позволяет своей улыбке стать хитрой. — Я знал, что ты никогда не причинишь мне вреда, Гарри. Как ты мог, если защищал меня все эти годы? «Защищал? — мысль об этом, похоже, приводит Гарри в странный ужас, глаза его расширяются. — Нет, я…» Том делает шаг, вторгаясь в личное пространство Грима, и запускает пальцы в жёсткую шерсть. — Даже сейчас, — шепчет он, — ты пытался помочь, не так ли? С Василиском, — мысли Гарри яростно протестуют, но Том продолжает: — Зачем ты здесь, Гарри? Помоги мне, и я помогу тебе. Разум Гарри холодеет. «Я не заключаю сделок с лживыми змеями». Том удивлённо отступает. Никто ещё не видел его насквозь и при этом не терял бесстрашия. «Если хочешь мне "помочь" — остановись. Никаких больше игр, Том». Пульс Тома учащается от непонятного возбуждения. Он успокаивает истерзанные нервы одним вдохом. — Ты мне льстишь, — беспечно отвечает он. — Большой, страшный Грим, что следит за каждым моим шагом. Скажи-ка, ты всё это время рыскал по Хогвартсу? Шпионил за школьниками? По-хорошему, мне бы стоило на тебя донести, но… подозреваю, ты здесь только из-за меня, — он понижает голос, наполняя его обещанием: — Если скажешь почему, я сохраню наш маленький секрет. Грим издаёт глубокий, гневный рык; эта дрожь пробирает до костей, отдаваясь эхом в самом его костном мозге. Груз неминуемой смерти расплющивает его, словно он — всего лишь муравей под каблуком. Острый, первобытный страх простреливает позвоночник, и он заставляет себя замереть. «Я не могу научить тебя быть хорошим человеком. Откровенно говоря, я даже не думаю, что ты на это способен, — мысли Гарри впечатываются в разум Тома, словно клеймо. — Но тебе придётся научиться останавливаться. Одной невинной жизни достаточно. Я знаю, что ты жестокий, конченый ублюдок, но ты научишься себя контролировать. Не пытайся снова открыть Комнату. Или я тебя остановлю. Насовсем». И в мгновение ока Гарри исчезает. Его аура гаснет, словно щёлкнул выключатель, и жар уходит вместе с ней. Сердце Тома подпрыгивает к горлу. Если Чары Подчинения не сработали, тогда… Он немедленно направляет магию в призывную нить, связывающую его с ошейником. К его облегчению, аура Гарри возвращается знакомой волной тепла. Призывные Чары созданы, чтобы притащить Гарри к его ногам, и в самом деле, краем глаза Том замечает, как из ниоткуда появляется пара лап. Хотя бы одни чары сработали. Какое-никакое утешение. Он вертит в уме слова Грима, препарируя их. Гарри угрожал ему, но отступил — исчез, вместо того чтобы сразить его. «Одной невинной жизни достаточно». Не бездумный зверь, а страж. Осознание легко встаёт на место — прочное и обнадёживающее. У Гарри есть правила. Какая удача, что Том наловчился извращать подобные вещи. Угроза смерти — его, Тома, преждевременной кончины — висит между ними. Но только если, и только если, Том перейдёт чёрту. А до тех пор Грим только лает, но не кусает. От зверя исходит убийственная ярость, остро покалывая кожу, но на этот раз он не дрогнул. Том лишь улыбается. — Можешь следовать за мной, — легко предлагает он, — или я продолжу тебя призывать. Выбор за тобой. Вместо ответа Гарри лишь хмурит свой пушистый лоб. Гнев остаётся, но он приглушён, словно клинок, вернувшийся в ножны. Мысленный канал между ними истончается и замолкает. Том хмурится, прощупывает его, но обнаруживает, что словесный канал наглухо зажат. Он скрещивает руки на груди, не двигаясь. — Игра в молчанку? Очень по-взрослому. Гарри не шелохнулся под взглядом Тома. Насилие и магия тяжёлыми кольцами свиваются в воздухе, готовые в любой миг прорваться наружу. Внезапно, мрак пронзает далёкий крик: — Миртл?! Обе пары глаз резко устремляются к дверному проёму, нарушая патовою ситуацию. Голос девочки раздаётся снова, на этот раз отчётливо раздражённый: — Ты опять прячешься в туалете? Уже отбой! Хватит реветь, плакса. Из-за тебя нам всем влетит! Судя по приглушённой громкости, их незваная гостья ещё далеко, но это ненадолго. Том не колеблется. Два быстрых взмаха палочки, и ванная комната восстанавливается до первозданной чистоты — если не считать мёртвой девочки. Он лишь на миг задерживается над телом, прежде чем оставить всё как есть. Сейчас с этим уже ничего не поделаешь. Не тогда, когда шаги звучат все ближе. Ему хочется посмаковать мгновение — свой успех в поимке Гарри, — но он себя одёргивает. Сегодняшний триумф делает Грима предсказуемым, но ничуть не менее опасным. Здесь задерживаться нельзя. Том широким шагом выходит в коридор, стремительно удаляясь от приближающегося голоса. Он игнорирует навязчивый зуд — желание обернуться и проверить, рядом ли Грим. Если Грим не последует за ним, Том просто призовёт его. Проверять нет нужды. Он мнит себя Орфеем, восходящим из подземного мира со своим трофеем. Разумеется, он во всех отношениях лучше Орфея. Он не поддастся. Он не обернётся. Коридор тянется за спиной, слишком длинный и тихий. Нить между ними безвольно провисла, нечитаемая. На одну предательскую секунду ему хочется натянуть её — просто чтобы убедиться. И тут аура Гарри касается края его магии. Сердце Тома отчаянно колотится, пока он мчится прямиком в подземелья. Гарри покорно плетётся следом, словно на невидимом поводке. Власть пьянит, дурманит. Какая разительная перемена по сравнению с прошлым разом, когда они проделали этот путь вместе, и Том, совершенно измотанный, просто рухнул на Грима. Удовлетворение поддерживает его на плаву, пока они спешат по коридорам. И хотя его Грим упрямо отказывается говорить, Том использует эту возможность, чтобы ещё немного прощупать Гарри. Грим на удивление сговорчив — если не считать его угрюмого нрава и подозрительных взглядов искоса. Он позволяет Тому провести серию всё более навязчивых диагностических заклинаний. Любопытно, что Гарри никак не реагирует на неприятные ощущения, не выказывая ни малейшего беспокойства. Более того, ему, кажется, даже знакомо давление магии Тома. Ещё больше озадачивает то, что Гарри не придал своей силе никакой прикладной формы. За всю ночь он не сотворил ни одного узнаваемого заклинания. Ни единой атаки. Он переполнен сырой, необузданной силой; его аура изливается плотными волнами жара и смятенных чувств — бездонный колодец потусторонней мощи, тяжело нависший в ночном воздухе. Он носит в себе силу, как человек, открыто идущий с клинком на поясе — тяжёлым, заметным, который невозможно игнорировать, — и ни разу не тянется к нему. Единственная магия, которую Гарри применяет осознанно, — это невидимость. Том убеждается в этом, когда Грим снова исчезает, а он всё ещё может сжать в кулаке клок жёсткой шерсти там, где только что был Гарри. Прямо как у Фестралов — возможно, это общая нить, связывающая созданий Смерти. На обратном пути Гарри ещё несколько раз прибегает к невидимости, но Том каждый раз просто призывает его к ноге. Ответная ярость вспыхивает так жарко, что на затылке у Тома проступает испарина. Он не ждёт нападения, но всё равно держит руку на палочке. На всякий случай. Когда они наконец добираются до входа в гостиную Слизерина, то сталкиваются с двумя отчётливыми проблемами. Первая — размер Гарри. Он ростом почти с сам дверной проём, что, безусловно, даёт преимущество в бою, но, к сожалению, из-за этого он попросту не может протиснуться внутрь. Гарри презрительно фыркает и всё равно пытается протиснуться. Ничего не выходит, хотя ему и удаётся намертво застрять. Его круп унизительно подёргивается. — Ты слишком большой, — услужливо замечает Том изнутри. Гарри ёрзает ещё несколько мгновений, прежде чем наконец обмякнуть, побеждённый. — Помощь нужна? — с усмешкой спрашивает Том. Уши Гарри дёргаются от явного разочарования, но он не возражает. Том с восторгом обнаруживает, что Гарри можно изменять в размере. Он уменьшает и Гарри, и его ошейник до размеров обычного волкодава. Всё ещё крупный пёс, ростом Тому по пояс, но вчетверо меньше своей изначальной высоты. Гарри тихо входит в общую гостиную и крутится на месте, осматривая себя в новом размере. Кажется, он доволен. Затем его глаза обводят комнату с любопытством, с интересом. Должно быть, он видит это пространство впервые, раз раньше не мог протиснуться в дверь. Том тихо фыркает. Он всегда задавался вопросом, почему Грим не появился во время его стычки с Эйвери и Ноттом на втором курсе. Он и представить не мог, что причина окажется столь нелепой. Вторая проблема, однако, куда серьёзнее. Когда они идут дальше, давление ауры Гарри не слабеет — силы её более чем достаточно, чтобы разбудить любого чувствительного к магии волшебника. И всё же, раз уж Гарри явно не собирается её применять, возможно, Том сможет убедить его её спрятать. Он резко останавливается, и Грим с растерянным взвизгом врезается ему в ногу. И бросает на него многострадальный взгляд. Том оборачивается с нарочито приятным выражением лица. — Я понимаю, ты, должно быть, зол на меня. Но прежде чем мы вернёмся в мою спальню, тебе придётся снова подавить свою ауру. Гарри смотрит на него пустым взглядом. Слишком пустым. Том моргает. — Твою силу Грима, — медленно повторяет он. Лоб Гарри хмурится, он ищуще оглядывается по сторонам. Том делает неопределённый жест в сторону Гарри, но морда Грима лишь сильнее морщится от замешательства. Том не может удержать короткий смешок, что пузырьками рвётся наружу. В своей абсурдности это почти подкупает. — Ты ведь не серьёзно. Ты не знал? Уши Гарри прижимаются к голове, он качает ею. Что ж, это, безусловно, объясняет отсутствие у Гарри сфокусированной магии. Если бы он знал о своей силе, если бы мог владеть хотя бы её долей, эта ночь закончилась бы совсем иначе — гораздо хуже для Тома. Это неведение лишь укрепляет первоначальные подозрения Тома. И манерами, и повадками Гарри не похож ни на одно «создание», которое Тому доводилось видеть. Его неловкость наводит на мысль, что его сущность Грима неестественна — приобретённая, а не врождённая. К счастью, его невидимость, должно быть, сдерживает ауру. Иначе Гарри давно бы поймали. Том хмурится, разглядывая своего Грима. Сейчас Гарри выглядит как обычный пёс. Но его ауру — её тревожный жар и первобытный ужас — невозможно не заметить, она словно высокий, неумолкающий звон в ушах. Если Гарри не может её отключить, Тому будет затруднительно экспериментировать с силами Грима, не рискуя быть раскрытым. Отдел Тайн с превеликой радостью будет ковыряться в нём до конца его дней. Весьма непривлекательный конец, особенно после всех усилий, что Том потратил, чтобы надеть на него ошейник. — Должен быть способ её контролировать, — решает Том. То, как Гарри склоняет голову, выглядит глубоко осуждающим. Тому не нужна легилименция, чтобы прочитать ответ: «И как именно я, по-твоему, должен это сделать?» — Я тебя проинструктирую. Уши Гарри с явным интересом навостряются, и Том продолжает: — Закрой глаза и представь. Чёрная мантия вздымается вокруг тебя диким вихрем, могучая и сильная. Найди края, сожми их покрепче и запахни. Гарри выпрямляется и повинуется, его внимание устремляется внутрь. После нескольких долгих мгновений он раздражённо рычит. — Полагаю, не всем дано быть гениями, — криво усмехается Том. Гарри глухо рычит, но не открывает глаз, и складка на его лбу становится глубже — он раздосадован, но не намерен сдаваться. Это чистое упрямство заставляет Тома улыбнуться. Гарри бы вписался в Гриффиндор как влитой. Пока он ждёт, он размышляет о необычном, но крайне захватывающем повороте в своей судьбе этой ночью. После многих лет усилий, точности и терпения он наконец-то поймал Грима. Провал Чар Подчинения — досадная помеха, но это лишь меняет расклад в их игре. Заметать следы — ремесло, в котором у него было достаточно времени, чтобы достичь совершенства. Он надавливает своей магией на контур ауры Гарри, восхищаясь её мощным сопротивлением. Столько нераскрытого потенциала, ждущего своего часа. И ключ к этому — держать Гарри рядом. При правильном подходе Гарри всё равно будет плясать под его дудку. Осторожное терпение всегда вознаграждается. Тайны, скрывающиеся за Гримом, со временем раскроются, но один вопрос горит ярче остальных. Почему именно Том? Ему не терпится это выяснить. Они застывают в гостиной, час становится всё позднее, луна поднимается высоко в чернильное небо. Словно нечто огромное сворачивается внутрь себя, воздух постепенно разрежается. Ночная прохлада ложится на кожу Тома. Хоть Гарри и не произносит ни слова, удар хвоста выдаёт его триумф. — Может, на тебя ещё есть надежда, — дразнит Том. Когда они незамеченными прокрадываются обратно в спальню, напряжение Тома медленно уходит. И только когда он скользит под простыни, шальная мысль бьёт его, как молния, и по нервам с шипением пробегает острое, болезненное озарение. Пульс взлетает так быстро, что голова идёт кругом. Сегодня он мог бы создать Хоркрукс. Первая возможность победить смерть, и он её упустил. Он крепко сжимает простыни, делая короткие, поверхностные вдохи. Шлёп. Холодный влажный нос трётся о его руку. Том опускает взгляд и видит, что его Грим запрыгнул на кровать и уложил тяжёлую голову ему на живот. Смертельно-зелёные глаза неземным светом горят в темноте. Они буравят его, не моргая. — Я тебе что, подушка? — ворчит Том. Гарри издаёт долгий вздох, обдавая лицо Тома теплом, но не двигается. Том выдерживает его взгляд и замедляет дыхание, пока оно не совпадёт со спокойным, ровным ритмом Гарри. Паника отступает. Так было даже к лучшему. Ритуал создания Хоркрукса, по всем описаниям, мучителен. Одной лишь боли достаточно, чтобы свалить взрослого волшебника на несколько дней. И дело не только в том, что прототип ритуала Тома не был испытан и потенциально опасен, — у него не было готового вместилища. Его коробит от одной мысли, что бы он мог использовать для своей души. Что-то с тела Уоррен? Или, что ещё отвратительнее, что-то из ванной? Кусок мыла? Он фыркает от этой мысли. Глаза Гарри на мгновение распахиваются и снова смыкаются. Том запускает пальцы в тёплую шерсть Гарри и медитативно гладит его. Медленно, его разум расслабляется, обретая покой. Если бы он попробовал сегодня, и его бы обнаружили, это был бы конец его пребывания в Хогвартсе. Лёгкий билет в один конец до Азкабана. И что ещё хуже, если бы Гарри пришёл позже и застал его посреди тёмного, запретного ритуала, ослабленного и чрезвычайно уязвимого… Том не питал иллюзий насчёт того, что сделал бы Грим. И некому было бы воскресить его из свежесозданного Хоркрукса, так что сегодня было бы два трупа. Угроза Гарри висит на нём, словно петля. Он вздрагивает от фантомного ощущения на шее. Ему нужен лучший… Нет, ему нужен идеальный план. Он найдёт лучшее из возможных вместилищ, разработает безупречный ритуал, и, самое главное, он скроет от Гарри всё до единой улики. Это займёт больше времени, но он не может позволить себе торопиться. Смерть мирно дремлет рядом с ним этой ночью. И он бы хотел, чтобы так и оставалось.

***

На следующее утро созывают общешкольное собрание. — Наша любимая Миртл Уоррен скончалась ночью, — ровным тоном объявляет Диппет. Он делает паузу, на лице скорбь, пока по Большому Залу прокатывается волна шёпота. — Мы начали расследование. Кроме того, сколь бы необычно это ни было, её призрак остался с нами в Хогвартсе. Ледяной страх полоснул Тома по спине, словно плеть. — Я знаю, эта новость для многих стала шоком. Для меня — уж точно, — Диппет промокает уголки глаз платком. — Прошу вас, будьте добры друг к другу в эти смутные времена. И, пожалуйста, не досаждайте мисс Уоррен, пока она осваивается в своей новой жизни. По счастью, она почти ничего не помнит о ночи своей смерти. Облегчение накатывает мгновенно. Том борется с желанием обмякнуть. — Надеюсь, это принесёт вам хоть какое-то утешение, — говорит Диппет. Да, куда большее, чем этот старый дурак может себе вообразить. — Все ученики, желающие получить психологическую помощь, могут обратиться в больничное крыло вместо следующего урока. Спасибо. На этом всё.

***

В последующие дни атмосфера в Хогвартсе накаляется. Экзистенциальный ужас оседает зловещим, дурным туманом. Предвестием тёмной бури, что зреет на горизонте. Тома изводит странная паранойя. Совершенно нелепый страх, что смерть Уоррен оставила на его душе несмываемое пятно. Если кто-нибудь взглянет на него слишком пристально, то непременно увидит. Он тщательно лепит умиротворяющее, подобающее смутным временам выражение лица, но иррациональная часть его разума всё ещё вопит. Неожиданно помогает постоянное присутствие Гарри. Всякий раз, когда паранойя становится невыносимой, он мысленно нащупывает нить, связывающую его с ошейником. Неизменное напоминание. Ключ ко всему — контроль. С каждым днём тревога слабеет. Помогает и то, что призрак Уоррен оказывается превосходным сдерживающим фактором для живых, включая любых горе-сыщиков. Она денно и нощно оплакивает свою горькую судьбу, и теперь коридор второго этажа все обходят десятой дорогой. Есть в этом некая счастливая случайность — Тайную Комнату охраняет её собственная жертва. Том размышляет об этом, прижавшись к Гарри одним вечером, и его это по-тихому забавляет. — Нелепость, — бормочет он. — Можешь себе представить — помогать собственному убийце? Гарри пинает его в живот.

***

Из Гарри получается интригующий сосед. Он смиряется со своей участью — носить ошейник и быть привязанным к Тому — на удивление безропотно. Большую часть времени он предпочитает лениво валяться, не спуская с Тома внимательного глаза (или уха), и Том в ответ изучает его. Гарри весьма неразговорчив, но Том многое может узнать и через простое наблюдение. К примеру, Грим на удивление проницателен. Он плавно погружается в невидимость всякий раз, когда поблизости оказываются другие — обладая каким-то сверхъестественным чутьём. То ли по запаху, то ли по острому инстинкту, но Гарри так ни разу и не заметили. Хотя Грим и не причиняет Тому вреда, он определённо не боится выказывать своё недовольство. Когда они остаются одни, а это случается часто, Гарри не гнушается клацать челюстями или покусывать Тома за пятки, понукая его то туда, то сюда. Даже в уменьшенном виде Том не может не замечать зловещей остроты каждого клыка и когтя. Гарри с лёгкостью мог бы разорвать плоть в клочья и освободиться ценой смерти Тома, но никогда этого не делает. Том гадает, сдерживается ли Гарри по своей воле или его вынуждает какой-то неведомый контракт или сделка. Когда он спрашивает об этом Грима, то в ответ получает лишь безмолвный яростный взгляд. Упрямый и гордый, Гарри так и не проронил ни слова с той ночи. Но Том всё равно с ним болтает. Когда они остаются одни, Том часто бормочет себе под нос, ровно настолько громко, чтобы уловил чуткий слух Грима. Придаёт уверенности осознание, что кто-то слушает, даже если никогда не отвечает. Так что Том отпускает ехидные замечания о самых избалованных учениках Хогвартса, жалуется на несправедливое отношение Дамблдора и иногда, чаще всего после Трансфигурации, в деталях описывает жестокие, кровавые фантазии о том, как он свершит свою месть. — Я бы никогда, конечно, — добавляет он. Гарри в ответ фыркает, и в глазах его пляшут искорки явного недоверия. На лице Тома сама собой расцветает яркая улыбка. Сомнения Гарри вполне заслуженны. Том, вероятно, сделал бы всё это, если бы думал, что ему это сойдёт с рук. Любопытно, как легко его Грим видит его насквозь. К тому же, это первая реакция, которой ему удалось добиться, и он жаждет большего. Он начинает комментировать происходящее гораздо чаще. Поначалу странно быть настолько несдержанным, но настойчивость приносит свои плоды. Шли дни, весна согревала землю, и Гарри смягчался. Всё больше и больше реакций проступало наружу. Теперь Том может уловить, когда Грим забавляется (короткое фырканье), или язвительно не одобряет (хлещет хвостом), или даже когда он по-настоящему расстроен (покусывает мантию Тома). Том, конечно, предпочёл бы настоящий разговор. Он предлагает бесчисленные сделки, даже составляет наброски нескольких пари в обмен на то, чтобы Гарри нарушил молчание. Ничего не помогает. Том понимает, почему Гарри не спешит сдаваться. Возможно, это последний островок контроля, который у Гарри остался над Томом. Ещё одно открытие Тома — Грим привык к голоду. В уменьшенном виде его худоба бросается в глаза — даже слишком. В Большом Зале Том подкармливает Гарри искусно спрятанными объедками. Еды немного, почти наверняка меньше, чем нужно Гарри. Шкура туго обтягивает кости, и он вылизывает руку Тома до последней крошки — оба признака выдают долгие годы недоедания. Но Гарри принимает то, что ему дают, безропотно. Достаточно самоотверженный, а может, просто достаточно глупый, чтобы молча всё сносить. Когда Том спрашивает, не хочет ли он ещё еды, живот Грима отвечает за него восторженным урчанием. Это вырывает у Тома смешок, отчего Гарри смущённо прижимает уши. Что за непостижимое создание. Отвергает любые доводы, упрям до абсурда, и всё же предпочитает оставаться рядом с Томом, почти не жалуясь. Откровенно говоря, Гарри больше похож на репей, прицепившийся к мантии, чем на ужасное предзнаменование смерти. Поэтому несколько раз в неделю, убедившись, что в спальне несколько часов никого не будет, Том приносит дополнительный поднос с едой. Домовые эльфы, как всегда в восторге от его особых просьб, доверху набивают поднос богатым выбором мяса. Гарри с благодарностью набрасывается на еду. Насыщенный запах второго ужина часто витает в комнате до самой ночи. Хотя Гарри более-менее смирился со своей новой жизнью, он не отказывает себе в мелкой мести. Нигде это не проявляется так явно, как в его манере нагло отвоёвывать себе всю кровать. Тома даже несколько раз сталкивают, и он с испуганным вздохом глухо падает на пол. Кошмары Гарри часто заканчиваются жёсткой лапой в рёбра, но в первый раз, когда Том оказывается на полу, он замечает его ярко-зелёные глаза. Тот совершенно не спит, а в глазах его светится явное веселье. Все попытки заклясть Гарри и загнать его под кровать проваливаются. Несмотря на идеальную невидимость и осторожные манёвры, соседи Тома по комнате в конце концов понимают, что среди них что-то живёт. Доказать они, конечно, ничего не могут, и их растущая тревога забавляет Тома. Каждый день лишь пополняет растущую коллекцию наблюдений, подтверждающих первоначальное подозрение Тома: Гарри, должно быть, когда-то был человеком. Есть пара особенно нелепых наблюдений. Первое: по утрам зверь особенно ворчлив. Похоже, из него так себе утренний Грим. Вдобавок к этому, личный запас кофейных зёрен Тома истощается быстрее, чем положено. Поначалу он подозревает Нотта — уж больно тот любит холодный кофе. Он накладывает на мешок с кофе незаметное проклятие. Слишком искусное, чтобы кто-то уровня Нотта его заметил, и всё же мешок так и не взрывается. Второе: Гарри демонстративно исчезает всякий раз, когда Том раздевается. Во время каждого душа и смены одежды, даже если это быстрое переодевание днём, Гарри нигде не видно. Он проскальзывает обратно в комнату через несколько мгновений после того, как Том оделся, с видом небрежного безразличия. У настоящего Грима ведь не было бы чувства скромности? Постепенно у них вырабатывается свой странный ритм жизни. Дни проходят на удивление легко. Том даже ловит себя на том, что с нетерпением ждёт ночи. Несмотря на пустяковые неудобства совместного проживания со сварливым зверем, приятно не быть одному. Помогает и то, что Гарри, даже без своей ауры, производит более чем достаточно тепла, чтобы постель оставалась уютной в зимнюю стужу. В тихие ночи, когда Гарри дремлет спокойно и глубоко, Том спит так крепко, как никогда прежде.

***

Они часами сидят в библиотеке. У него есть свой укромный, тёмный альков. Когда Альфард не навязывается, как сегодня, Гарри может без опаски свернуться калачиком у его стула. Как и всегда, Гарри, казалось, смертельно скучал, положив голову на лапы и время от времени тяжело вздыхая. По доброй воле Том бы не стал часами просиживать в дальних стеллажах, но после событий в Тайной Комнате его погоня за бессмертием временно отошла на второй план. Теперь он был слишком поглощён поисками своей семьи. Том срывает с полок ещё несколько фолиантов — каждый об истории малоизвестных чистокровных родов. Во многих из них подробно описывается падение рода Гонтов. Подобно многим древним родам, его предки часто вступали в кровосмесительные браки в глупой попытке сохранить чистоту крови и пожинали многочисленные горькие плоды. Род Гонтов страдал от появления сквибов и был поражён хроническими заболеваниями крови. Некоторые из предков Тома даже рождались с уродствами, напоминающими габсбургскую челюсть. Обнищавшие, погрязшие в инцесте и совершенно безумные. Тома передёргивает при виде разрозненных портретов его семьи. Впервые в жизни он по-настоящему ценит вклад своего отца — пусть и маггла — как в своё здравомыслие, так и в линию подбородка. Спустя почти час ночных бдений он изучает очередной фолиант. Как и ожидалось, основное внимание в нём уделяется блистательным свершениям Гонтов в Средние века. Однако, в отличие от других хроник, здесь он замечает несколько скупых строк о последних выживших представителях рода. Он выпрямляется, чтобы вчитаться повнимательнее. Два имени, датированные рубежом веков, менее пятидесяти лет назад. Меропа и Морфин Гонты. Дети Марволо Гонта. Желудок ухает вниз. Марволо… Он торопливо читает дальше. Из двоих детей Меропа родилась почти без магии; практически сквиб. Становится не по себе, но даты не оставляют сомнений в том, кто она. Он уставился на страницу. «Морфин Гонт — род. 1898». — У меня есть дядя, — произносит он, странно задыхаясь. Уши Гарри навостряются. Он встаёт, решительно отряхивается, а затем тянется носом, чтобы заглянуть в книгу Тома. Том всегда предполагал, что где-то у него есть живые родственники, но узнать настоящее имя, обрести реального человека, с которым можно встретиться… Это нисколько не похоже на его отвлечённые детские размышления. Запись заканчивается последним известным местом жительства Марволо Гонта: небольшое поместье в Литтл-Хэнглтоне. От приюта Вула туда меньше чем полдня пути. Том откидывается назад — стул на мгновение качнулся на двух ножках. — Марволо Гонт… — задумчиво тянет он. Внезапная мысль поражает его. Он подаётся вперёд, ножки стула стукаются об пол. — Гарри, у меня есть дом в волшебном мире. Когда Том оборачивается, чтобы посмотреть на своего Грима, он замечает, что Гарри странно замер. Том разглядывает его внимательнее. Впервые Гарри показался слабым. — У тебя есть семья? — спрашивает Том нарочито холодным тоном. Гарри моргает и отшатывается с тихим, жалобным скулежом. И это тоже — впервые. Том протягивает руку, скорее из любопытства, чем из доброты, и мягко кладёт ладонь на макушку Гарри. Вид у Гарри противоречивый, словно он хочет отстраниться, но замирает под мягкими, успокаивающими поглаживаниями. — Я мог бы стать твоей семьёй, — предлагает Том. — Только скажи слово. Гарри смотрит на Тома, его ярко-зелёные глаза не мигают. Ему не по себе. Том не может понять, почему. Семья — это связь, источник силы, наследие и возможность взаимной выгоды. Гарри мог бы быть так полезен, если бы только подпустил его к себе. Он снова поворачивается к книге. Литтл-Хэнглтон. Впервые ему есть чего ждать этим летом.

***

Грядущая буря наконец разразилась за ужином, в ничем не примечательный вторник. Диппет дважды стукнул по своему серебряному кубку, и гул голосов в Большом Зале утих. Он поднялся, чтобы обратиться к школе. — Как всем вам известно, в этом году мы лишились юной, одарённой волшебницы. Несмотря на тщательное и неустанное расследование, нам так и не удалось установить причину, — под столом беспокойно зашевелился Гарри. Он невидим, но Том чувствует, как в волнении хлещет его хвост. Диппет продолжал: — Учитывая обстоятельства, Попечительский Совет постановил закрыть школу на предстоящий осенний семестр. По залу прокатился гневный ропот. Тома качнуло, и он изо всех сил боролся с желанием выказать свой ужас. Немыслимо. Он окажется заперт в приюте Вула дольше, чем на одно лишь лето. Приказ Попечительского Совета непререкаем; даже Директор обязан ему подчиниться. Вид у Диппета был искренне сокрушённый. Он откашлялся и продолжил: — Чтобы не срывать своевременный выпуск наших семикурсников, Отдел Магического Правопорядка опечатает территорию школы в конце семестра. Министерство направит особый отряд Ликвидаторов Заклятий и Авроров для полной проверки территории, пока причина смерти не будет установлена. Причина столь позднего закрытия была очевидна: у двоих членов Совета в этом году выпускались дети. Праведный гнев шевелился в груди Тома, словно свернувшаяся в клубок змея. Волшебное общество, со всей его магией, было далеко не застраховано от коррупции и некомпетентности. Если бы Том и впрямь спустил с цепи своего Василиска, к лету погибли бы десятки. Возможно, стоило скормить ей только детей членов Совета. — Будьте уверены, — говорит Директор, — мы возобновим занятия, как только это станет возможным. Он снова сел на своё место. Зал взорвался шквалом возбуждённых голосов. Том заставил себя дышать, успокаивая истрёпанные нервы. Если найдётся разумное объяснение смерти Уоррен, Хогвартс откроется, как и было запланировано. Всё просто. В Хогвартсе полно учеников, чьего отсутствия никто и не заметит. У его ног тревога Гарри резко взмывает вверх. Воздух становится ощутимо теплее, словно под стол сунули жаровню. Том решительно тычет в Гарри ногой. Невидимость Гарри даёт сбой, и в воздухе проступает верхняя часть его головы. Том свирепо смотрит на него сверху вниз. На поверхности сознания Гарри бурлили эмоции. Недовольство, конечно, но глубже, под ним, крылось нечто большее. Страх. Другие слизеринцы вокруг нервно гудели, поглощённые собственными тревогами. Том как бы невзначай уронил салфетку и наклонился, чтобы её поднять. — Перестань суетиться, — быстро бормочет он. — Следи за аурой. «Если собрался кого-то подставить, даже не думай». Том едва не закатил глаза. Ну конечно, эта глупая шавка нарушила свой обет молчания именно из-за этого. Гарри и его сердобольность. Гарри, должно быть, принял его молчание за отказ и недовольно вцепился ему в руку, вонзая зубы в мантию. — Странно сегодня тепло, — мягко замечает Альфард. Том пытается незаметно стряхнуть с себя Гарри, но челюсти того сжимаются лишь крепче. — Весьма, — ровным тоном отвечает он. Альфард что-то мыкнул в ответ и снова принялся за жаркое. Если аура Гарри просочится ещё хоть немного, она привлечёт куда больше внимания. Опасно. Сердце Тома заколотилось. Он был в ярости от того, на какой немыслимо глупый риск пошёл Гарри, чтобы доказать свою правоту. — Я всё улажу, — шепчет Том. Гарри смотрит на него на мгновение дольше, чем нужно. «Я серьёзно, Том». Наконец он снова растворился в невидимости, и неестественный жар спал.

***

На следующий день Том ловит себя на размышлениях в скучные моменты, которыми изобилует любой урок. Его любопытство гложет, подбираясь к самому краю требования Гарри. Подставить кого-то другого — решение очевидное и эффективное, но… можно ли найти выход, никого не подставляя? Поблагодарит ли его Гарри? Будет ли он доволен? Это было по-детски наивное любопытство, но оно не отпускало его весь день. Снова и снова он прокручивал задачу в голове, сводя её к двум простым требованиям. Перевести стрелки. Никаких подстав. Пока он переходит из класса в класс, эти ограничения сталкиваются и извиваются в его сознании. Такого пузырящегося восторга он не испытывал с тех самых пор, как заканчивал работу над дизайном ошейника. И вот, прямо перед ужином, они с шоком укладываются на место, с визгом тормозя у поистине ужасного вывода. Том замер посреди коридора. Ученики обтекали его, лишь мельком взглянув. Эгоистичная, алчная часть его души бунтует против этой идеи. Он не хочет ничем жертвовать, и уж тем более своим Василиском. Он снова обдумывает вывод. С оттенком азарта идея поднимается на ноги и кристаллизуется в цельный план. Он может получить гораздо больше. Салазар. Как разумно. Это принесёт ему славу, доблесть и место в заголовках газет. Он станет неуязвим для критики. Никто не посмеет заподозрить в нём кого-то, кроме доблестного поборника справедливости. План не только защитит его тайну, но и окажется бесценным для его репутации. И самое главное — никого не придётся подставлять. Том выдохнул и снова зашагал по коридору. Ему понадобится помощь. Ни для кого не секрет, что Слизерин приютил многих, кто по-прежнему предан делу своего основателя. Он может их использовать. Благородные наследники факультета Слизерин могут быть изнеженными сопляками, но их всю жизнь обучали искусству уклоняться от пристального внимания не тех людей — и они, по крайней мере, способны распознать истинную силу, когда увидят её. Слухи о причастности Тома к смерти Уоррен поднимут его авторитет среди самых могущественных Тёмных семей. Если он заставит Альфарда распустить их, они дойдут до нужных учеников — и при этом никогда не доберутся до ушей Дамблдора. Если ему удастся убедить Альфарда стать его первым последователем, остальные подчинятся.

***

Экзамены СОВ неумолимо приближаются. Даже Альфард начал прикладывать к учёбе больше усилий. Когда Том указал на бросающееся в глаза отсутствие новых девиц, виснущих на руке Альфарда, тот лишь рассмеялся. — Что-то ты много внимания уделяешь моим развлечениям, а? — Я много чему уделяю внимание, — язвительно парировал Том, — а ты никогда не был усердным учеником. — Что ж, Блэку не пристало проваливаться. Это было бы слишком неотёсанно. Нет. В этот раз я мечу на чистое «Удовлетворительно» по всем предметам. Так что Том без труда находит Альфарда за столиком в тихом уголке библиотеки. Альфард поднимает взгляд, когда он подходит. — Добрый вечер, — приветствует тот. Том молча присоединяется к нему, выкладывая свои фолианты. Гарри, невидимый, но ощутимый как тёплое присутствие, сворачивается калачиком под столом между ними. Альфард, разумеется, это замечает — его взгляд метнулся вниз, — но не комментирует. Вскоре библиотека почти пустеет. Том накладывает тонкие Чары Приватности, чтобы изолировать их разговор. Их окутывает пузырь, который едва заметно мерцает, а затем тает. Альфард с любопытством окидывает взглядом чары. — Хочешь чем-то поделиться? — Да. Я хочу, чтобы ты знал: это я убил Уоррен, — без обиняков заявляет Том. Брови Альфарда взлетели вверх. Гарри дёрнулся, но остался лежать у их ног. — Я потрясён. Бедная девочка, — машинально произносит Альфард. Потрясённым он не выглядит. Он поджимает губы и скрупулёзно отмечает место в учебнике по травологии, прежде чем отложить его в сторону. — Почему ты решил рассказать мне? — Потому что я хочу, чтобы ты помог контролировать повествование. Альфард откидывается на спинку стула и скрещивает ноги, явно заинтригованный. — И что же это за повествование? — Я хочу, чтобы ты поделился этим знанием с теми, кто отнесётся с сочувствием. Расскажи им или намекни. Любым способом, который сочтёшь наиболее целесообразным, чтобы укрепить мою репутацию среди семей и дать понять, что я буду им союзником. — Надо же, Том… Это что, начало твоего плана по захвату мира, каким мы его знаем? Куда больше, чем Альфард мог себе представить. — Ты поможешь мне? — спрашивает Том вместо ответа. Альфард с минуту молча наблюдает за Томом. Оба знают, что просьба Тома искренняя, но Том чувствует, что Альфард анализирует его позицию. — Почему ты просишь об этом меня? — парирует Альфард. Открытая речь заставляет Тома чувствовать себя уязвимым, но он знает: чтобы убедить Альфарда, это необходимо. — У тебя лучше отношения с остальными на нашем факультете, — признаёт он, скрывая дискомфорт за ровным тоном. — Сколько бы ты ни притворялся бесполезным отпрыском, Альфард, я знаю, что ты можешь быть деликатен, когда действительно этого хочешь. — Как жестоко с твоей стороны, Том, — с притворным презрением отвечает Альфард. — Ты что, собрался загнать меня до смерти? — очевидно, признание Тома обрадовало его куда больше, чем обеспокоило. — Да. Более того, я думаю, ты бы оскорбился, если бы я попросил о чём-то меньшем. Альфарда словно обожгло. Беззаботная маска наконец сползла с его лица, и он рассмеялся с неподдельным весельем. — Ты и впрямь нечто… — выражение его лица становится задумчивым. — Хорошо, давай на секунду сыграем в твою игру. Итак, ты убил Миртл Уоррен. Безусловно, сильный ход, если хочешь заявить о себе, но, должен признаться, я слегка озадачен твоими мотивами. Не могу представить, чтобы ты верил во всю эту гниль о чистокровном превосходстве. Неужели ты пошёл на убийство из ненависти к очередной грязнокровке? Том не смог сдержать гримасу. Пусть это его больше и не касалось, он всей душой ненавидел этот термин. — Я не грязнокровка. — О? Том игнорирует очевидный вопрос Альфарда и продолжает: — И я буду отстаивать дело чистокровных ровно до тех пор, пока это будет мне полезно. Альфард вздыхает, а затем наклоняется и берёт Тома за руку. Том опускает взгляд и обнаруживает, что его ладонь, незаметно для него самого, сжалась в кулак до побелевших костяшек. Альфард касается места, где раньше был аргентумный ошейник. Там до сих пор осталась полоска кожи, чуть бледнее остальной. — По правде говоря, мне как раз труднее было поверить, что ты не из волшебного рода. В тебе столько необузданной силы. Уму непостижимо. А ещё ты настолько лучше всех в этой школьной грызне, что мой отец каждый Йоль разражается пьяными тирадами. — Должно быть, тебе это нравится. Альфард смеётся, кивая. — То ещё зрелище. Он становится краснее любого гриффиндорца. — Не собираешься выпытывать подробности о моём происхождении? — Что ж, у меня есть кое-какие догадки, но давить на тебя было бы грубо. Но ты знал? На старших курсах ходит тотализатор нелепых размеров на тему того, не бастард ли ты Блэков. Я вот вечно гадал, не трахнул ли я своего кузена. Альфард внимательно наблюдал за Томом, словно ожидая отвращения, но тот лишь приподнял бровь. Учитывая наклонности Гонтов, судить Альфарда — всё равно что накидывать петлю и на собственную шею. — Вряд ли первый, — криво усмехается Том. — Меня пугает, — понизив голос, говорит Альфард, — насколько сильно ты мне нравишься. Не думаю, что смог бы тебе в чём-то отказать, — в его глазах светится доверие и глупая толика нежности. Он продолжает, бормоча: — Если честно, я польщён, что ты пришёл ко мне. Том медленно выдохнул, не осознавая, что задерживал дыхание. Он не знал, когда ответы Альфарда стали для него важны, но обнаружил, что его затянувшееся нежелание делиться тайной тает на глазах. Он не станет доверять так просто, но лишь глупец попытается завоевать мир в одиночку. Гарри уже на его стороне. Найдётся место и для других. Том укрепляет свою решимость. — Я нашёл Тайную Комнату и открыл её. Альфард резко вдыхает, быстро осознавая смысл сказанного. — Ты — Наследник Слизерина? — Именно. — Мерлин всемогущий, это… Ох, — губы Альфарда кривятся. — Ты натравил на неё его чудовище? — Да, — признаёт Том. Он не может не испытывать удовольствия от проницательности Альфарда. Из того выйдет очень сильная фигура на его доске. — Слизерин оставил Василиска в недрах Хогвартса, и я могу управлять ею с помощью Парселтанга. Это она убила Уоррен. — Это тоже часть того, чем ты хочешь, чтобы я поделился? Что ты намерен продолжить его наследие? Том решительно качает головой. — Не совсем. Пока я хочу лишь распространить весть о моей причастности к её смерти. Что до наследия Слизерина, то, откровенно говоря, превосходство крови — это фарс. Полезный рычаг, и не более. Сила — лишь в магии. Кровь может породить талант, да, но многие благородные семьи не произвели на свет ничего, кроме постыдной посредственности. Мы с тобой оба были тому свидетелями, и не раз. Альфард слушал с нарочито нейтральным выражением лица, хотя в его глазах блестел скрытый интерес. Том продолжал напирать. — Несмотря на неравные стартовые условия, достаточно талантливые магглорожденные всё ещё могут внести свой вклад в наше общество. Тёмные семьи будут верить во что им вздумается, как только я раскрою своё происхождение, но я не планирую публично примыкать к какой-либо стороне. — То есть ты намерен поставить власть превыше всего? — А ты разве нет? Тебе не надоело просто плыть по течению? — бросает вызов Том. Гарри беспокойно шевелится под столом. Том решительно тычет его ногой в ребра. Не время для его дерзости. — Это лёгкая жизнь, — легко отвечает Альфард. — Ты не боишься, что просишь слишком больших перемен? — Прошу? Я буду их требовать. Твоё мнимое отсутствие амбиций меня не обманет, — Том смотрит в глаза Альфарду не мигая, словно вызывая его на поединок. Он читает в глазах Альфарда бурление восторга и страха — потому что впервые в жизни тот наконец-то почувствовал, что его видят. — Ты не был бы в Слизерине, будь ты и впрямь так прост. Несмотря на твой талант, ты не наследник титула Лорда Блэка. Может, ты и не хочешь его настолько, чтобы отнять у своего кузена, но никто даже не верит, что ты на это способен. Должно быть, досадно, когда все относятся к тебе так легкомысленно, не так ли? — Полагаю, — с неохотой уступает Альфард. — Но быть недооценённым удобно. — И ты будешь доволен, так удобно растворившись в истории? — Ты предлагаешь это изменить? — Помоги мне, и это станет неизбежностью. Альфард подпирает голову рукой и мягко улыбается. — Пытаешься меня очаровать, Том? Я и так скажу тебе «да», когда бы ты ни попросил. — А если не попрошу? Ты всё равно пойдёшь за мной, даже если я никогда не посмотрю в твою сторону? Яркий свет обожания в глазах Альфарда не меркнет. — Конечно. Разве может быть честь выше, чем стоять рядом с будущим Лордом Слизерином? Том безуспешно пытается проигнорировать болезненный спазм в сердце, ненавидя, как легко подобные чувства ускользают из-под его контроля. — Я не стану тебя благодарить, — предупреждает он. Альфард коротко смеётся. — Я бы и не ждал. Это не одолжение, Том. Это сделка. Взамен ты должен показать мне своё будущее. Я хочу увидеть, как оно станет реальностью. Будущее Тома Риддла. Гарри заёрзал у ног Тома, явно встревоженный их разговором. Том обнаружил, что верит Альфарду. Комок эмоций подкатил к горлу, такой же, как и тогда, когда Том каждое утро находил Гарри всё ещё дремлющим рядом. Это даёт опору; странное явление, которое каждый раз ощущается по-новому. — Ты присягнёшь на верность Наследнику Слизерина? — Не его Наследнику, — возражает Альфард. — Тебе. Том откинулся на спинку стула, наконец удовлетворённый. Комендантский час уже наступил, так что последние запоздалые посетители покинули библиотеку. — Хорошо. Тогда, полагаю, сегодня вечером тебе стоит с кое-кем познакомиться. Хвост Гарри нетерпеливо стучит по ботинку Тома, на этот раз с неприкрытым раздражением. Том не может сдержать смешок. — Надеюсь, не с Василиском, — говорит Альфард, широко раскрыв глаза. Губы Тома трогает лёгкая улыбка. — Не с Василиском. Это существо — моё. Он сейчас с нами, у наших ног. Челюсть Альфарда отвисла, его глаза метнулись к пустому пространству под столом. Гарри стряхнул с себя невидимость и мягко вышел из-под стола. При виде него в груди Тома разлилось тёплое чувство нежности. Пусть у него и не было уз подчинения, но Гарри всё равно повиновался. — Гарри, познакомься с Альфардом, — говорит он, всё ещё улыбаясь. — Что ж, это многое объясняет из того, что творилось в спальне, — несколько нервно смеётся Альфард. — Нотт убеждён, что у нас новый призрак. Альфард замер. Он не протянул руку сразу, как всегда настороженный и осторожный. — Могу я? — спрашивает он, взглянув на Тома. Том склоняет голову. Альфард медленно опустил руку, позволяя Гарри самому сократить расстояние. Когда Гарри ткнулся носом в его ладонь, Альфард осторожно почесал его за ушами. Гарри издал тихий звук. Гадкая ревность — колкая, непрошеная — поднялась из глубин души. Гарри поворачивает голову и бросает на Тома косой взгляд. «Можешь ему сказать… О, вау… Эти поглаживания хороши. Альфард мог бы преподать тебе пару уроков». Ревность Тома росла с пугающей настойчивостью. Он наблюдал ещё мгновение, пока это не стало невыносимо, и жестом подозвал Гарри к себе. Гарри забавно фыркнул, читая его, по общему признанию, прозрачные мотивы, но послушно подошёл. Том, борясь с подступающим к лицу жаром, сосредоточился на том, чтобы превзойти ласки Альфарда. — Гарри понимает человеческую речь, — объясняет Том, обеими руками неторопливо и уверенно массируя мягкие чёрные треугольники ушей Гарри. Гарри урчит глубже, издавая отчётливо довольный звук. — Но отвечать он может только мне. Он умён и весьма силён. Он спасал меня несколько раз. Можешь понять, насколько он незаменим. — Как давно ты его знаешь? — спрашивает Альфард, изумляясь тому, как Гарри тает под рукой Тома. — С раннего детства, — снисходительно отвечает Том. Гарри льнёт к его руке, закрыв глаза в блаженстве. Альфард задумчиво хмыкает. — Надеюсь, ты не поймёшь меня неправильно, Том, но это странным образом успокаивает — знать, что ты не был там один. Все эти годы. Том моргнул, как громом поражённый. Он никогда не думал об этом в таком ключе, но это была правда. Гарри всегда был рядом, когда Том больше всего в нём нуждался — без исключений. С того ясного утра в саду и до сегодняшнего дня Гарри был в жизни Тома очень, очень долго. Самый верный спутник Тома. Лучший друг человека.

***

По пути в спальню Гарри бесшумной тенью скользит рядом с Томом. Тот бросает взгляд на своего Грима и ловит его молчаливое наблюдение. «Тебе нравится Альфард», — в его голосе сквозит неподдельное удивление. — Да, — говорит Том. — Я не бессердечный, Гарри. «Порой так не скажешь», — язвит Гарри. Улыбка Тома не доходит до глаз. — Я, увы, всецело человек. «Ага. Знаю». Между ними проходит мгновение тишины. «Всё равно странно осознавать, что у тебя есть друзья». Том открывает рот, чтобы возразить, но слова застревают в горле, когда он понимает, что Гарри прав. После их разговора Том и впрямь считает Альфарда другом — или, по крайней мере, кем-то очень близким. Открытие слегка шокирует. Он всегда считал дружбу банальностью. — У меня есть ты, — отвечает он вместо этого, отгоняя неловкость. Гарри презрительно вскидывает голову. «Как же. Мы с тобой точно не друзья». И исчезает. Сбегает от правды, которую Том почувствовал под его словами. Том фыркает; против воли его охватывает веселье и нежность. Какой же никудышный лжец. Когда Том заканчивает умываться, Гарри лежит под простынями нескрываемым комком. Том забирается в постель и прижимается к нему. Тепло товарищества убаюкивает его.

***

Слух расходится быстро. Всего через несколько дней уже шепчутся по углам, что у красивого и умного старосты-пятикурсника Слизерина, возможно, и впрямь есть зубки. Лишь немногие избранные, в особенности отпрыски «Священных Двадцати Восьми», узнают всю полноту причастности Тома к безвременной кончине Уоррен. Лестрейндж и Гринграсс посматривают на него с осторожным интересом. Для леди из старинных Тёмных родов муж-убийца — рискованный, но потенциально выгодный вариант. А безжалостный любовник — и того лучше: полезен, как клинок, и удобен, как козёл отпущения. Эйвери и Нотт избегают его с удвоенным рвением. Результаты превзошли все ожидания Тома, и он был доволен, что доверился не зря. В конце концов, как Том и надеялся, старания Альфарда подцепили на крючок самую крупную рыбу в хогвартском пруду. Абраксаса Малфоя. После Чар юный наследник мешкает в коридоре. У него точёные черты лица, а его характерные платиновые волосы, собранные в свободный хвост набок, ниспадают на плечи. На периферии сознания покалывает лёгкий шлейф знакомой ауры Гарри — он всегда наблюдает. Обладая крупнейшим состоянием среди «Священных Двадцати Восьми», Малфои были тесно связаны с доктриной превосходства Слизерина. Они финансировали сочувствующих политиков, а остальных хоронили. Лорд Малфой хоть и не входил в Попечительский совет Хогвартса, ссылаясь на чрезмерную занятость, его золото там определённо было. Было до боли очевидно, на чьей стороне в тотализаторе был Малфой. Если Том правильно разыграет свои карты, этот слабый, избалованный Наследник может стать бесценным оружием. — Альфард, — легко приветствует Малфой. Альфард в знак приветствия кивает, но проходит мимо блондина и прислоняется к стене в нескольких шагах от них. Малфой повернулся к Тому с куда более холодным выражением. Сегодняшний разговор предстоял только между ними. — Здравствуй, Малфой, — легко бросает Том. Пока класс расходится, Малфой окидывает Тома взглядом, словно оценивая заново. Том ждёт с вежливой улыбкой. Ему не терпится увидеть первую подачу Малфоя. Коридор пустеет. — Риддл, — фыркнув, начинает Малфой. Любопытство лишь тонкой плёнкой покрывает его презрение, но сама готовность обратиться к Тому по имени — уже большая уступка, чем он когда-либо позволял себе прежде. — Альфард поделился довольно интересными новостями. Том склоняет голову набок, сохраняя нейтральную улыбку. — Что за вести? — О, не ходи вокруг да около, — Малфой отталкивается от стены и подходит ближе. — Скажи-ка, как ты её прикончил? Наверняка чем-то по-настоящему стоящим. Даже Профессора Флитвик и Дамблдор были в тупике, — кровожадные нотки в его голосе были плохо скрыты, а предубеждение сочилось из каждого слова. Так жаждал очистить мир от «нечистых». Прозрачен и до смешного прост в управлении. — Ты ведь очень любишь своего отца, не так ли, Малфой? — вместо ответа спрашивает Том, отбивая подачу. — Не игнорируй… Том холодно прерывает его: — Каждый завтрак ты с тревогой ёрзаешь на стуле. Одарит ли тебя сегодня твой благороднейший отец очередным письмом? Отчаянно ждёшь хоть крупицы отцовской гордости и восхищения. Это неподобающе. Для столь выдающейся родословной — отвратительно. Малфой онемел, разинув рот. Мало кто осмеливался говорить с ним в таком тоне, но, кажется, услышать подобное от Тома он удивился особенно. — Даже твой глубочайший страх, — продолжает Том, ухмыляясь шире, и в голосе его звучит веселье, — опорочить своё прославленное имя. Он парализует тебя. От наглого тона Тома лицо Малфоя вспыхнуло багрянцем ярости. — Заткнись! — рявкает он, сверкая глазами. — Да, у меня великое имя! А у тебя, с другой стороны… Скажи-ка, Том, где там эти твои Риддлы? — он вторгается в личное пространство Тома, нависая над ним. — Ах, точно. В грязи копошатся. В то время как моё наследие — наследие Малфоев — будет процветать веками после твоего последнего жалкого вздоха. Том не двигается с места. — А Слизерина? — Что?.. — Наследие Слизерина тоже будет процветать? Малфой отступает на полшага, его гнев угасает от бесстрастного ответа Тома. — Разумеется, будет! Какое наслаждение — иметь преимущество. Том наконец позволяет себе широкую улыбку. — Как чудесно, — говорит он с сухой иронией. — Значит, семья Малфоев будет жаждать служить Наследнику Слизерина. Малфой моргнул дважды. Затем взглянул на застывшее лицо Альфарда и побледнел. — Ты, должно быть, шутишь? — он выглядит совершенно ошарашенным. Альфард фыркает, явно наслаждаясь перепалкой за счёт своего друга. Шок Малфоя сменяется замешательством. — Ты — Наследник Слизерина? — Если это предел остроумия Малфоев, то, боюсь, твой род долго не процветёт. Беспомощный дурак. Я похож на шутника? Тебе смешно? Кровь отхлынула от лица Малфоя. Он медленно качает головой. — Хорошо, — коротко бросает Том. — Я прощу твои прежние прегрешения, но с сегодняшнего дня ты будешь выказывать мне должное почтение. Осознание промелькнуло на лице Малфоя: отрицание, недоумение, затем — зарождающийся ужас. Его брови сошлись в тугую складку, пока мысли со скрипом ползли к выводу. — Если ты Наследник… — он кривит губы. — То есть… ты никак не можешь быть грязнокровкой. Губы Тома исказились от отвращения к этому мерзкому слову. Конечно, это осознание перевернуло бы мировоззрение Малфоя куда сильнее, чем то, чья кровь на самом деле текла в его жилах. — О, — продолжает Малфой, не замечая ничего вокруг, — Салазар, так ты не гряз… Ярость хлещет Тома, словно кнутом, и он отточенным движением выхватывает палочку. — Круцио. Малфой сгибается пополам с криком, корчась тугим клубком. Горячее удовлетворение затопляет Тома, пока идиот извивается на полу в визжащей агонии. Альфард морщится, но не вмешивается. Немедленно следует резкий рывок за рукав Тома — невидимые зубы впиваются в ткань с явным укором. Помеха. Когда он не снимает проклятие, рычание Гарри усиливается — достаточно громко, чтобы даже Альфард обеспокоенно оглянулся. Том сделал медленный, успокаивающий вдох и опустил палочку. Ладно. Он доказал свою правоту. Альфард отталкивается от стены, чтобы поднять дрожащего Малфоя на ноги. — Почтение, Малфой, — сухо отчитывает его Том. — Не заставляй меня повторять. Малфой что-то пробормотал, давясь от смешанного с растерянностью, дрожащего возмущения. Он открыл рот, чтобы выпалить очередную глупость, но — к счастью для него — Альфард проявил милосердие. Он прервал его прежде, чем тот успел договорить. — Абраксас, мой глупый друг, неужели мне нужно напоминать тебе, чтобы ты думал, прежде чем говорить? Лицо Малфоя сморщилось, он явно обдумывал свои следующие слова. Альфард, может, и спал со всеми подряд, но идиотом он никогда не был. Малфой выпрямился, чтобы встретиться с Томом лицом к лицу. — Докажи, — слабо требует он. Том окинул юношу оценивающим взглядом. Он с одобрением отметил, что Малфой всё же сумел вытащить палочку из мантии. Скорее от страха, чем от храбрости, но инстинкт тем не менее хороший. — Я мог бы убить тебя на месте, — шипит он. — Ты должен быть благодарен. Малфой отшатнулся от шипящих слов, его рука дрогнула. Том обезоружил его прежде, чем тот успел совершить ещё одну ошибку, и палочка бесполезно загремела по полу. Это было несложно, учитывая, что блондин едва держал её в руке. Малфой испуганно всхлипнул, его взгляд метнулся к упавшей палочке. — Достаточное доказательство, надеюсь, — замечает Том. Альфард подбирает палочку Малфоя с впечатлённым свистом. — Бессловесно? Мерлин, Том. Оставь хоть немного таланта для нас, остальных, а? Том фыркает. — И смотреть, как вы растратите его впустую? Пожалуй, нет. Он ждал какой-либо реакции от Малфоя, но тот лишь дрожал в безмолвном ужасе. Том разочарованно вздохнул. Что ж, тогда — к делу. — Я хочу, чтобы вы оба слушали внимательно, — ровным тоном начинает он. — Чудовище Слизерина спит под школой — Василиск. Это он убил Уоррен, — глаза Малфоя расширяются. Том продолжает: — К несчастью, одной жалкой смерти оказалось достаточно, чтобы всполошить наш Попечительский Совет. Хогвартс должен остаться открытым осенью, — говоря это, он лениво вращает палочкой. То, как Малфой настороженно следит за ней, доставляет ему огромное удовольствие. — Чтобы это обеспечить, я намерен «обнаружить» Василиска и свалить смерть на него. Затем, когда пришлют команду, чтобы его убить, я присоединюсь к ним и нанесу последний удар. Он впивается взглядом в Малфоя. — Ты понял? — спрашивает он. Малфой быстро закивал. Альфард недоверчиво хмыкает. — Ты готов убить своё наследие? — Если это необходимо, — подтверждает Том. — И именно поэтому я хотел поговорить с вами обоими. Я убью Василиска, но любому хорошему спектаклю нужны зрители. — Том Риддл, герой дня, — с усмешкой отвечает Альфард. — Герой Хогвартса, — с кривой улыбкой поправляет Том. — Думаешь, этого наконец хватит, чтобы твой отец помер, когда увидит это в газетах? — Ха! О, молю о пощаде. Моя жизнь станет куда сложнее, если он умрёт. Малфой переводил взгляд с одного на другого, пока продолжалась их перепалка, и его страх медленно таял. Он ёрзал, пытаясь обдумать свой следующий ход, а затем сделал успокаивающий вдох. Он встретил взгляд Тома куда увереннее. — Наследник Риддл, — обращается он гораздо вежливее. — Да, Малфой? — Какова твоя цель во всём этом? — твёрдо спрашивает блондин. Том видит в глазах Малфоя колодец решимости, укреплённый почти патологической гордостью. Возможно, он не такой уж и бесхребетный идиот, как думал Том. Его голос дрожит от едва заметного волнения, но он совладал с выражением лица и продолжает: — Это видение Слизерина? — он замолкает, сжимая края мантии, и плотно сжимает губы. — Или Гриндевальда? Взгляд Альфарда стал острым и заинтересованным. Том никогда прежде не вдавался в детали своих планов. Естественно, у Тома был хорошо продуманный ответ. Хоть он и не мог полностью отказаться от идеи превосходства крови, она не будет главной в его доверенном кругу — и Малфой станет сильным его дополнением. Его ненависть к «низшей» крови со временем можно будет направить в более полезное русло. — Мир, свободный от страха разоблачения, — легко отвечает он. — Мягкосердечным волшебникам нет места рядом со мной. Гриндевальд прав в одном. Магия не должна скрываться. Факультет Слизерина размяк от великолепия. Благородные дети вроде вас утопают в унаследованном богатстве, не понимая, что такое истинная власть, вопреки всему, в чём мир нам так долго отказывал. Мне не интересно вести за собой гниль. Я хочу власти. И предлагаю то же самое всем, кто мне подчинится. Ни больше, ни меньше. — А как же последняя воля Слизерина? — хмурится Малфой. — Скажи мне, Малфой. Убийство человека делает тебя могущественным? — Я… я не знаю, — заикается Малфой. — Да? — Неправильно, — отрезает Том. — Снежные бури убили тысячи людей. Они не могущественны. Власть требует намерения, — он взмахнул палочкой в сторону пола у ног Малфоя. Резко выкрикнул: «Редукто», и плитка разлетелась с яростным треском магии. Альфард вздрогнул от неожиданности. Малфой с криком отшатнулся назад. Пыль и обломки взметнулись в воздух, осыпаясь вниз мелким дождём. — Контроль, — с ухмылкой объясняет Том, — будь то страхом или любовью, полный контроль — вот истинная власть, — ещё один взмах палочки — и разбросанные обломки летят вспять, возвращаясь на место, пока камни снова не становятся целыми, словно их никогда и не трогали. — Это отвечает на твой вопрос, Малфой? Малфой облизывает губы и покорно кивает. — Да. Я понял, — он нервно разглаживает мантию. — Думаешь, сможешь победить Гриндевальда? — тихо спрашивает Альфард. — Если до этого дойдёт. Том задумчиво склоняет голову набок. — Да, — решает он. — Хотя надеюсь, что сначала он уберёт с дороги Дамблдора. Он не был настолько глуп, чтобы вообразить, будто сможет справиться с этим сегодня. За Гриндевальдом стояли десятилетия власти и целая армия, а у Тома — шестнадцать лет жизни и пара амбициозных школьников. Но однажды — со своими верующими, со своей силой — да. И если Гриндевальд и Дамблдор соизволят уничтожить друг друга за это время, он уж точно не станет жаловаться. Он фыркает и продолжает: — На данный момент я сосредоточен на том, что здесь — в Хогвартсе. — Хорошо! — выпаливает Малфой. — Я помогу. С Василиском. — Я и не ожидал ничего меньшего, — беспечно отвечает Том. Он поворачивается, чтобы в полной мере рассмотреть наследника Малфоев, и с удовольствием отмечает зарождающиеся ростки уважения в его глазах. Быстрая смена тона, учитывая все обстоятельства. — Как ты мне поможешь, Малфой? Объясни, и будь точен. Блондин вздрагивает под его расчётливым взглядом. — Пожалуйста. Просто Абраксас. — Абраксас, — позволяет Том. Он склоняет голову, побуждая его продолжать. — Я могу обеспечить присутствие нужных людей. Том согласно хмыкает. — Чем влиятельнее, тем лучше, — собственно, в этом и был смысл разговора с Малфоем. Сколько бы Том ни издевался над ним из-за этого, правда заключалась в том, что Лорд Малфой был довольно холоден к своему единственному сыну. Спасало лишь то, что Леди Малфой души не чаяла в сыне и умело манипулировала мужем. Хоть и окольными путями, но влияние на Абраксаса даст Тому доступ к огромным ресурсам. Абраксас склоняется в лёгком поклоне. — Будет сделано. Довольная улыбка появляется на лице Тома, пока он не замечает озорную ухмылку Альфарда. — Ты ему расскажешь? — О чём? — быстро и обеспокоенно спрашивает Абраксас. Легчайший завиток ауры Гарри коснулся Тома, тёплый и нетерпеливый. Он сразу же доверился Альфарду и, похоже, был рад познакомиться с этим нервным блондином. Его жажда человеческого общения была очевидна — то, чем Том пользовался в своих интересах. Но теперь этот факт отдавал горечью. Том — не единственный, кто может её утолить. После стольких лет слежки за ним Гарри, должно быть, знаком и с другими учениками. И Том может представить его предвкушение: наконец-то выйти из тени на свет, наконец-то быть увиденным. Собственнический узел в груди раздражал, и он подавил его. — Абраксас, познакомься с Гримом, — говорит Том со вздохом мученика. Невидимость соскальзывает с Гарри, словно вуаль. Он встряхивается, возбуждённо хлопая ушами. Его аргентумный ошейник блестит. Он всего в паре дюймов от Абраксаса. — Чёрт побери! — орёт Абраксас и отскакивает назад. — Откуда он взялся?! — Из ада, — ровно отвечает Том. — О боги, — вскрикивает Абраксас, бросаясь к Альфарду и протягивая руку к своей палочке. Альфард фыркает со смешком и ловким движением заставляет украденную палочку исчезнуть. — Альфард! — Удачи, Абраксас, — говорит Альфард, уносясь прочь. — Я слышал, он любит есть блондинов! Гарри с искренним презрением закатил глаза. «Вы оба ужасны». — А может, я говорю правду, — с хитрой улыбкой парирует Том. «Придурок». Абраксас замер на месте, не решаясь, броситься ли в погоню и тем самым повернуться к Гарри спиной. Гарри сделал обманный выпад. Том лишь шире ухмыльнулся, когда Малфой взвизгнул и бросился бежать в том же направлении, что и Альфард. Грим вздрогнул, издав низкое, рокочущее рычание. Беспокойство на миг укололо Тома, пока он не понял… Гарри смеялся. Странное тепло шевельнулось в груди Тома. Коридор казался полнее, несмотря на то, что остались лишь они вдвоём. Он моргнул и отогнал эту мысль. Вместо этого он положил руку на аргентумный ошейник. Чары были тёплыми. Гарри был упрям, но непоколебим — и всегда с Томом. Всего за несколько коротких недель Том почти забыл, каково это — быть по-настоящему одному. Умирают ли Гримы? В груди шевелится беспокойство. Он знает, не спрашивая, что Гарри никогда не ответит на этот вопрос. — Я снова открываю Комнату, — тихо замечает Том. — Ты остановишь меня? Гарри нехотя покачал головой. Том улыбается и продолжает: — Ты не думаешь, что я могу быть хорошим человеком… — Гарри фыркает с явным согласием, наглый, как всегда, — …но я докажу тебе это. А после у меня будет одна просьба. Гарри посмотрел на него искоса, настороженно и начеку. «Да неужели?» Губы Тома дёргаются от досады. Его в равной мере раздражает и будоражит то, как Гарри отказывается уступить хоть унцию вежливости. Вечно подозревает Тома в каких-то кознях. Ему до боли хочется вскрыть череп Гарри и заглянуть внутрь. Впрочем, любые просьбы придётся начинать с малого. Грудь сдавливает, жадность бунтует, впиваясь в рёбра. Он знает, что нужно начинать с малого, но с языка срывается: — Скажи мне, почему. Почему я? Уши Гарри дёрнулись, словно отгоняя невидимого комара. «Я не отвечу на это». Разочарование жалит, но Том знал, что в спешке перегнул палку. Он двигает желваками, обдумывая следующее предложение. Тайна состояния Гарри, возможно, менее взрывоопасна. Стоит попробовать. — Когда-то ты был человеком, — решительно говорит он. «Ты на следующий урок не опаздываешь?» — мысленно спрашивает Гарри. — Не пытайся увернуться. Я знаю. При виде целеустремлённого взгляда Тома Гарри вздыхает. «Жили-были», — уступает он. — Тогда, после всего этого, ты расскажешь мне, как ты превратился в Грима? В нём медленно проступает неохотное смирение. «Я не должен тебе ничего рассказывать», — фыркает Гарри. «Не должен». Сердце Тома загрохотало в груди. Он едва мог сдержать волнение на лице. Настроение Гарри стало весёлым. «К чёрту. В своей жизни я совершал ошибки и похуже». Рука Тома сжимается на ошейнике, но он подавляет порыв выпытывать больше. Гарри даёт палец, и Том знает, что не стоит откусывать всю руку. Он придаёт лицу ободряющее выражение, нежно почёсывая Гарри за ушами так, как тот любит. — Ты не совершаешь ошибку, — заверяет он. «Надеюсь, — безжизненно отзывается его мысль. — Когда я их совершаю, люди умирают». Рука Тома на тревожный миг замирает. — Я не «люди». «Да-да, ты, высокомерный мудак, — язвит Гарри. — Убей Василиска. Тогда я тебе расскажу».