discrete volume of control

Выходные в Хогсмиде. Спальня опустела несколько часов назад, и теперь здесь остались только Том и Эйвери. У Тома не было ни малейшего желания, чтобы его травили благонамеренные поклонники, их менее щепетильные собратья или горстка школьных журналистов, с недавних пор решивших, что за ним стоит следить. Золотому кубку всего неделя. Письма от фанатов всё ещё прибывают ворохами. Ему следовало бы находить это удовлетворительным, и по большей части так и было, — вот только этого было недостаточно, внутри по-прежнему гнездился голод, а он не мог ухватить его точную причину. Гарри где-то в комнате — он здесь, как и всегда, с той же неизбежностью, с какой луна сменяет солнце на небосводе. Том открывает книгу. — У тебя есть тайный фамильяр? Он поднимает глаза. Столько слов Эйвери не произносил по доброй воле со второго курса. — А если и так? — беспечно бросает он. Эйвери явно репетировал. Его рыжевато-русая чёлка падает на глаза; он смахивает её и настойчиво продолжает: — Тут постоянно какие-то странные шумы, вещи движутся сами по себе, хотя никого нет. Иногда в комнате без всякой причины становится жарко. Все уже с ума сходят. — Всё это легко объясняется другими феноменами, — холодно роняет Том. — Это всё? — Неважно, — говорит Эйвери, струсив. — Прошу, забудь, что я что-то говорил. Том опускает книгу на колени, и уголок его губ трогает усмешка. — Нет. Я хочу услышать остальное. Продолжай. Помолчав с мгновение, Эйвери облизывает губы и говорит: — Хорошо, — он оборонительно скрещивает руки на груди. — Это происходит, только когда ты рядом. Волшебники вроде тебя… Том сощурил глаза. — …у них могущественные фамильяры, — торопливо заканчивает Эйвери. — Тебе не нужно его прятать. Это же прошлый век, учитывая правила Диппета. Том издаёт задумчивый звук. На самом деле, они с Гарри уже обсуждали именно этот сценарий. Абраксас и Альфард давно знают о Гарри, и заручиться поддержкой остальной спальни — очевидный следующий шаг. Если же раскрытие Гарри пойдёт наперекосяк, что ж… навыки Тома в Заклинании Забвения значительно улучшились с двенадцати лет. — Диппет — реликт, — с довольной улыбкой соглашается Том. — Гарри, не будешь ли любезен? Том ждёт. И ждёт. Пауза длится достаточно долго, чтобы Эйвери успел озадаченно оглядеться, а улыбка Тома — напрячься. Наконец между ними на кровати материализуется Гарри — с уже готовым многострадальным выражением на морде и взглядом, устремлённым прямо на Тома. «Будь с ним повежливее», — говорит Гарри. Эйвери неуклюже отшатывается назад, слетая с кровати. Он успевает ухватиться за край, тяжело дышит и пялится. — Это же… это же волк! — Грим, — чопорно поправляет Том. — К твоему счастью, его истинный облик и силы запечатаны. Иначе ты был бы уже мёртв. Гарри закатывает глаза, его настроение испорчено. Краска сходит с лица Эйвери, теперь застывшего от ужаса. Бледный, дрожащий, всецело во власти Тома. Это мгновенно опьяняет. Кайф от расправы над Мальсибером ещё не отпустил. Он всё ещё поёт в его крови. На миг он представляет всё иначе. Челюсти Гарри — на горле Эйвери, его тёмный мех пропитывается ещё более тёмной кровью. Власть уничтожить любого, на кого укажет Том, — лишь бы Гарри захотел (или был вынужден) подчиниться. Насколько проще стала бы жизнь Тома, если бы он мог просто продираться сквозь всё, что смело встать у него на пути. Видение длится всего секунду. И рассыпается прахом. Том переводит взгляд на Гарри. — Он безвреден, — легкомысленно бросает он. — Если я не прикажу иное. «Перестань его пугать, — без особой убеждённости доносится от Гарри. — Вот же мучитель». Собственнический порыв срывает Тома с кровати и несёт к его Гриму. Он устраивается рядом с Гарри, ерошит ему уши, что тот терпит с достоинством. — Ты молодец, что всё это время молчал о нашем маленьком «происшествии» с Ноттом. Я считаю, что послушание заслуживает награды. Как насчёт того, чтобы присоединиться к моим Рыцарям? Глаза Эйвери распахиваются от благоговения. — Да, — с жаром говорит он. — Прошу. Я хочу присоединиться. Том считывает его невысказанную мольбу и в ответ извлекает из своего взгляда безмолвное обещание: «Ты можешь доверить мне что угодно». — Что угодно, — ухмыляется Том, — довольно громкие слова. Гарри фыркает. «Ну и позёр». Мысли Эйвери в панике разбегаются, а затем сворачиваются в страх: «Что ещё видел Том?» — Достаточно, чтобы знать: ты не представляешь для меня угрозы, — улыбка Тома становится холодной. — И всё же мне нужны гарантии. Поклянёшься своей магией хранить мои тайны? Эйвери потеет, но слабо кивает. В свидетелях — Гарри, и Эйвери произносит клятву. Её магия ложится на них, словно вторая кожа. — У меня есть ещё одно требование, — говорит Том. — Задание. — Конечно, Том. Что угодно. — Я хочу, чтобы вся остальная спальня была связана клятвой молчания. И, Эвандер?.. — его голос понижается. — Наедине ты будешь обращаться ко мне «мой Лорд». К его чести, парень не колеблется: — Да, мой Лорд. Том выдыхает, и волны удовлетворения прокатываются по телу. Гарри легонько прикусывает его руку, раздражённо подёргивая хвостом. «До чего же ты самовлюблён». Он самовлюблён? Пожалуй, да. Гарри говорит это как оскорбление, но Том так долго был пуст, что наполненность кажется ему по праву заслуженной. Он улыбается, не пытаясь это скрыть, и тянется разгладить взъерошенный мех на челюсти Гарри. Вечно этот мелодраматизм. Словно титулы — это тщеславие, а не архитектура. Власти требуется фундамент, а Лорду — имя, которое его люди не смогут произносить небрежно. Том годами строил нечто из ничего. Самое малое, что они могут ему предложить, — это дать форму его амбициям на своих языках. То, что Гарри находит это излишним, лишь доказывает: всё сработало именно так, как было нужно. Когда Эвандер улепётывает из комнаты, Гарри смотрит ему вслед с бесстрастным неодобрением. «Ты ведь понимаешь, что я не твоя бойцовая собака». Том склоняет голову набок. — Очевидно. Но остальным этого знать не обязательно. Гарри хмыкает. «У тебя будто аллергия на правду. Ты вообще хоть в чём-то бываешь честен, или для тебя это всё просто игра?» — С тобой я честен, — говорит Том с лёгкой улыбкой. — Например: я нахожу весьма отрадным, когда люди делают то, что я велю. «Ещё бы тебе это не нравилось», — фыркает Гарри. — Тебе это тоже нравится. Гарри удивлённо дёргается. Том пользуется моментом его слабости. — Более того, ты угрожал убить меня, если я не буду тебя слушаться. Так что… Ты когда-нибудь скажешь мне правду, Гарри? Почему я должен быть хорошим? Почему ты здесь? Глаза Гарри жутковато светятся зелёным, в них тихая, гноящаяся злоба. Тому хочется заглянуть внутрь. Ему хочется вскрыть его, как книгу, погладить корешок и испещрить поля заметками, пока не останется ни единого нетронутого слова. — Что с тобой на самом деле случилось? Гарри выдерживает его взгляд и молчит. Все бурлящие в нём эмоции медленно иссякают, обращаясь в ничто — в уродливую пустоту. Том ненавидит это. «Я не могу тебе этого сказать». — Не можешь или не хочешь? Гарри демонстративно не отвечает. Том откидывается на кровати; разочарование вспыхивает в нём так, что зубы чешутся. Он не может сдержать его и не хочет, чтобы Гарри это видел. — Что ж, я открою тебе ещё одну истину, совершенно бесплатно, — говорит он, глядя в потолок. — Раз уж пошла такая откровенность. Гарри урчит под его рукой, выражая что-то, что Том не может прочесть. Насмешку или, быть может, обычный сарказм. Неведение ещё невыносимее, чем мысль, что Гарри увидит, чего ему стоит этот разговор. Он резко опускает глаза. Он видит на морде Гарри выражение, с которым не сразу понимает, что делать. Напряжённое. Неуверенное. У Тома ещё сильнее сжимается горло. Одно дело, будь Гарри просто собой — упрямым, как всегда. Тому было бы проще отмахнуться или увести разговор в сторону. Но Гарри выглядит так, словно ждёт удара, и несправедливость этого — будто Том не способен ни на что, кроме жестокости — заставляет его грудь болеть. Эта боль ранит так, как его не ранило ещё никогда. Внезапно ему хочется причинить Гарри боль. И он будет в своём праве. Даже праведником. В конце концов, не он хранит тысячу и одну тайну. И с какой же лёгкостью Гарри использует эти тайны против него, манит ими, как морковкой, и тут же отдёргивает, никогда не расплачиваясь за это. Его рука дёргается. Но Гарри вместо этого лишь тычется носом в его ладонь и смотрит снизу вверх. Взгляд тёплый. Присутствующий. Полный беспокойства за Тома. «Может, пойдём поедим, пока эльфы не прекратили подавать бранч?» Мысль о корчащемся под его Круцио Гарри не приносит удовлетворения, и это лишь сильнее его злит. Злит, что ему нельзя даже этого. Он застывает на долгое мгновение, разрываясь между желанием причинить боль и уверенностью, что это не даст ему того, чего он действительно хочет. Он напрягает пальцы до боли в сухожилиях, а затем позволяет своей жестокости иссякнуть. Альтернатива отчего-то ещё более изнурительна. — Ненасытное животное, — беззлобно бросает он. Гарри расслабляется, на мгновение ободряюще прижимаясь к Тому, после чего встаёт и отряхивается. «Ну, давай, пошли». Том остаётся на кровати. Гарри останавливается и оглядывается, склонив голову в безмолвном вопросе. — Я хочу увидеть тебя, — тихо говорит Том. — А это значит, что я приложу все усилия, чтобы вернуть тебе тело, будешь ты сотрудничать или нет. В идеале я хотел бы сделать это до лета. Но ждать тебе придётся самое большее до следующего года, — он выпускает сдавленный вздох, который, как оказалось, затаил в лёгких. — Ты хотел честности — получай. Так и будет. Выражение морды Гарри непроницаемо. «Тогда, полагаю, я тебе верю».

***

Эйвери исполняет поручение Тома с пылкой преданностью и последние несколько недель до конца семестра порхает вокруг него, словно нервная муха. Гарри, теперь видимый в их спальне, принимает это с радостью, которую Том находит одновременно подкупающей и раздражающей. Несколько соседей по спальне обнаруживают, что Грим принимает усердное почёсывание за ушами с чем-то, граничащим с блаженством. Едкая ревность закипает в желудке Тома, обжигая глотку. Он хочет, чтобы Гарри смотрел на него, и хочет, чтобы этот взгляд был тёплым. Люди по природе своей жаждут тепла. Это такая же слабость, как потребность в воде или воздухе. В этом Том ничем не отличается. И он также наконец признаёт, что не любит делиться тем, что некогда принадлежало лишь ему одному. Двух дней благородства, щедрости и терпения оказалось достаточно. С него хватит. Он сообщает обитателям спальни, в выражениях, не допускающих двоякого толкования, что следующий, кто прикоснётся к Гарри, лишится руки. Отныне прикасаться к Гарри дозволено лишь ему, что он находит совершенно разумным, учитывая, что Гарри — его. Гарри, предсказуемо, в ярости из-за нового правила. По просьбе Тома Эйвери достаёт целый пирог, но Гарри игнорирует его, задрав морду. Он отходит лишь несколько дней спустя, когда Том предлагает переводить его реплики в разговорах по первому требованию. Эта уступка почти ничего не стоила Тому, но для Гарри, очевидно, значила очень много. Примерно в это же время к Рыцарям присоединяется и Нотт — почти случайно; он слишком не хотел отставать от Эйвери, чтобы поступить иначе. Он неприкрыто боится Тома, что тот находит забавным в малых дозах. Стоит Тому задержать на Нотте взгляд чуть дольше обычного, как тот начинает дрожать, словно новорождённый жеребёнок. Втайне это развлечение и служит основной причиной, по которой Том позволяет ему войти в круг. То, что юный Таддеус Нотт к тому же готовится унаследовать крупнейший зельеварческий конгломерат в европейском блоке, — неплохой бонус.

***

Вместе с жаркой волной летнего воздуха стремительно наступает конец года. Том с лёгкостью сдаёт СОВ и последнюю неделю посвящает вежливым расспросам об альтернативном жилье на лето — сформулированным осторожно, чтобы не показаться отчаявшимся. На каждом шагу он получает отказ. До его магического совершеннолетия ещё два года, и политика Министерства гласит, что единственно дозволенные ему места жительства — это приют Вула и Хогвартс. Однако, когда он просит, Директор Диппет отказывается сделать исключение. — Защитные Чары, — с сожалением объясняет он. — Они действуют только в течение семестра. Боюсь, сделать пребывание в Хогвартсе летом безопасным попросту невозможно. Том сохраняет приятное выражение лица. — Я едва ли нуждаюсь в подобной защите, сэр. Диппет улыбается, но улыбка его слаба. — Хоть я в этом и не сомневаюсь, дорогой мой Том, но руки у меня связаны. Полагаю, вы понимаете моё положение. Том кивает, в душе закипая от ярости. Он мог бы сказать, что прекрасно понимает: Диппет — трусливый глупец, не желающий подставляться ни ради кого, кроме себя самого. Но Том молчит. Лишь благодарит его и уходит. Этот вечер он проводит в Запретном Лесу, заклятие за заклятием снося целые полосы елей. Он в ярости. На Диппета. На весь мир. На всё невыносимое, что ему приходилось терпеть без передышки, без облегчения, без единого доброго слова. Гарри слушает, не возражая. Когда магическое истощение начинает обгрызать края самоконтроля Тома, Гарри бесшумно подходит к нему с печальным взглядом. Он мягко подталкивает Тома назад, к замку. Рукоять палочки в руке Тома скользкая от пота. Мантия тоже стала липкой. Ночной воздух кажется колким на его разгорячённой коже. Дополнительное тепло Гарри должно бы раздражать, но он обмякает, тяжело дыша, и позволяет увести себя домой.

***

Платформа Кингс-Кросс гудит, пахнет угольным дымом и наступающим летом. Том стоит со своими Рыцарями, ожидая, когда откроются двери. Мысль о возвращении в Лондон — на войну — наполняет его ужасом. Он всё сделал правильно, а впереди всё равно ждёт затягивающаяся петля. Под ужасом возвращения в приют Вула кроется более тихое жало зашедших в тупик поисков. В своих исследованиях Хоркруксов он продвинулся гораздо меньше, чем планировал. Трудно, когда Гарри тенью следует за ним круглые сутки. Вечно рядом, бдительный, выжидающий — словно проверяет, выдержит ли мост, по которому идёт Том. И если Том совершит какое-нибудь ужасное преступление, нечто на оттенок темнее алого, то всё рухнет. Гарри убьёт Тома, и всё закончится. Вот так просто. Порой трудно принять двойственность Гарри. Нелепый спутник Тома и его предначертанный палач, в одном теле, одинаково несносные. Двери вагона с лязгом распахиваются. Том натягивает на лицо дружелюбную улыбку и входит внутрь. Группа хихикающих семикурсников без лишних слов уступает ему своё просторное купе. Впервые все места заняты. Год назад Том сидел здесь один. Тогда его единственным спутником были мысли — размышления о всех его неудачах. Сегодня в купе царит оживление. Альфард и его очередная пассия, Мелинда, со слезами на глазах упиваются последними мгновениями — обстоятельно и долго. Абраксас зажат между ними и окном. С позеленевшим лицом он вылитый висельник на эшафоте. Том делит скамью с Эваном и Таддеусом. Двое новичков без умолку болтают о планах на лето. Поскольку на континенте бушует война, путешествия на южные материки вошли в моду. Их семьи — не исключение: первую половину каникул они планируют провести в совместном туре по древним магическим цивилизациям Южной Америки. Эван обещает привезти своему Лорду редкие фолианты. Гарри невидим, но от него исходит волна раздражённого жара. Виновницей этого, как подозревает Том, является Мелинда. Мысли Тома на миг возвращаются к холодному утру в саду приюта Вула. Избитый, задыхающийся на промёрзлой земле. Уверенный, что умрёт там, в одиночестве. Воспоминание кажется далёким, словно случилось с кем-то другим. Гарри ворочается у его ног, весомый и тёплый. Всё ещё здесь, вопреки всем поводам уйти. Том смотрит в окно на удаляющийся перрон. Приют Вула ждёт. Но на этот раз он будет не один.

***

Когда они наконец возвращаются в приют, тот кажется столь же чуждым, как и всегда. В Хогвартсе Том — Герой, Наследник, жемчужина своего поколения. Люди расступаются перед ним в коридорах. В приюте Вула он — просто Том, маленький дьявол. Всё та же потрескавшаяся штукатурка. Тот же тонкий матрас. Те же взгляды, провожающие его по коридору. Его личный ад на Земле. Прокормить Гарри — настоящая битва. С пайками стало ещё хуже, чем прежде, и личные запасы Тома быстро тают. С той самой первой ночи Гарри остаётся маленьким, но аппетит его ничуть не уменьшился. Хотя ему и нужно больше, ест он меньше Тома. По подсчётам Тома, дневной рацион Гарри едва составляет четверть его обычной хогвартской нормы. Первое решение Тома сугубо практично: у других детей есть еда, Гарри нужна еда. Он приказывает старшим отдать четверть своей доли. Гарри отказывается к ней прикасаться. Том смотрит, как его Грим сидит в метре от украденного хлеба, уставившись в стену, — его бессмысленная мораль нетронута, а рёбра торчат наружу. Что-то внутри Тома раскаляется добела и застывает. И взрывается ссорой. К несчастью для Тома, обокрасть сирот легко, а вот убедить Гарри — нет. — Ешь, Гарри, а не то, клянусь, я… «Да ну? И что ты сделаешь? Убьёшь меня?» Том застывает, странным образом пойманный врасплох. Конечно, нет. Он не хочет причинять Гарри боль. Но, быть может, если взять других детей в заложники, это станет достаточным стимулом. Гарри наблюдает за ним, шерсть на загривке дыбом. Он стоит на кровати, и его шерсть ходит волнами от возбуждения. «Да ради всего святого, Том, даже не думай. Они просто дети. Им тоже нужно есть». — Вовсе нет, — огрызается Том. Странно оказаться с Гарри на одном уровне; его ярко-зелёные глаза буравят его насквозь. От этого он чувствует себя меньше. — Половина из них вымрет, едва лишь по приюту пронесётся очередная жалкая маггловская хворь. Еда на них тратится впустую. «Нет. Есть другой способ». Тому не нравится то, как упрямо и напряжённо сжата челюсть Гарри. «Я могу охотиться». Слова падают, как камень в тихую воду. Отпусти меня, — вот что он имеет в виду. — Ты не можешь уйти, — быстро говорит Том. Ошейник вернёт его, но Гарри никогда не уходил далеко. А мысль о том, что Гарри где-то там, в городе, вне его досягаемости, вне поля его зрения, когда над головой бушует война, а в домах гаснут огни… — Нет, — твёрдо говорит он. — Я не позволю. Их взгляды скрещиваются в безмолвной схватке. Том отказывается уступать. То, как тесно их жизни переплелись за столь короткое время, должно бы его ужасать, но страх тонет в желании, облизывающем позвоночник. В жадности его желаний. Во всей их тяжести: в том, как сильно он хочет удержать Гарри рядом. Навсегда. Это чувство сидит в груди, как проглоченный целиком камень. Пусть ошейник и на его Гриме, но как же это унизительно, — сколько власти Гарри получил над ним в ответ. Любая власть над ним — уже слишком много. И тем опаснее, что Том сам её позволяет. Гарри никогда не должен узнать, насколько он уже скомпрометирован. И всё же что-то в его взгляде, кажется, потрясает Гарри. Он моргает первым. «Хорошо. Значит, пойдём трудным путём». Он отворачивается, свернувшись под окном в костлявый, взъерошенный комок. И на этом всё.

***

Следующие дни Том отказывается мириться с голодовкой Гарри. В первый же день он находит самую безвольную надзирательницу, Джулию, и приказывает ей оставлять для них любые излишки. Это рискованно, и если её поймают — объясниться будет непросто, но это необходимо. Еды — жалкие крохи: варёное яйцо-другое да случайная горбушка. Каждое утро он предлагает то же самое: отнять еду у других, но Гарри, что неудивительно, всегда отказывается. Упрямец до мозга костей. Существо послабее уже сошло бы с ума от голода. Свидетельство характера Гарри. И его воли. Том, к своему ужасу, обнаруживает, что восхищён выдержкой Гарри — тем, как безропотно тот сносит свои мучения. И в то же время это доводит его до ручки. Такое мученичество, и ради чего? Ради личинок. Он становится всё более беспокойным, не в силах выплеснуть гнев и не желая давить на Гарри сильнее. Том точно знает, чем это кончится. Так и проходят дни: оба апатично лежат в постели. Насилие было бы лишь пустой тратой сил. Меньше чем за месяц Гарри превращается в обтянутый кожей скелет. Его узловатый позвоночник проступает сквозь шерсть. Одним утром Том смотрит на эти костные выступы и обнаруживает, что внутри него не осталось гнева. Есть только страх. И поражение. — Иди, — наконец говорит он. — Охоться. Идиотский Грим. Уши Гарри навостряются. Он встаёт, поскрипывая суставами. «Хорошо. Я быстро, — говорит он. — Пожалуйста, не натвори глупостей, пока меня нет». Холодный гнев оседает в чудовищной пустоте желудка Тома. Больше всего на свете ему хочется приказать Гарри остаться. Но это было бы глупо. — Это мои слова, — вздыхает Том, что, конечно, вовсе не означает «пожалуйста, вернись», но это самое большее, что он может позволить себе выговорить. Стоит Гарри выпрыгнуть в окно, как Том едва не делает движение следом. Его пальцы сильнее сжимают край оконной рамы. Он будет лишь помехой, да и калорий на такой поход у него точно нет. С прогорклым чувством в груди он вновь опускается на их кровать. Как далеко за пределы Лондона придётся Гарри уйти на охоту? На сколько часов? Дней? Он сворачивается калачиком, пытаясь согреться, и отдаётся на волю мучительному неведению. Несколько раз порыв призвать Гарри обратно подступает так сильно, что он едва не поддаётся. Что, если Гарри пострадал? Что, если Гарри требуется помощь? Что, если Гарри ушёл и больше не вер… Он уставился в потолок, так и не завершив мысль. Никогда ещё он не чувствовал себя таким бессильным. В глухую пору ночи, абсолютно оцепеневший и лишённый сна, Том минует страх, выходя с другой его стороны — в странное, опустошённое спокойствие. Гарри запрыгивает в окно. Прикосновение тёплой морды к груди Тома кажется едва ли реальным. «Том». Голос Гарри мягко касается его разума, тихий и осторожный. Его зелёные глаза совсем близко в темноте. — Гарри, — Том оцепенело проводит рукой по его морде. — Тебя так долго не было. Отстранённо он фиксирует, что его бьёт дрожь. «Том, я… — Гарри умолкает, в его глазах — отчаяние. — Мне пришлось уйти далеко. Рядом с Лондоном почти ничего не осталось». — И почему расстроен именно ты? — спрашивает Том. Он ощущает легчайший призрак раздражения, но окрасить голос хоть какой-то эмоцией сейчас слишком трудно. — Не ты был заперт здесь в ожидании. «Я не думал, что всё… я не думал, что для тебя это обернётся вот так. Прости». Словно тёплая ткань на кровоточащих краях его ран, искреннее извинение Гарри помогает остановить кровь. Том наконец приподнимается. На полу у изножья кровати лежит одинокий белый заяц. Шея у него изрядно окровавлена, но в остальном тушка довольно упитанная. Кролик Билли Стаббса незваным гостем вспыхивает в его памяти. «Охотник из меня совершенно никудышный, но одного я всё-таки добыл». — Съешь его, — говорит Том, носком ботинка подталкивая Гарри в круп. — Я обойдусь пайками. Нежелание Гарри очевидно. Они оба знают, что дневного пайка едва хватает на одного. Том вздыхает. — Я не могу есть сырого зайца. Ты же, с другой стороны, зверь. Ешь. Пока я окончательно не потерял терпение. «Вся дополнительная еда от Джулии — твоя, — настаивает Гарри. — И все излишки, что я добуду, тоже». — Да-да, как скажешь. Продолжай тратить нашу драгоценную энергию. Скажи, Гарри, тебе нравится идти наперекор? Ты от этого кайф ловишь? «Кайф ловлю? Если бы, чёрт возьми! Боги, только не начинай о…» Челюсть Гарри захлопывается. — О чём? Гарри недовольно ворчит, но не отвечает. Абсурдное создание. Словно Том хоть на миг забыл. Словно вся проблема не в том, что Гарри — очевидно, бесспорно и до крайности неудобно — человек, со всей обременительной моралью, которая к этому прилагается. Том снова плюхается на кровать и возобновляет созерцание потолка, пока комнату наполняют звуки трапезы Гарри — методичные, отрывистые, совершенно бесстыдные. Рот Тома наполняется слюной от рефлекторного голода. Он игнорирует это. Гарри наконец-то ест досыта. Том скользит взглядом по до боли знакомым трещинам на штукатурке, позволяя тёплому чувству победы унять извивающуюся внутри пустоту.

***

Дни ползут чередой, и лишь мысль о поездке в Литтл-Хэнглтон хоть как-то будоражит Тома. Теперь, когда вопрос с пропитанием был наконец улажен, ему не терпится отправиться в путь. Ещё в Хогвартсе он заучил маршрут наизусть, но для поездки требовалась круглая сумма маггловских денег, которых у него не было ни гроша. Подчинять своей воле людей в общественном транспорте — слишком рискованно: слишком много потенциальных свидетелей. А потому он решает прибегнуть к старому, проверенному временем способу. Мелкое воровство. К удивлению Тома, Гарри соглашается помочь. «Уж лучше так, чем ты проломишь кому-нибудь череп», — ворчит у него в голове Грим. — Я бы никогда не опустился до чего-то столь неизящного. Гарри фыркает. «Лжец. Ты не остановишься ни перед чем, чтобы получить желаемое». Том криво усмехается, но не спорит. Иногда он ненавидит то, как Гарри видит его насквозь. Иногда — обожает. А порой, как сегодня, и сам не знает, что ему ближе. Когда они выходят на дело, всё идёт как по маслу. Гарри на удивление слаженно отвлекает внимание: снуёт под ногами, с лёгкостью уворачиваясь от случайных пинков. Его Грим ставит подножку очередному хорошо одетому прохожему, а Том с притворным сочувствием помогает тому подняться, ловко обчищая карманы. Добыча: несколько бумажников, два кольца и часы. Украшения уходят недоверчивому, но жадному скупщику, и быстрый подсчёт потрёпанных купюр подтверждает: денег им хватает ровно на билеты туда и обратно, без остатка.

***

Они уходят ещё до рассвета. Путь их — рваный, обрывочный: разбомблённые автобусы, переполненные трамваи, долгое ожидание на платформах, пахнущих сырым бетоном и чужой тревогой. Последние полчаса до центра деревни они идут пешком. Вдалеке высится поросший травой холм, который видно отовсюду. У его подножия, в тени, стоит полуразрушенная лачуга. От неё разит магией и гнилью. Сам тлен, обретший плоть. Гарри тихо и жалобно скулит, но Том идёт вперёд. С последними остатками надежды он подходит к потрёпанной деревянной двери, морща нос от усиливающейся вони. Падение рода Гонтов было хорошо задокументировано, и Том многого не ждал. Но это? Это уже слишком. Почти не верится. Он возвращает лицу благожелательное выражение и трижды коротко стучит в дверь. Изнутри доносится громкий грохот. — Кого принесло?! — хрипит скрежещущий голос. — Гость к Гонтам, — отзывается Том. Дверь распахивается настежь, и на пороге появляется мужчина. Или, по крайней мере, нечто, его напоминающее. За его спиной — горы скопившегося хлама. Плесень, ржавчина и прах угасающей человеческой жизни. Гарри отшатывается, прижимаясь к боку Тома; тошнотворная вонь бьёт в его чуткий нос, словно кулаком. — Какой ещё гость? — грубо рявкает мужчина. Том с растущим омерзением оглядывает царящее внутри убожество. Остатки его предвкушения скисли без следа. — Том Риддл, — быстро говорит он, стараясь не дышать слишком глубоко. Под подозрительным взглядом мужчины он добавляет: — Сын Меропы. Он ловит себя на тщетной надежде, что этот человек рассмеётся и скажет: «Ошибся адресом, малый, Гонты живут по ту сторону холма». Мужчина сплёвывает на землю рядом с ботинком Тома. — А-а, выжил-таки, значит. Выражение лица Тома остаётся прежним, но разочарование всё равно саднит, точно порез. — Моя никчёмная сестрица обрадовалась бы, увидев, какой ты приличный, — с усмешкой продолжает Морфин. — Ха! Жаль её! Ни черта она не увидит, потому как взяла да сдохла, ась? Всё в этом человеке было неотёсанным — его внешность, его слова, склизкие мысли, дребезжащие в черепе. Грязное лицо Морфина расползается в кривой ухмылке. — Даже муженька своего как следует приворожить не смогла, дура. Приходилось подливать ему отраву каждый чёртов день, не то красавчик сбежал бы к чертям. Земля уходит из-под ног Тома. Он точно знает, что имеет в виду Морфин: Амортенция. Он знает это зелье ещё с третьего курса — его перламутровый отлив, вьющийся спиралями пар и ни на что не похожий аромат. Варево столь могущественное, что полностью лишает свободной воли. Его мать не любила его отца. Она им владела. И Том — то, что из этого вышло. Что-то холодное и маслянистое скапливается у него в горле. В этом ощущении скрыта истина, которую нужно постичь: истина об обладании и желании, и о гротескной пропасти между ними, — но он отказывается вглядываться в неё. Не здесь, не в этой вонючей лачуге, не перед человеком, который гогочет над этим, как над семейной шуткой. — Жаль огорчать, — хрипит Морфин, — но тебе тут ловить нечего, малютка Томми. — Я вижу, — чопорно отвечает Том, чувствуя, как к горлу подступает желчь. Морфин бросает взгляд вниз, впервые замечая Гарри. — Любопытная зверушка у тебя, — говорит он, с неприкрытой жадностью разглядывая Гарри. Том приказал бы Гарри откусить кусок от этого человека, если бы только это не означало замарать своего Грима об эту грязь. — Да. Собственно, мне хотелось узнать, известно ли вам что-нибудь о нём, — процедил Том. — Гарри явился в один прекрасный день, когда мне было десять, и так и не ушёл. Если в семейных архивах было хоть что-то… — Пха! — гогочет Морфин. — Гонт с собакой? Нет-нет. Наша порода больше по извивающимся тварям. Этот, — его взгляд метнулся к Гарри, — не наш. Том плотно сжимает губы. Какая напрасная трата времени и сил. Его взгляд скользит по безумному, щербатому дяде и полуразвалившейся хибаре. Это не семья волшебников. Не дом волшебников. Место, пропитанное вековой магией, низведённое до жалкого позора. Наследие его крови, выпотрошенное поколениями губительных решений, одно хуже другого. Он почти ничего не ждал, но реальность умудрилась пасть ещё ниже. Неудивительно, что Лорд Малфой так легко списал его со счетов. Он разворачивается, чтобы уйти. — Погоди! — кричит Морфин. — Томми. Малыш Томми… Том замирает. Раздражение делает его язык острым. — Что? — огрызается он, разворачиваясь. Морфин скалится, и в его глазах вспыхивает родственное узнавание. От этого Тому становится лишь гаже. Очевидно, он унаследовал семейный норов. — Кое-что интересное у меня для тебя всё же припасено, — нараспев произносит он. — Вон там, на холме. Гарри рычит, низко и внезапно. Том на миг опускает взгляд. Морфин продолжает, радостно и беззаботно: — А, ты уже приметил его, малый? Тот славный белый дом, — он гогочет, прикрывая рот ладонью, будто делится тайной, и шипит на языке, который в целом мире знают лишь они двое: — Это Дом Риддлов. Гарри вдруг толкает Тома в ногу, едва не сбивая с ног. Беспокойство Тома тут же сменяется раздражением. Что на него сегодня нашло? «Том, — в голосе Гарри звучит настойчивость, — пойдём домой». Том с недоверием смотрит на него сверху вниз. — На вершине этого холма может быть мой отец. «Да брось, какой в этом смысл? Они магглы. Ты ненавидишь магглов. Ты их, скорее всего, просто напугаешь». — Откуда тебе знать, — парирует Том. Его злит, что голос звучит резче, чем хотелось бы, — неконтролируемо; но ещё больше бесит, что Гарри решил стать помехой. Он устремляется вверх по склону, к белому дому на вершине, даже не оглядываясь, идёт ли Гарри следом. Эхо безумного хохота Морфина летит им в спину. Том жаждет поскорее оставить его позади. С каждым шагом в уме мелькает старое воспоминание. Унизительное. Наивное. Стыдное в деталях. Холодная рождественская ночь. Всего несколько дней до его шестилетия. Сироты жались к единственному котлу в поисках тепла, а Том лежал без сна и мечтал. Отец приедет в канун Нового года. Скажет, что всё это было ужасной ошибкой. У Тома был заготовлен ответ. Он покажет отцу все чудеса, на которые способен, и великодушно простит ему годы в приюте — если тот подарит ему любой подарок, какой он захочет. Том даже не будет жадным. Попросит лишь об одном, и это будет и за Рождество, и за день рождения. В этом он умел быть экономным. От этого воспоминания тисками сдавливает грудь. Он почти забыл о нём. Но сейчас он во всех красках вспомнил каждую отговорку, что сочинял сам для себя, когда отец так и не явился. Может, отец не знал. Может, его насильно удерживали. Может, Тома всё-таки ждали. Грёза, томившаяся без ответа долгие десять лет. Сегодня он, быть может, наконец обретёт истину. Дом оказывается больше, чем казался снизу. Значительно больше. «Усадьба» — вот более точное слово. Настоящая усадьба с большим двором. Ухоженные клумбы и кустарники по периметру. По меньшей мере полдюжины окон только на фасаде. Белая ограда окружает просторную деревянную веранду, а к парадному входу ведёт такая же лестница. Всё содержится в безупречном порядке. Том вполне мог представить свою жизнь здесь. В его единоличном распоряжении была бы залитая светом, изящно обставленная комната на третьем этаже. Тихое убежище для размышлений. Он взбирается по ступеням, и удушливые тиски в груди сжимаются ещё туже. Справившись с дыханием, он трижды коротко ударяет в дверь. На этот раз дверь куда более изысканная. Напряжённое мгновение — и дверь отворяет пожилой господин в жилете. Волосы его гладко зачёсаны — совсем как у Тома. — Здравствуйте, молодой человек, — приветствует он. — Могу я вам помочь? — Простите за беспокойство, — вежливо говорит Том; голос его звучит поразительно гладко, учитывая, как его выдают натянутые до предела нервы. — Мистер Риддл у себя? Мужчина вглядывается в него пристальнее, точно пытается решить ребус, начертанный на лице Тома. — Хозяин и его родители ужинают. Могу я спросить, как вас представить? Том сглатывает, в горле сухо. — Том Риддл, сэр. Я полагаю, я его сын. Мужчина издаёт потрясённый звук. Его хватка на двери усиливается, но он быстро овладевает собой, скрывая удивление. — Понимаю… — дворецкий прочищает горло. — Ваше сходство с Хозяином Риддлом просто пугающее. Прошу простить мне столь запоздалое представление. Моё имя — Карсон. Я дворецкий этой семьи, — он отступает, приглашая Тома войти. — Прошу вас, сюда. Протяжный, жалобный скулёж заставляет Тома замереть на полушаге. Он оборачивается. Гарри сидит в нескольких футах позади, на подстриженном газоне у самого края двора, так и не ступив на лестницу. Похоже, у него нет ни малейшего желания подходить ближе. Проследив за направлением взгляда Тома, Карсон уставляется на Гарри, и лицо его принимает озабоченное выражение. — Это… — Да, это моя собака, — поспешно перебивает Том. — Гарри. Он на редкость дружелюбен и безупречно приучен к порядку. Позволено ли ему войти? Карсон колеблется. — Боюсь, сначала мне следует спросить Хозяина Риддла. Несчастный скулёж Гарри становится громче. — Пожалуйста, — говорит Том, широко раскрыв глаза. — Он очень привязан ко мне. — Карсон? Кто там? — доносится низкий голос из глубин особняка. На затылке у Тома шевелятся волоски. Звучит… знакомо. Сердце подпрыгивает к самому горлу. Должно быть, это голос отца. Внезапно его затапливает невыносимая радость от того, что он предпринял это путешествие в Литтл-Хэнглтон. Он воображал эту встречу бессчётное число раз, и теперь до неё оставалось сделать всего несколько шагов. Поразительно трудно до конца осознать, что он здесь. Что он стоит в вестибюле своего отчего дома. Чувство такое, словно он созерцает себя издалека; тончайшая пелена нереальности наброшена на мир. Он просто крошечная кукла в дорогом кукольном домике. Карсон бросает взгляд за спину, в глубь прихожей, явно разрываясь от сомнений. Переведя взгляд с Тома на Гарри и обратно, он тяжело вздыхает и сдаётся. — Хорошо, — соглашается он. — Только держите его на коротком поводке. — И распахивает дверь шире. — Разумеется, — отзывается Том. Он следует за Карсоном внутрь, губы его кривятся в горькой усмешке. Если бы только Карсон знал, насколько абсолютно Гарри отрицает саму идею поводка. Гарри слушается Тома лишь потому, что тот нашёл верные способы подкупа: в первую очередь, своё собственное хорошее поведение, и во вторую — щедрую порцию сладостей. Последних, увы, с момента возвращения в приют Вула стало гораздо меньше. Вслед за Карсоном они минуют холл и замирают перед широким дверным проёмом. Том заглядывает в комнату. Столовая. Стол рассчитан на десятерых гостей, но сегодня за ним сидят лишь трое. Покрытые золотой филигранью обои ловят свет свисающей с потолка люстры, заливая комнату тёплым сиянием. По обе стороны стола тянутся ковровые дорожки — ворсистые, с восточным узором. Граммофон выводит изящную классическую мелодию. На середине стола высится запечённая дичь — какой-то фазан или жирная курица. Одуряющий запах бьёт под дых. В пути они маковой росинки во рту не держали, и это угощение выглядит роскошнее всего, чем они с Гарри питались долгие месяцы. Гонты были зияющей раной. Но Риддлы… Риддлы являли собой полную противоположность. Взор его останавливается на торце стола. На отце. Они и вправду невероятно похожи. Тёмные волосы. Красивое лицо. Тот же рисунок черт, на который легли десять-двадцать лет; тонкие морщинки в уголках тёплых карих глаз. Рядом с ним сидят двое пожилых магглов. Сходство здесь не такое сильное, но Том видит, что унаследовал скулы этой женщины. Его бабушка и дедушка. — Сэр, — шагнув вперёд, произносит Карсон. — Прошу простить за то, что прерываю. Разговор за столом обрывается на полуслове. Все три головы поворачиваются к двери как одна. Вилка его отца застывает в воздухе, на полпути ко рту. — Здравствуйте, — тихо говорит Том. Воцаряется беспощадная тишина. Напольные часы в углу безразлично отсчитывают секунды. Проходит добрых полминуты, прежде чем пожилая женщина — его бабка — наконец нарушает молчание. — Кто этот мальчик, Том? — спрашивает она. Её взгляд перебегает от Тома к его отцу и обратно. — Боже, я… то есть, он же вылитый ты… — голос её затихает. Ещё один Том. Значит, он Том-младший. Его задевает необходимость делить одно имя на двоих, словно он — всего лишь подделка под оригинал, но этот факт лишь сильнее связывает их воедино. Надежда трепещет глубоко в груди. Немая растерянность на их лицах доказывает, что они действительно о нём не ведали. Выходит, всё прежнее — все долгие, кошмарные годы — было лишь нелепым, простительным недоразумением. — Меня зовут Том Риддл, — повысив голос, произносит он увереннее. — Ваш сын. Сын Меропы. — Боже правый, — выдыхает его бабушка. Его дед мрачно хмурится, храня молчание. И тут его отец вскакивает — резко, неконтролируемо. Он с грохотом швыряет вилку на стол. Застигнутый врасплох, Том вздрагивает от этой вспышки насилия. — Карсон, — ледяным тоном цедит его отец, буравя Тома взглядом. — Что всё это значит? Том силится понять, что видит. Он, конечно, узнаёт это чувство. Это ярость. Холодная, жестокая ярость. Этот миг должен был стать триумфом, но его отец… в бешенстве. На самом деле, Тому хорошо знакомо это зазубренное, острое чувство, что клубится в глазах отца. Но он не понимает. Почему Том-старший смотрит на него так, будто хочет его убить. Будто хочет обратить его в ничто. — С-сэр, — заикается Карсон. — Он постучал в дверь и… — Отец… — пытается вклиниться Том. — Не смей! — срывается на крик отец, заставляя замолкнуть обоих. — Эта ведьма! Ты хоть представляешь себе, что она со мной сотворила? Что она сделала со мной?! Месяцами… месяцами… я был не в себе… — его голос срывается от ярости и чего-то ещё более первобытного. — Я должен был убить её за это! Но это… — его рука яростно рассекает воздух между ними. — Она не должна была… А потом ещё и родить ребёнка! Его отец обходит стол и надвигается на него. Голос его дрожит от ярости. — Тебя не должно быть. Бездна, в которую Том отказался вглядываться в трущобах Морфина, распахнулась настежь. Пускай его отец не ведает слова «Амортенция», он слишком хорошо знает её действие. Эту удушающую, бессильную ярость от осознания, что тебя обокрали, лишив собственной жизни. Всю свою жизнь Том провёл запертым внутри этого чувства. Просыпаясь изо дня в день в промёрзлой приютской спальне под прицелом полных ненависти глаз, оплёванный сверстниками за один лишь грех своего появления на свет. Изо дня в день раздирая ногти в кровь, когтями выскребая землю быстрее, чем она укрывала его с головой — только ради того, чтобы выкарабкаться из могилы, бывшей ему колыбелью. Такую жизнь едва ли можно было назвать своей собственной, пока он наконец не отвоевал свободу — с помощью своей магии, своего имени и совершённых им деяний. На долю секунды, от которой у Тома закружилась голова, он чувствует нечто похожее на понимание. Ледяной маслянистый комок у его горла преображается во что-то куда более грозное. Сочувствие. Первобытное, неосознанное. Такое, какого он не чувствовал ни к кому годами, если вообще когда-либо по-настоящему чувствовал. И тут взгляд отца останавливается на нём. Тома затягивает в этот взгляд, он тонет в нём и понимает, что для отца он не сын, а живое напоминание. Живое доказательство. Свидетельство, которое нельзя стереть, забыть или обогнать, стоящее в его столовой и зовущее его отцом, словно тот заслужил это имя. Тома не должно существовать. Отец рассоздал бы его одним выдохом, если бы мог. И движет им не жестокость, а нечто совершенно рациональное. Вся жизнь Тома построена вокруг уничтожения слабейшей версии самого себя, и теперь он видит, что для его отца всё было так же. Только для Тома-старшего его слабостью была Меропа. Мать Тома. Тюремщица его отца. И долгие годы тот оставался победителем. Злая ведьма гнила в земле. Пока её фантом не вырос на его пороге. Том качнулся, чувствуя, как к горлу подступает дурнота. Гарри глухо, угрожающе рычит. Он заслоняет собой Тома от отца, превращаясь в живой заслон. Обычно Том был бы в восторге, видя, как Гарри безоговорочно встаёт на его сторону, но сегодня он чувствует лишь холод. Онемевшие пальцы инстинктивно и испуганно тянутся к палочке. В том пространстве между обладанием и желанием, этим гротескным нечто был он сам. Том. Не дитя любви или даже похоти, а лишь следствие. Побочный продукт из котла. Его матери не нужен был сын. Ей нужно было доказательство, что она впечатала своё желание в саму ткань реальности так глубоко, что это уже не отменить. От этого Тома тошнит физически. — Ты такой же, как она? — брызжа слюной в лицо Тома, требует ответа его отец. — Ты тоже колдун?! Том моргает, с трудом сглатывая. Слова не идут. Словно его собственный рот и язык стали чужими. Заготовленный сценарий — очаровательный, беззаботный, выверенный — расползается, как мокрая бумага. Под ним — ничего. Он тянется за самообладанием и находит пустоту. Его бабушка и дедушка тоже вскочили с мест и, подбежав, принялись оттаскивать Тома-старшего. Бабушка в панике умоляет его остановиться. — Том, дорогой, пожалуйста, — умоляет она. — Давай сохранять спокойствие. — Сын, — бесцветно и бесполезно подаёт голос дед. — Это правда твой сын? — продолжает бабушка. — У нас есть внук? Отец и ухом не ведёт. Сделав стремительный шаг вперёд, он грубо комкает в кулаке ворот рубахи Тома. Том позволяет ему. Столовая сжимается, пока в ней не остаётся ничего, кроме них двоих. Хватка отца — жёсткая и отчаянная, словно он вот-вот его отшвырнёт. Тому следовало бы ощутить ярость, но вместо этого он чувствует лишь глубокую, полную неподвижность. Словно ребёнок, стоящий у ворот приюта в темноте новогодней ночи и вопреки всякой надежде ждущий, что карета появится до того, как пробьёт полночь. Так разыгрывается эта уродливая, немыслимая сцена в безупречном маленьком кукольном домике, и Том вновь ловит себя на том, что безучастно наблюдает за собственной судьбой со стороны. Мысли неторопливо кружат, силясь определить природу владеющих им чувств. Оглушённый, он осознаёт, что пребывает в состоянии шока. Происходящее не имеет ничего общего с его давними фантазиями. — Что тебе здесь нужно?! — взвывает Том-старший. Рык Гарри становится угрожающим. Он шагает вперёд, шерсть на загривке дыбом; от него волнами исходит явное неудовольствие. Том-старший опускает взгляд, впервые замечая огромную чёрную тень зверя. Он испуганно отшатывается, выпуская воротник рубашки Тома. Том отшатывается на полшага назад, теряя равновесие. — Зачем ты явился сюда? — допытывается отец. — После стольких лет… как ты смеешь… — Я… — голос Тома ломается. Он облизывает пересохшие губы и пытается снова. Он знает, что нужно сказать. Нужно лишь на мгновение собраться с мыслями, чтобы произнести слова, убедить их, а потом… — Меропа оставила меня в лондонском приюте, где я и вырос, — говорит он заученно. — Я лишь недавно узнал о своём происхождении и подумал… — он обводит взглядом столовую. По крайней мере, дедушка с бабушкой проявляют интерес, хоть и с опаской. — Я подумал, вы захотите со мной встретиться, — слабо заканчивает он. Не нужно быть гением, чтобы заметить: отец не испытывает ничего подобного. И это притом, что Том всё сделал правильно. Притом, что явился сюда, едва лишь отыскал способ. Ему кажется, будто заготовленный сценарий вывернули наизнанку — а может, никакого сценария не существовало вовсе. Может быть, вся его жизнь до сих пор была лишь… Чьей-то злой шуткой. И Том убьёт каждого, кто посмеет над ней рассмеяться. Знакомая горячая волна гнева разливается по телу, возвращая онемевшим членам чувствительность. Тело обдаёт жаром, пусть даже сам этот гнев стремительно превращается в лёд. Магия откликается мгновенно — прохладной дрожью, пробежавшей по самой коже. Напоминая ему о том, кто он такой. Том особенный. Он выше всего этого. — А что, если я колдун? — бросает вызов Том, и в голосе его звучит неподатливая сталь. Том-старший стремительно бледнеет. Он делает шаг назад, словно физически ощутив, как изменился воздух в комнате. Том презрительно усмехается. Ну разумеется, «словно» — ведь у его отца нет ни единой крупицы магического чутья. Грязный маггл, не имеющий ни малейшего представления о тех невероятных, упоительных вещах, на которые способен Том. Дела, которые Том с величайшим наслаждением совершил бы прямо сейчас. — Мать. Отец, — произносит Том-старший. — Вам нужно уйти. Он не сводит глаз с лица Тома, но теперь на смену ярости в них приходит животный страх. Точно перед ним стоит дикий, опасный зверь. Тем временем его никчёмные дед и бабка продолжают бестолково препираться. — Карсон, уведи родителей, — уже твёрже велит отец. — Оставь нас наедине. Этот страх. Именно он переполняет чашу терпения Тома. Словно Том заразен. Словно то, чем была Меропа, — это инфекция, передавшаяся через кровь, и если подойти слишком близко, можно оскверниться. Он ведь даже пытался понять отца. На одно захватывающее дух мгновение в этой комнате ему это почти удалось. Но Том — не товарищ по несчастью, он — его доказательство. Гнев Тома закипает, разгораясь до испепеляющей ярости. Реальность наконец встаёт на своё место. Так вот он, первый подарок, который отец решил ему дать. После всех этих долгих лет, бесчисленных унижений — и всё из-за гнилой маггловской крови этого человека — вот всё, что Том заслужил. Отказ. Отец действительно ничего не знал о его существовании — но теперь, когда Том исправил эту ошибку, родитель пришёл к непростительному решению. Том ему не нужен. Здесь, под этой крышей, гнездилась точно такая же гниль, как и в лачуге его дяди. Том просто был слишком слеп, чтобы её увидеть. Вопреки поразительному внешнему сходству, между ним и отцом не было ничего общего. Внутри Том-старший оказался точно таким же, как и прочие: немощным, перепуганным ничтожеством. Том оглядывает роскошь комнаты, полные тарелки и кубки на столе и до глупости напуганного дворецкого. Бескровное аристократическое лицо его отца: бледное от недостатка солнца и на удивление гладкое для его лет. Риддлы сказочно богаты. Они живут подобно королям в эти чёрные дни светомаскировок, карточной системы и жестокого голода Второй Мировой Войны. Они роскошно пируют изо дня в день, пока Том пресмыкается в грязи, вымаливая жалкие крохи. Его родичи процветают, пыша здоровьем и утопая в достатке, в то время как Том с рождения не знал ничего, кроме лишений. И отец не только не чувствует раскаяния за эту несправедливость, он ещё и смеет отказывать Тому в правосудии, которое ему причитается. Эгоист. Он надеется избавить родителей от боли. Уклониться от последствий того, что сам посеял. Что ж. Том намерен собрать свой законный урожай. Он извлекает волшебную палочку — безупречную, вечно верную спутницу. И наводит её прямо в красивое лицо отца — то самое лицо, что служит зеркальным отражением его собственного. Два Тома на одном свете. Это оскорбительно. С этим невозможно мириться. — Нет, Том, — говорит он. Собственное имя на вкус как пепел. Горький. — Никто не выйдет из этой комнаты, пока я не разрешу. А я не разрешаю. — Карсон! — с нажимом повторяет Том-старший. Направив палочку на дворецкого, Том роняет: — Остолбеней. С сухим треском красной вспышки Карсон валится на пол. Сдавленный крик бабки прорезает тишину. Последняя иллюзия нормальности раскалывается надвое. Гарри заходится лаем — громким, тревожным, раз за разом. — Том! — истошно вопит она. Том слегка склоняет голову набок. — Который именно? — осведомляется он сухо. — Что ты с ним сделал?! — заходится она в плаче. Ах, стало быть, она обращалась к нему. — Не беспокойтесь, бабушка, — без всякого выражения говорит Том. — Позвольте вас просветить, — с кончика его палочки радостно срываются алые искры. — Это магия. — Бесовство! — цедит сквозь зубы Том-старший. — Магия? — дрожащим голосом переспрашивает она, покачнувшись. Он без труда считывает страх в её сознании и находит его омерзительным. Ему хотелось бы, чтобы она трепетала именно перед ним, а не перед абстрактным неведомым. Дед поддерживает её дрожащими руками. Встретившись с ним взглядом, Том с удивлением находит нечто знакомое. В его глазах — стальной укор отцу за то, как тот отверг Тома, и в то же время — недостаток воли, чтобы произнести его вслух. Возможно, из-за любви к жене. Или из-за трусости. Причина не важна, когда бездействие — тоже преступление. Он мог бы встать на защиту Тома, но вместо этого позволяет сыну делать, что тот хочет. И в ту же секунду в тех же глазах Том ловит точно такое же осуждение, но направленное уже против него самого — против его жестокости. Испытывая отвращение к этому лицемерию, Том дважды произносит Петрификус Тоталус. Его бабушка и дедушка мешками валятся на пол к дворецкому, их глаза застыли в широком ужасе. У Тома-старшего вырывается хрип, и он ничком падает на колени. Так-то лучше. И этого зрелища наконец оказывается достаточно, чтобы губы Тома тронула первая за вечер улыбка. — Магия, — подтверждает он. — Которой я оборву жизнь вашего мерзкого сына. Вы будете смотреть, как он умирает, а поскольку я милосерден, и ни один почтительный сын не оставит родителей горевать, я отправлю вас обоих за ним. Гарри глухо рычит и делает бросок вперёд, пытаясь перехватить зубами руку Тома, сжимающую палочку. «Прекрати!» На щеке Тома ходит желвак. Как смеет Гарри вставать у него на пути? Препятствовать его мести? За весь этот бесконечный день тот не принёс ничего, кроме досадных хлопот. — Не заставляй меня оглушать тебя, Гарри, — холодно предупреждает он. — Только пощади моих родителей, — умоляет отец. — Они тебе ничего плохого не сделали. — Не согласен, — говорит Том тоном, не терпящим возражений. — Они породили тебя. Я считаю все стороны виновными в одном и том же преступлении и приговариваю их к смерти. Том-старший закрывает глаза. Голод и упоение силой затапливают его существо. Гарри смотрит. Бурный поток эмоций течёт от него к Тому. Печаль. Сочувствие. Безумное отчаяние. «Не делай этого. Пожалуйста». Том отводит взгляд. Пусть даже Гарри возненавидит его до конца дней, пусть даже это будет стоить Тому оторванной руки, которую Грим вырвет своими клыками, — он доведёт начатое до конца. — Авада… Боковым зрением он улавливает стремительное движение Гарри. — …Кедавра. Слепяще-зелёная вспышка — точь-в-точь под цвет глаз его Грима — вырывается из бледного дерева палочки. И Гарри бросается наперерез. Убивающее заклятие бьёт его точно в бок. Изломанной, неестественной грудой он рушится на пол, неловко раскинув чёрные лапы. Весь воздух разом замерзает в лёгких Тома. Он тупо моргает раз, другой. Потрясён. Гарри. Безвольное тело на полу ничем не напоминает его зверя. Ступор спадает, и окружающий мир обрушивается на него со слепящей, пугающей чёткостью. Он падает ниц, колени с размаху бьются о паркет, и его пальцы лихорадочно впиваются в густую шерсть Грима. — Проклятый ты дурак! Руки его ходят ходуном, пока он тщетно пытается нащупать пульс. Тщетно. Тело Гарри всё ещё хранит живое тепло, но душа, обитавшая в нём, отлетела безвозвратно. Том изо всех сил трясёт Гарри; голова зверя безжизненно мотается из стороны в сторону, словно у тряпичной куклы, у которой разом перерезали все тонкие ниточки. Том чувствует, как липкие когти паники медленно и горячо сжимают его горло. Аргентумный ошейник по-прежнему тускло поблёскивает на шее Гарри. Том мог бы призвать душу Гарри обратно. Мог бы… Но стоит его магии коснуться аргентума, как та бессильно соскальзывает прочь. Магические узы отзываются гробовым безмолвием. Том привык искать эту ментальную нить в моменты сомнений. Сейчас же эта гулкая, мёртвая тишина кажется противоестественной, чудовищной. Всё кончено. Потому что Гарри мёртв. Эта мысль обрушивается на него, точно ушат ледяной воды. Нет. Всё это чудовищная ошибка. Гарри не властен над смертью. Он сам — создание смерти. Но как можно лишить жизни саму смерть? Это решительно невозможно. Он судорожно сжимает в кулаках его жёсткую шерсть, всем своим существом приказывая реальности отпрянуть, не быть настоящей. Он направляет потоки своей магии в зияющую пустоту, где ещё мгновение назад пульсировала ментальная связь. — Живи, — хрипло приказывает он. Непокорный ошейник отказывается сиять. Он устраивает голову Гарри у себя на коленях и перехватывает палочку поудобнее, чувствуя, как взмокли ладони. Он берёт себя в руки — медленно, по крупицам. Судорожно цепляется за ускользающие остатки самообладания. А затем швыряет все остатки своей магии в один отчаянный беззвучный вопль. — Империо! По мере того как заклятие обретает плоть, стены столовой начинают вибрировать от колоссального давления. Мебель дрожит. Тарелки и столовое серебро со звоном катятся по столу. Хрустальная люстра над головой ходит ходуном. — Гарри, я повелеваю тебе жить! Тщетно. — Умоляю… — хрипит Том. Смиряя поднимающееся отчаяние, он лихорадочно осматривает столовую в поисках хоть какого-то выхода. Взор его натыкается на отца, всё так же замершего на коленях в беззвучных рыданиях. Слёзы ручьями катятся по его точёному лицу. О, с какой неприличной лёгкостью этот человек рыдает, дрожа за собственную жалкую шкуру. Пребывая в сытом неведении о том, какую цену заплатил Гарри ради спасения его никчёмной жизни. Том не помнил, когда в последний раз ронял слёзы. Сейчас его веки тоже невыносимо пекло, но слёзы упрямо застывали в глазах, не желая проливаться. На самое дно его груди ложится нечто ледяное, монолитное и беспощадное. Гарри пожертвовал собой ради спасения этого пустого места. Человека, который и пальцем не пошевелил, когда в нём действительно нуждались. Существа, которое купалось в роскоши, будучи слишком трусливым и жадным, чтобы уделить хоть кроху сыну. Совсем не такого, как Гарри. Гарри, который лежит без дыхания — и всё по его вине. Всё по вине Тома. Мысли в его голове слишком перемешались, чтобы понять, кого именно из двоих он винит в случившемся. Ведь Гарри ушёл навсегда. Но… Том-старший — его отец — всё ещё здесь. Всё ещё дышит. И Том должен это исправить. Шатаясь, отец поднимается на ноги. Тому следовало бы прикончить его на месте. Но безжизненное тело Гарри у него на коленях держит крепче чугунного якоря. Он безучастно созерцает, как отец спешно тащит одеревеневшие тела своих родителей прочь из столовой. Том непременно убьёт его. Но позже. Не сейчас. Сперва нужно найти способ вернуть Гарри к жизни. Он исследовал эту пограничную зону между бытием и небытием куда глубже, чем умудрённые опытом маги, разменявшие не один век. Лазейка должна быть. Она существует всегда. Он вновь вскидывает палочку, лихорадочно роясь в памяти в поисках нужного заговора, тёмного проклятия — хоть какой-то зацепки. Он с радостью уцепился бы за малейшую иллюзию надежды, но разум глух. Никаких Хоркруксов, никаких ритуалов, никакого спасительного чуда в последний час. Мозг даёт сбой, словно заевшая пластинка. Гарри встретил смерть в облике Грима. Том так и не увидел его в человеческом обличье. Видение того, как Гарри закапывают в безвестной маленькой могиле, столь ужасно, что спазм перехватывает дыхание. Уравнение предельно просто: Гарри мёртв. Гарри обязан жить. Вот только смерть, насколько хватало его знаний, была необратима. Задача нерешаема. И это целиком его вина. Оставшись в полном одиночестве посреди чужого роскошного особняка, Том окончательно ломается.