discrete volume of control

много, много лет назад После того как Гарри в последний раз убивает Волдеморта, его жизнь не заканчивается. Будь жизнь Гарри книгой, написанной ради экшена, броского стиля и будоражащей кровь драмы, всё бы оборвалось в ослепительном пламени. Обречённый на смерть. Взаимное уничтожение. Цветы на пепелище. Всё, что случилось бы после, было бы вписано в историю уже без него, и он с этим смирился. Но он живёт. Сразу после выпуска он проходит через радости брака и отцовства, а меньше чем через год — лунатиком бредёт сквозь ужасы развода в мире волшебников. С Алом он видится где-то раз в месяц. Уизли стараются не принимать ничью сторону — в конце концов, замешан ребёнок, — но Гарри всё равно отдаляется. Джинни была с ними до него. По мнению миссис Уизли, причин для тревоги нет. Джинни вот-вот примет Гарри обратно. Это, видите ли, неизбежно, ведь ему просто нужно время, и он снова найдёт себя. В каком-то смысле почти утешительно, что все убеждены, будто это просто очередной этап, а не то, что так долго сохраняло ему жизнь, — то, без чего он, возможно, погибнет. Рон и Гермиона поглощены собственными детьми и, судя по всему, процветают. Гарри не вправе вторгаться в их идиллию со своими неудачами, и в конечном счёте это значит, что он проводит много времени в одиночестве. Так лучше. Гарри соглашается на любое задание, попадающее к нему на стол. Словно вернейший цепной пёс Британии, он берётся за бесчисленные выездные задания, в одиночку уничтожает десятки тёмных волшебников, а их ещё более тёмные артефакты изымает и каталогизирует. Всё это помогает ему не возвращаться домой. А затем рушится Статут о Секретности. Магглов в сотни раз больше, чем волшебников, и политика сдерживания становится невыполнимой в эпоху видеокамер, круглосуточных новостей и ошеломляющего числа свидетелей. А после катастрофы с двумя огненными шарами над Китаем сдерживание и вовсе становится невозможным. Первые же попытки мирных переговоров проваливаются, когда бунты против магглов стирают с лица земли целые города. И всё рушится в считанные дни. Гарри не сдаётся. С какого бы объекта, из какого бы лагеря или с какой бы маггловской базы он ни вошёл — ни один боец не выходит оттуда. Гарри становится призраком живой смерти, которого Шеклболт бросает в бой снова и снова. Задача проста: вычерпывать воду с их пробитого корабля, даже если она в ведре день ото дня становится всё багровее. Всё начинает плыть перед глазами. Умирать больно, но он всегда возвращается. Только он. И это даже не самое страшное. Они всё равно тонут. Под давлением магглы становятся изобретательны, как и все отчаявшиеся существа, — быстрее, чем кто-либо мог предсказать, и бьют с направлений, которые никто не думал защищать. Их временно спасает Гермиона. Пока Гарри сражается на передовой, полем битвы Гермионы становятся страницы книг. И она всегда что-то находит. Она появляется из-под горы экспериментов, измождённая, но с новыми заплатками для пробоин в корпусе. Волшебный мир заплыл жиром и обленился в своей самоуверенности — века магического превосходства без малейшего стимула к инновациям — и это проявляется на каждом шагу. Но Гермионе удаётся подарить им надежду. На какое-то время этого хватает. Затем магглы находят кое-что получше: перегретые боеприпасы, способные менять фазовое состояние. Гениальные в своей свирепости. Гермиона объясняет суть этого новейшего оружия набором слов, которых Гарри никогда прежде не слышал, в её голосе сквозит отчаяние, которое Гарри безошибочно узнаёт, — отчаяние перед нерешаемой задачей. Эту технологию нельзя ни отразить, ни поглотить. Просто не существует магии, способной противостоять чему-то, что движется быстрее мысли и существует в форме, которую они прежде и не рассматривали. Пока не существует. Гарри находит её за столом: её кровь впитывается в жадный пергамент, словно чернила. Она всё ещё работала над этим. И больше не осталось никого, кто мог бы. Объединённая мощь маггловских наций гасит волшебный народ, словно свечу, в общей сложности меньше чем за два года. Конец — настоящий — наступает быстро. Всего за несколько недель. Гарри двадцать один, когда светящаяся пуля пятидесятого калибра разносит ему грудь.

***

Смерть безмолвно витает рядом, когда он приходит в себя. Призрачная, полупрозрачная сущность. Он приходит в себя в собственном семнадцатилетнем теле. Только что из Запретного Леса — белый агнец, ведомый на предначертанную Волдемортом бойню. Перед глазами — ожидающий поезд, и искушение сесть в него почти непреодолимо, но Гарри усилием воли заставляет себя отвернуться. — Пожалуйста, — молит Гарри. Не осталось ничего, кроме горя и одиночества, отдающихся эхом в бездонной пустоте, где нет ничего, ничего, ничего, и он молит Смерть так, будто это последнее, что он сделает в своей жизни. — Должен быть другой способ. Это не может быть концом. Пожалуйста, помоги мне спасти всех. Смерть не отвечает. Ярость, яркая и горячая, вскипает в венах. — Отвечай, надменный парящий хрен! Я, блять, не прошу! Я, в конце концов, твой Повелитель?! Наконец Смерть шевелится. Подплывает ближе, почти к самому носу Гарри. Каждая частица его существа вопит, что он столкнулся с чем-то древнее самой магии и умудрился это основательно взбесить. Он едва не отшатывается, встревоженный, но… То ли вся полнота его утраты, то ли годы, загнавшие его в такие глубины, на которые он и сам себя не считал способным, — что-то удерживает его на месте. Он отказывается отступать. После долгого, напряжённого мгновения Смерть резко отстраняется. — Как прикажешь, Повелитель, — говорит она, и чёрные одежды вздымаются в поклоне, их истрёпанные, призрачные края колышутся. — Я здесь, чтобы служить. Гарри издаёт смешок, полный недоверия. Он бесчисленное множество раз просил Смерть по-хорошему. Каждый раз, умирая, он попадал сюда и спрашивал Смерть, может ли он что-то сделать со своей новообретённой силой Повелителя Смерти. Смерть то игнорировала его, то нависала над ним, словно Дементор, готовый осчастливить его Поцелуем. Стоило сразу быть погрубее. — Отлично, — бросает он. — Рад, что до тебя наконец-то дошло. — Однако я должна сообщить, что есть определённые условия… — умолкает Смерть, словно погрузившись в раздумья. — Что ещё за условия? — Ты должен будешь служить проводником. — А можно для тупых? — хмурится Гарри. — Поменьше этой вашей смертельной жути. Смерть выглядит раздражённой. Удивительно, что Гарри это понял, учитывая, что у Смерти, кажется, и лица-то толком нет. — Взамен ты потеряешь себя, — говорит Смерть. Гарри моргает. — Потеряю себя, — повторяет он. — Да. Ты перестанешь быть собой. Он свыкается с этой мыслью. Звучит не так уж страшно, как, наверное, должно было. Он и так уже не узнаёт человека в зеркале. Груз потерь превратил его в кого-то нового. Иного — худшего, хотя Гермионе никогда не нравилось, когда он так говорил. Так что страшного в ещё одной потере? Вот только он колеблется. Но эта потеря — последняя. Последний осколок себя, который он может отдать. Всё остальное уже исчезло. Друзья, семья, мир. Всё, что осталось, — это то, чем был Гарри Поттер под этими обломками, и Смерть просит и это тоже. Мысли возвращаются ко всем, кого он подвёл. Гермиона, гениальная до самого конца. Рон, невероятный отец — заботливый и обожающий детей, но готовый всё бросить, чтобы сражаться рядом с Гарри. А ещё раньше — имена, и воспоминания о лицах, чьи черты уже начали стираться. Седрик. Сириус. Фред. Их бесконечный парад. Все эти яркие жизни, задушенные войной. Он трёт рукавом лицо, щиплющие глаза, и с удивлением обнаруживает, что ткань стала влажной. Это первая крупица надежды за долгое время, и, видимо, надежда — единственное, что ещё способно выжать из него слёзы. Если Смерть предлагает способ вернуться и всё остановить, то не так уж и важно, кем Гарри окажется по ту сторону. Если для таких, как он, вообще существует другая сторона. — Хорошо, — решает он. — Я сделаю это. Чего бы это ни стоило. Смерть ещё мгновение безмолвно парит в воздухе. А затем берёт его за плечо. Мир смещается. Выворачивается наизнанку. Его протаскивает сквозь точку не больше игольного ушка, через место, где нет ни холода, ни жара — лишь пустота. За то время, что длится моргание, мир забывает его, а затем вспоминает — уже в другом месте. Они приземляются в заснеженном переулке. Голова идёт кругом, к горлу подкатывает тошнота. — Удачи, щенок, — бесцеремонно бросает Смерть. — Что… — вот что сказал бы Гарри, но вместо этого сам себя пугает сорвавшимся лаем. Лапы Гарри застывают на покрытой инеем брусчатке. Его лапы. Какого, блять, хера. Он оборачивается к Смерти, но переулок пуст. Как, впрочем, и вся улица. Поблизости нет фонарей, а вывески на магазинах и в окнах выглядят как-то… неправильно. Он крутится на месте в тщетной надежде заметить тёмную тень. Ничего. Восхитительное исполнение в духе папаши-раздолбая, подбрасывающего своё чадо соседям; вот только Гарри, судя по всему, теперь какая-то собака. Ошеломлённый, он бредёт вперёд на нетвёрдых ногах — нетвёрдых лапах. В сточной канаве валяется растоптанная, покрытая слякотью газета. «Лондон», — гласит надпись. «1938», — стоит дата. Больше чем на пятьдесят лет в прошлое. Задолго до войны Волдеморта. Да это же, блять, времена Гриндевальда. Мир съезжает с оси, и его наконец-то рвёт. Что. За. Хрень. После этого он немного сходит с ума.

***

Позже той же ночью, промёрзнув до костей, он съёжился под заснеженным навесом. Он прокручивает в голове те немногие факты, что ему известны. Во-первых, он не может сотворить и искры магии. Единственное, что отдалённо напоминает магию, — это способность становиться невидимым, словно в него встроили Мантию-невидимку. Достаточно лишь представить, как он накидывает её или снимает. Что до остальных Даров — без понятия. Ближе к концу войны, когда положение стало совсем отчаянным, он забрал Бузинную Палочку из гробницы Дамблдора. Теперь её нигде нет. И, по его последним сведениям, Воскрешающий Камень так и остался затерян в Запретном Лесу. Кольцо должно по-прежнему быть у Морфина в том старом Доме Мраксов, но в этом странном новом прошлом можно лишь гадать, так ли это. Во-вторых, он больше не человек. Что Смерть с ним вообще сделала? Остаётся ли он Повелителем Смерти в таком обличье? И наконец: Волдеморт здесь. Хотя, возможно, пока он просто Том. Очевидно одно: Гарри должен его найти и остановить. Поначалу он пытается сойти за большого дружелюбного пса, но это длится недолго. Люди реагируют на его попытки довольно скверно, потому что он ни по каким меркам не походит размерами на обычную собаку. На самом деле, даже на всех четырёх лапах он выше большинства мужчин. После того как какой-то старикан, завидев Гарри, оседает на тротуар, хватаясь за сердце, он бросает эти попытки. По крайней мере, его невидимость при нём. Гарри не гордится тем, как пережил первую зиму, но, по крайней мере, Дурсли дали ему богатый практический опыт выживания на объедках. Никогда бы он не подумал, что будет им за это благодарен. Приходится рыться в бесчисленных мусорных кучах, умудряясь изредка поймать зайца (мерлинова борода, он не был создан для охоты), а затем, наконец, разбивает несколько окон в подвалах богатых поместий. Есть многую пищу без действующих больших пальцев — та ещё задачка, но ему всё же удаётся прогрызть несколько сырных голов. Этого хватает, чтобы выжить. Приют Вула он находит спустя несколько недель своих злоключений в Лондоне. Оказывается, город огромен, когда обходишь его пешком, а Смерть не удосужилась высадить его где-нибудь поблизости. Зато Тома найти очень легко. Гарри достаточно лишь отыскать мальчика, который всегда один. Он помнит, как выглядел юный Том, по воспоминаниям, которыми делился с Дамблдором, но вживую тот кажется ещё меньше. А может, это Гарри просто стал больше. Тем не менее, дни напролёт он тенью следует за Томом, ожидая худшего и отлучаясь лишь изредка, чтобы добыть еды. Он убеждается, что тот — именно такой ужасный ребёнок, каким он его и представлял. Мальчик лжёт, ворует и обижает других сирот без малейших угрызений совести. Лучше бы он видел только это. Здесь, в прошлом, его никто не знает и ничего от него не ждёт, а значит, у него есть целая вечность на размышления. Том, по всем меркам, — просто ребёнок; он едва дотягивается до кухонных столов. Но все его уже до смерти боятся. Словно замок с массивными железными воротами на засовах, с кипящим маслом, заготовленным на стенах, и с бурлящим рвом: предупреждение всем и каждому — держитесь подальше. Иначе… Под конец войны Гарри чувствовал то же самое. В тихие ночи Гарри думает, что это, возможно, не столько предупреждение, сколько мольба, — но тут же ловит себя на мысли, что его старый Мозгоправ спросил бы, не проецирует ли он. Что одинокое детство Тома напоминает ему о его собственном. Простой ответ на все его беды маячит прямо перед ним — он мог бы просто свернуть Тому шею. И всё. Кризис миновал. Но он ещё не настолько съехал с катушек, чтобы убийство ребёнка казалось ему правильным. Мысль о том, что в конечном счёте это лишь обречёт их всех. В конце концов, Том был прав насчёт магглов. Насчёт опасности, которую они представляют, если оставить их в покое. Может, старина Волди и взялся за дело совершенно не с того конца, но… последнее слово осталось за ним. С этой правдой тяжело смириться: Гарри выиграл одну войну и проиграл другую. Если бы они поменялись победами, возможно, его друзья были бы до сих пор живы. Может, он был бы единственным, кто лежит в грязи. Иногда кажется, что быть мёртвым куда лучше, чем быть огромным псом. Его прежней жизни, скорее всего, больше нет. Он, вероятно, никогда не вернётся к друзьям. Ал, наверное, даже не родится. Гарри жив, но все, кого он знал и любил, мертвы. Эта мысль режет его до самого нутра. Чувство вины давит так сильно, что порой он не может даже пошевелиться под его гнётом. Он едва не замерзает насмерть в сугробе, в такой холод, что впору отморозить грудь Морганы. Желудок сводит от голода, а конечности сперва немеют, а потом их обдаёт теплом. Странно, как обморожение согревает. Безболезненно. Не зная, как здесь действуют Дары, — и остался ли он Повелителем Смерти, — он рискует умереть окончательно. Эта мысль выдёргивает Гарри из оцепенения. После этого он больше не смеет позволять себе думать о прошлом. Смерть перенесла Гарри сюда с одной-единственной целью: только он знает, какое будущее их ждёт, и только он может его остановить. Даже запертый в теле собаки, Гарри сможет найти способ исправить свои ошибки. Он может надеяться. И много лет спустя Джинни сможет прожить более счастливую жизнь без него. Этого достаточно, чтобы просыпаться каждый день.

***

Гарри замечает, как Том в саду говорит со змеёй. Он лишился своего Парселтанга много лет назад, после первой смерти, но сейчас вдруг отчаянно захотел вернуть его хотя бы на пару мгновений. Ровно на столько, чтобы подслушать. Должно быть, разговор хороший, о чём бы они ни говорили. Потому что Том улыбается. Гарри никогда прежде не видел, чтобы Том улыбался — по крайней мере, не так. Он знал жестокую злорадную усмешку, которую надевал тот, причиняя кому-то боль, но эта улыбка была совсем другой. Она была новой — хрупкой, маленькой и беззащитной. Она промелькнула по лицу Тома, как блик света на воде, — была, и вот уже нет. Возможно, Том и сам не заметил, что она вообще появилась. Она напомнила Гарри птенца, ещё не оперившегося для полёта и которого мог унести чуть более сильный порыв ветра. А вскоре после этого Гарри находит змею. Одна в саду. Изуродованная. Мёртвая. Он долго стоит над ней. Он не уверен, чего ожидал, но он наблюдал за Томом месяцами и прекрасно знал, на что способны дети. На что способны люди. Под конец войны, той самой, что всё и закончила, убийство перестало ощущаться чем-то значимым. От полудюжины маггловских солдат Гарри даже бровью не повёл. Враг подослал их в убежище, которое считалось безопасным, пока он спал. Тайная попытка остановить «магического чемпиона». Солдата, который был не на их стороне. Гарри стёр их с лица земли, не успев толком проснуться, и единственное, что он ощутил, — это лёгкое оскорбление. Он ожидал большего. Лишь после, в другом, более холодном убежище — том, что, по заверениям Шеклболта, было безопасным, — его рвало в незнакомую раковину. Мозгоправы говорили, что оцепенение — это нормально. Часть процесса. Гарри тогда подумал, что сами Мозгоправы звучат куда более больными, чем он. Он знает, что это неправильно. Неправильно — ничего не чувствовать по поводу содеянного. Но это не мешает ему в следующий раз поступить точно так же — на этот раз солдат больше дюжины. И он не чувствует ни боли. Ни ужаса. Лишь решимость и порочное, злорадное удовлетворение. Это убеждает его, что он сломлен безвозвратно. Поэтому его немало удивляет, что смерть этой одной маленькой змеи причиняет ему боль, словно тихий нож, чисто вошедший между рёбер. Он стоит, утопая лапами в садовой земле, и не может выбросить из головы образ лёгкой улыбки Тома. Он не может с этим смириться. Что единственная ошибка змеи заключалась в том, что она вообще подружилась с Томом. Эта боль была из тех, что, как он думал, давно похоронены. Что ещё там, в глубине, осталось живым? Ответ не заставил себя долго ждать. Гарри распугивает обидчиков Тома и чует их страх — кислый и резкий. Это пробуждает его голод. Живое, злое нечто, почти забывшее, как остановиться. Вина, которую он чувствует после, — омерзительна. Он хорошо помнит этот цикл — в некоторые дни это было единственное, что он ещё мог чувствовать. Но сейчас всё иначе. И ему становится ужасно не по себе от мысли, что его гнев был за Тома.

***

Изначально Гарри планирует вмешиваться, только если Том подберётся слишком близко к серьёзным преступлениям. К чему-то, что действительно нельзя будет исправить. У Гарри на то много веских причин. В этом странном новом обличье у него не так много способностей, а те, что есть, — непонятны и потенциально опасны. Если он появится не в том месте или не в то время… что ж, он невысоко оценивает свои шансы, если Отдел Тайн попытается его пометить и упаковать. Так что — только серьёзные преступления. Короткий список объективно плохих вещей, которые направят Тома на кривую дорожку. Он составляет список в уме. Записать его он не может, потому что у него нет, блять, больших пальцев, и, кажется, это будет выводить его из себя вечно. Список: Бессмысленные убийства. Тёмные ритуалы, извращающие естественный порядок вещей. Хоркруксы. Он перечитывает его снова и снова. Грызёт воображаемую ручку. Гермиона была бы на седьмом небе от счастья, увидев это. Гарри сбился со счёта, сколько раз она пилила его за то, что он не «проявляет разумную и ситуативную сдержанность» и не «думает головой». Представив её голос, он чувствует, как ноет в груди, и возвращается мыслями к списку. Раз, два, три пункта. Просто. Списка хватает примерно на четыре дня. Гарри смотрит, как в саду Тома избивают до полусмерти, и перед глазами вспыхивают воспоминания из другой жизни: охота на Гарри и мясистые кулаки, слишком большие для хрупких костей. Он сбрасывает невидимость прежде, чем успевает понять, что делает. Ну. По крайней мере, Гермионы здесь нет, чтобы оценить исполнение.

***

После некоторых ухищрений, изрядной доли унизительных извиваний и одного очень долгого и ледяного заплыва Гарри следует за Томом в Хогвартс на его первый год обучения. Том, как выясняется, — возможно, самый заядлый книжный червь из всех, что когда-либо жили на свете. Пожалуй, за всю историю. Даже больший, чем Гермиона, а это о многом говорит. Том читает постоянно, будто нуждаясь в чтении больше, чем в воздухе. Или, быть может, тот — акула, плывущая в океане человеческого знания, и остановиться для неё — значит задохнуться и умереть. Гарри смутно помнит, каково это было — впервые познавать магию. Для него это было отчасти так же. Но сочувствие имеет свои пределы. Наблюдать за всем этим так скучно, что большую часть года он попросту дремлет. Ближе к концу семестра он замечает, что другие первокурсники-Слизеринцы начинают обходить Тома стороной. Что-то изменилось. Они словно боятся его. Гарри приходит к выводу, что всё случившееся, должно быть, произошло в спальне. Куда Гарри не может войти, потому что не пролезает в эту грёбаную дверь. Ну и дурацкая же причина. Он старается не паниковать. Старается не грызть себя за это. Он бессмертен, а не всемогущ. У него есть пределы! Простые пределы — вроде дверей, которые для него слишком малы. Гарри представляет себя стоящим на берегу реки и наблюдающим за движением воды. Он может читать течение лишь по поверхности. Он чувствует, как нечто тёмное в глубине сменило направление, но не может сказать, когда и как. Но, по крайней мере, он здесь. По крайней мере, хоть кто-то наблюдает.

***

Он впадает в настоящую панику, когда Том крадёт шишугу и исчезает в Запретном Лесу. Он идёт по следу и с растущим смятением наблюдает, как Том приступает к своему, без сомнения, зловещему плану. Том испепеляет шишугу чересчур мощными Взрывными Чарами. Это на все сто процентов подпадает под категорию бессмысленного убийства. Гарри чувствует, как течение тянет сильнее, холодное и целеустремлённое, находя самый крутой спуск. Внизу ждёт колодец ужасающе тёмных намерений. Но это ведь всего лишь шишуга. Неужели он должен убить двенадцатилетнего мальчишку из-за шишуги? И он пытается отпустить ситуацию. Затем Том впервые возвращается в приют Вула. Именно здесь Гарри понимает, что ввязался в совершенно иную игру, чем предполагал. Он воображал, что будет стоять на берегу и наблюдать. Теперь он понимает, кто он на самом деле: некто, стоящий по пояс в воде — и стоявший там с самого начала, — чья единственная задача — изменить русло потока, прежде чем тот найдёт самый быстрый спуск. В конце их обоих ждёт гибельный обрыв. Жестокость Тома пенится на поверхности, готовая выплеснуться через край. Гарри наблюдает, ждёт, когда она зайдёт слишком далеко, готовый сомкнуть челюсти на уже окровавленной шее. Чтобы Том больше никогда не убивал. Гарри помнит, каково это — отнимать жизни магией, испытывать от этого тошноту, пока не онемеешь даже для неё. На этот раз никакой жалости. Он почувствует это зубами. Вырежет будущее ценой жизни Тома, заливая комнату багровым. Ему хочется, чтобы в нём осталась хоть какая-то часть, слишком слабая для этого. Но, к его великому удивлению, они переживают лето без единой смерти. Это приносит облегчение. Наверное, большее, чем следовало бы, для того, кто собирался лишь наблюдать, а не привязываться, но Гарри прячет эту мысль подальше. Не то чтобы он когда-либо хотел убивать. Только тех, кто заслужил. Только тех, кто не оставил ему другого выбора.

***

Второй год в Хогвартсе проходит хорошо — а потом нет. Гарри с большой тревогой наблюдает, как Том сражается на дуэли со студенткой намного старше него. А затем она начинает пытать Тома. Гарри в настоящем ужасе. Когда он смотрит на Тома, он видит лишь ребёнка. И какой ребёнок заслуживает такого? И Гарри снова вмешивается. Не хотелось заходить так далеко, сокрушать девушку его силой, но в тот момент это казалось правильным. Даже приятным. Правда об этом немного пугает его, но исповедаться больше некому. К тому же, она тоже творила ужасные вещи. Гарри соглашается донести Тома до его комнат, и если Гарри и наслаждается этим — первым человеческим контактом за долгие годы, тёплой тяжестью на спине, настоящим человеком, — об этом будет знать лишь он сам. Взгляд Тома после всего острый и расчётливый. Он куда меньше похож на ребёнка, когда угрожает донести на Гарри и убить его, или хуже. После этого случая Том начинает изучать связывающую магию, и тревога Гарри взлетает до небес. Это отклонение от временной линии — определённо его вина. Том никогда бы не начал изучать эти тёмные, ужасающие узы, если бы Гарри не показал себя. Словно каждый раз, когда Гарри входит в воду, бросает бревно или сыплет песок, река просто находит новое, потенциально ещё более ужасное русло. Может, и двух появлений уже было слишком много. Он решает перестать помогать, если в помощи не будет крайней необходимости. Он обещает себе, что будет только наблюдать.

***

Сдержать обещание оказывается гораздо труднее, чем дать его. Следующие два года Гарри заставляет себя отойти на задний план в жизни Тома и наблюдает, как тот врастает в свою магию, подобно дереву, что врастает в стену, — находя каждую трещину, используя каждую слабость, перерастая свой собственный клочок земли. Он смотрит, как Том осваивает заклинания, за которые не брались даже семикурсники. Том разбирает задачу по Трансфигурации, поставившую в тупик трёх профессоров, и воссоздаёт её с самых основ, просто чтобы доказать, что он может. Это было бы впечатляюще, если бы не было так ужасающе тревожно. Хуже всего то, что Том тратит поистине поразительное количество усилий на создание ошейника. Гарри не совсем уверен, что тот делает, но знает, что ошейник предназначен для него. Поздней ночью, когда остальные мальчишки уже давно спят, он находит Тома, сгорбившегося над своими записями и что-то набрасывающего, и чувствует, как воды закручиваются вокруг этой новой, опасной вещи. Однажды вечером Гарри замечает Тома за столом Слизерина — не одного в конце, а где-то в середине; по обе стороны от него, наклонившись, сидят два мальчика. Возможно, это начало чего-то ужасного. Но, может быть, начало надежды.

***

Гарри пытается вспомнить временную линию как можно точнее. Его воспоминания о Томе Риддле стары, потрёпаны по краям, и он не особо в них уверен, но это всё, что у него есть. Одно выделяется ярче остальных: Том создал свой первый Хоркрукс, когда убил Миртл Уоррен. Вероятно, это и был тот переломный момент, когда его рассудок впервые начал давать трещину. Если Гарри сможет предотвратить смерть Миртл, это может пустить под откос всё будущее Тома в качестве Тёмного Лорда Волдеморта. Том с головой уходит в Тёмные Искусства, и Гарри лишь слегка вздрагивает, когда тот направо и налево разбрасывается Проклятием Круциатус. Тому это нравится чуть больше, чем следовало бы, с ликованием, которое даже сейчас кажется до боли знакомым. Гарри напоминает себе, что Том никого не убивает. По крайней мере, пока.

***

Лето после четвёртого курса Тома испытывает решимость Гарри как никогда прежде. Он наблюдает, как Том пытает других сирот, а затем стирает им память. Без палочки. Снова и снова. Эта жестокость так обыденна. Гарри видел и худшее, он это знает, но от отточенной лёгкости Тома его всё равно воротит. Что удерживает его на месте — от нового вмешательства в ход событий — так это то, что Том останавливается. Каждый раз, на самой грани, как бы зол он ни был, он останавливается. Том умён, решителен и способен на невозможные свершения. Несмотря на всю свою силу, он не убивает ни единой души. Будь Гарри на месте Тома, он не уверен, что поступил бы так же. Это не столько признание, сколько простой, неприкрашенный факт. Эта мысль ошеломляет его. В самом деле. В конце своей жизни Гарри был куда большим убийцей, чем этот Том. Потому что этот Том — одинокий, нелюбимый мальчик, за чьей борьбой Гарри наблюдает уже много лет. Он бесконечно далёк от массового убийцы, который всё ещё бродит на краю его снов. Иногда у него лицо Тома. Иногда — лицо самого Гарри. То, что ему приходилось делать, потому что люди просили его, снова и снова, потому что никто другой не мог. Ужасные, страшные вещи. И он был хорош в этом — чудовище, о котором шепчутся в ночи. В конце концов, даже его оказалось недостаточно. Иногда, когда кошмары подбираются слишком близко к пробуждению, тёмная бездна гнева вспыхивает вновь, словно озеро кипящей смолы. Иногда кажется, что она вот-вот поглотит его. Или сожжёт заживо, прах к праху, и заберёт с собой всё остальное, в могилу, которую он сам себе вырыл. Никакие извинения никогда не смогут этого исправить. Но стоит ему прижаться к Тому, как рука змеёй обвивает его, небрежно, и боль уходит. Худшие ночи — те, когда он лежит без сна и представляет — огромная, мучительная мысль — как могла бы пойти последняя война, будь Волдеморт на его стороне. Союзник, но никогда не друг. Вина, сожаление и горе, что сковывают его до самого рассвета.

***

Когда открывается Тайная Комната, Гарри вмешивается. Он вмиг сбрасывает невидимость, чтобы сразиться с гигантской змеёй, но Миртл уже мертва. Убийца. Оба. И он, и Том. Затем Том нацепляет на него этот дурацкий ошейник, пьяный от триумфа; о Миртл, блять, уже и думать забыто. Но Гарри видит и правду. Том не натравливал Василиска ни на кого. Встреча Миртл с Василиском была несчастным случаем — просто невероятно дурацкое стечение обстоятельств и неподходящее время. Да, Том натравил бы Василиска и на других учеников, если бы Гарри не вмешался, но… Гарри вмешивается. И потому что он это делает, Том не создаёт свой первый Хоркрукс. И, слава Мерлину, этого достаточно, чтобы Гарри мог жить дальше. Он видит этого ужасного, злого мальчика, погрязшего в ошибках и бесчисленных, ещё не совершённых преступлениях, и месть — последнее, о чём думает Гарри. Ничто и никогда не бывает так просто.

***

Ошейник, как выясняется, не так уж и ужасен. Без командной привязки Том может лишь призывать его. Гарри и так всё время присматривает за Томом, что делает призыв практически бессмысленным. Ошейник вибрирует, когда Том колдует — резкий, холодный треск; знакомый и словно жаждущий слиться с магией самого Гарри. Неважно, наследие ли это общей души или узы судьбы. Важно лишь то, что он ощущается как полузабытый друг. Неожиданностью, однако, становятся еженощные объятия с Томом. Гарри говорит себе, что это из практических соображений. Потребность в человеческом тепле. То, чего самому Гарри в последнее время так не хватало. Тому это тоже очевидно необходимо. Для мальчика, который смотрит на объятия с тем же подозрением, что и на нож, он сворачивается в тепле калачиком — тело куда честнее слов. Это лучший сон, что был у Гарри за многие годы. В жаркие ночи, когда на их маленькой общей кровати ему становится тесно и душно, он вынужден столкнуться с иной истиной: именно опасность и даёт Тому чувство безопасности. Том видит в нём потенциал, силу, которую можно использовать. А если это не удастся — препятствие, которое нужно устранить. Этот голод читается в его слишком умной улыбке и сверкает в тени его глаз. В самом деле. Куда худшая версия Тома пыталась, а Гарри всё равно хотел его пощадить. Гарри не знает, что это говорит о нём — то, что он так сладко спит, свернувшись калачиком рядом с монстром, — но и заставить себя прекратить он не может. Иногда он начинает беспокоиться, что слишком освоился. Что он медленно погружается в убаюкивающее течение истории, вместо того чтобы бороться и переписывать её. Когда придёт время — а оно придёт, он знает, — что, если он сделает неверный выбор? Избранный самоотвержен, а значит, и Гарри тоже. Именно ему предстоит сделать то, что должно быть сделано. Он этому не рад, но какой толк в счастье, когда все мертвы?

***

Проходят годы. Гарри изо всех сил старается удержать Тома на пути истинном. Однажды днём он видит, как Том делится последним печеньем с Альфардом, без всякой просьбы, и никто не удивлён больше самого Гарри, когда он чувствует облегчение. Может, будущее и вправду может быть другим. Он наблюдает за Томом уже много лет. Он знает очертания жестокости Тома лучше, чем кто-либо. Он никогда не забудет, каков Том на самом деле. Но он также видел и такие моменты. Маленькие, беззащитные поступки, которые Том, кажется, и сам за собой не замечает. Рука, протянутая, чтобы поддержать Альфарда на скользкой ступеньке. Сухое замечание, смягчившееся до чего-то почти доброго. Печенье, последнее, отданное без раздумий. Гарри изо всех сил старался не замечать всего того, в чём Том был безошибочно человечен. Старался — ключевое слово.

***

Гарри знает, что поездка в Литтл-Хэнглтон — огромный риск, но он не может остановить Тома, не раскрыв карты в том, чего он знать не должен. Том, кажется, и понятия не имеет о Риддлах до их поездки, так что Гарри надеется, что, может, всё изменилось ровно настолько, чтобы тот никогда и не узнал. В Доме Мраксов сердце Гарри сжимается от сочувствия. Том редко показывает свои чувства, но разочарование читается в каждой напряжённой линии его тела. Затем взгляд падает на пустое место на корявом пальце Морфина. Воскрешающего Камня, второго Хоркрукса Тома в изначальной временной линии… нет. Гарри уставляется на палец, и к горлу подступает тошнота; такое чувство, будто земля уходит из-под ног. В изначальной временной линии Том украл это кольцо. Вложил в него частичку души. В конечном счёте убил им Дамблдора. А теперь оно просто… исчезло. У него нет способа проверить, исчезли ли в этой временной линии и Мантия-Невидимка с Бузинной Палочкой, но нутро подсказывает «да», а он зашёл так далеко, лишь доверяя интуиции. Итак: Даров больше нет, и последствия этого расходятся кругами по воде. За чем бы вообще гонялся Гриндевальд, если бы Дары больше не искушали его? Лучше всего было бы спросить у Смерти, но для этого пришлось бы умереть; игра не стоит свеч, когда он не уверен, что не останется мёртвым навсегда. Затем жирные губы Морфина отправляют Тома вверх по холму. Сердце Гарри подпрыгивает к горлу. Блять, ему следовало знать, что худшее всегда сбывается. Том, разумеется, никогда не слушает доводов рассудка и топает вверх по холму. Гарри следует за ним, и ужас свинцовой тяжестью ложится на каждый шаг. Убийство — не то оружие, к которому Том прибегает в первую очередь. Раз уж он вырезал Риддлов… что ж, Гарри ожидает, что всё будет плохо. Каким-то образом всё оказывается ещё хуже. Намного хуже, чем Гарри мог себе вообразить. И Том больше не разочарован. Он ломается, и вместе с ним ломается его контроль. Гарри чувствует это в тот самый миг, когда магия Тома меняется в той шикарной столовой. Злокачественный разлом, жаждущий крови; он давит, холодный и неумолимый, проникая в самую смолу внутри. Он сковывает льдом его гнев, сменяя его ужасом. Гарри чувствовал это раньше, много лет назад. Внутри всё тошнотворно переворачивается: русло их жизней наконец обрывается, и они срываются с края. Под ними — лишь падение, падение, падение. Бушующий поток утащит обоих в бездну. Бездна зовёт. И Гарри отвечает. Намерение Тома — расколоть, стереть, покончить — звучит знакомой мелодией, и он отчаянно окутывает её собой. Он не может позволить Тому убить всю свою семью из чувства мести, какой бы праведной она ни была. Это и есть испытание. Если Том послушает — если остановится, — то это станет последним доказательством, которое нужно Гарри, чтобы всё снова стало хорошо. Чтобы всё это было не зря. Он знает свой текст в этой пьесе. Гарри Джеймс Поттер всегда останавливает Тома Марволо Риддла. Любой ценой. Даже если цена — боль Тома. Именно это Гарри годами говорил себе, что сделает. Остановить Тома, не дать ему поддаться своим худшим, самым разрушительным порывам — вот что правильно. Но Том и раньше всегда слушал, и Гарри, вопреки всему, надеется, что он послушает и сейчас. Он надеется на это каждой частичкой нежности, заботы и того ужасающе тёплого чувства, которого он никогда не должен был испытывать к Тому. И если Том не послушает, если не остановится, то Гарри придётся действовать, и он не до конца уверен, какая из ипостасей возьмёт верх. Та, что остановит Тома, или та, что поможет? Его тело напрягается от знакомого движения палочки Тома, рассекающей воздух молнией. Даже в этот миг он надеется, что второе слово не сорвётся с губ. Но оно срывается. Убивающее Проклятие летит в цель. На самом деле, Гарри даже не успевает подумать. Он движется прежде, чем мысль успевает оформиться. Вспышка зелёного света. А затем — ничего.

***

Он приходит в себя на том самом вокзале Кингс-Кросс, где края мира затянуты жемчужно-белым туманом. Он сидит на скамейке, и всё тело болит. Он стонет. Дерьмо. Блять. Ни черта не пошло по плану. Он смотрит на своё тело — семнадцатилетнее, полностью человеческое. На этом вокзале он всегда выглядит одинаково. Словно это место сделало снимок в миг его первой смерти и так и не отпустило. Технически, это первый раз, когда он облажался настолько, что умер в этой временной линии, и это, пожалуй, стоит отметить. В лучшем случае — холодное утешение. Том всё-таки убил его. Неизбежная и неприятная часть любой его жизни, похоже. Смерть безмолвно парит рядом. Гарри резко вскидывает голову, чтобы впиться взглядом туда, где должно было быть её лицо. — Ты! Неописуемо странно снова иметь голос. Он чувствует, как тот вибрирует в горле, почти щекотно, и складывается в настоящие слова. У него была уйма времени, чтобы обдумать, что он скажет этому парящему мудаку при встрече, но всё вылетело из головы. — Какого хера я превратился в собаку?! Последние годы его первой жизни были не сахар, но по крайней мере он мог говорить, есть за столом и имел договор аренды на своё имя. Само собой, он чертовски скучал по большим пальцам. — Повелитель, я полагаю, я предельно ясно объяснила, что… Он с досадой проводит рукой по волосам, пока Смерть бубнит своим бесячим монотонным голосом. Блять. У него нет на это времени. Если он немедленно вернётся в Дом Риддлов, всё ещё можно будет спасти. Он не для того подставился под очередное Убивающее Проклятие, чтобы Том закончил начатое со своей семьёй, пока Гарри тут бодается со Смертью, выясняя, кто круче в загробном мире. — Мы ещё не закончили, — хмуро пообещал Гарри. Смерть склоняет голову — то ли в знак согласия, то ли в насмешку. Сделав глубокий, придающий сил вдох, Гарри закрывает глаза, чтобы в последний раз насладиться тем, что он снова человек. С выдохом уходит и весь гнев. — Верни меня, — говорит он, решительно сжав губы. — Как пожелаешь, Повелитель. И мир растворяется в свете.

***

Гарри приходит в себя. Ошейник на шее гудит и на одно ослепительное, яркое мгновение вспыхивает золотом, прежде чем снова затихнуть. Реактивация. Фантастика. Он моргает, пытаясь вновь свыкнуться с унизительным испытанием — снова быть живым в этом дурацком пушистом теле. Беглый взгляд по комнате показывает, что в остальном она пуста. Кроме Тома. Том держит его на коленях, крепко зажмурившись и дрожа. Такого лица Гарри ещё никогда не видел. Сморщенного. Уродливого. Потерянного. Он сжимает Гарри так сильно, что становится больно; ещё чуть-чуть — и можно сломать рёбра. — Я не хотел, — хрипло бормочет Том в загривок Гарри. — Пожалуйста, не бросай меня. Гарри слегка перебирает лапами, пытаясь привлечь внимание Тома. — Гарри, — произносит Том. Гарри замирает. Голос Тома звучит так невероятно надломленно, что хочется отшатнуться. Гарри не привыкать к сильным эмоциям Тома. Особенно куда более старой и змееподобной его версии. Волдеморт был слепой яростью и жестоким удовлетворением. Ликовал, уничтожая тихие маггловские городки. Этот Том тоже переживает эмоции сильно, но всё иначе. Да, он всё ещё злится. Всё ещё жесток. Эти черты почти не изменились. Но этот Том — его Том — также чувствует печаль. Ему бывает страшно, хоть он и отчаянно пытается это скрыть. Он чувствует неуверенность, даже если прикрывает все свои до боли человеческие эмоции маской. — Мне… — хрипит Том, запинаясь на собственных словах. — Мне так жаль. Ох. Гарри изумлённо смотрит на него. Раньше все они считали это невозможным. Это было почти шуткой: что Волдеморт никогда не сможет испытать ту единственную эмоцию, что способна искупить вину, способна исцелить человеческую душу. Но здесь, своими собственными глазами, Гарри наконец видит, что это правда. Этот — самый что ни на есть человек — Том Марволо Риддл всё ещё способен на раскаяние. Гарри тихонько урчит. Том не реагирует, лишь слабо вздрагивает, утыкаясь в его влажную шерсть. Гарри внезапно вспоминает свою первую охоту. Он вернулся в их убогую комнатушку в приюте и нашёл Тома практически в кататонии. Гарри, честно говоря, запаниковал, думая, что на Тома напали или он заболел. И каким же шоком было узнать, что Том и вправду переживал. Его страх не был игрой на публику. В тот момент Гарри осознал ещё более ужасную истину: Том был глубоко одинок — и остаётся глубоко одинок. Возможно, больше, чем кто-либо из тех, кого Гарри когда-либо знал. Это было зеркало, отражавшее его собственную, сокрушительную скорбь. Другую во многом, и всё же ту же самую в единственном, что имело значение. Когда люди решают, что ты какой-то особенный, что ты как-то величественнее, больше или хуже, они запирают тебя в коробку. Боль пронзает грудь Гарри, чисто раскалывая сердце надвое. Одна половина содрогается, рыдая. Другая — застыла. В его первой жизни Том Риддл был древним, холодным и совершенно лишённым мягкости. Сейчас он едва ли больше, чем ребёнок, разваливающийся на части под тяжестью мира. До сих пор Гарри боролся, чтобы держать его в отдельной коробке. В стороне ото всех. Голос в голове напоминает о мертвенно-бледном чудовище, отнявшем у него всех и всё, что он когда-либо любил. О чудовище по имени Лорд Волдеморт. О чудовище, которым когда-то был Том. И о чудовище, которым этот Том не является. В заплаканных глазах Тома нет насилия. Лишь неверие, благоговение и тошнотворное облегчение: его ошибку можно исправить. И Гарри понимает, что наконец может признать правду. Он знал это с самого первого утра, когда его тело двинулось без раздумий — безмолвное признание, выраженное в движении, которое он не хотел осознавать. Это казалось таким невозможным. Сегодня он больше не может себя обманывать. Он тоже хочет спасти Тома. Мысль приходит просто, без фанфар, словно она всё это время ждала в комнате, а Гарри только сейчас удосужился на неё посмотреть. Это не решение. И именно это его пугает. Решения принимают головой, а голова Гарри годами твердила ему держать дистанцию, оставаться объективным, помнить, кем станет Том. Голова полна хороших советов. Но это — не от головы. Он пытается отогнать эту мысль. Затолкать её в ящик, где ей и место — тот, что обклеен ярлыками: «цели миссии», «допустимые потери», «высшее благо». Ящик, который построил и вручил ему Дамблдор. Тот, что с надписью: ТМР — нейтрализовать. Она должна защищать его — от Тома. Когда Гарри стоял на Кингс-Кросс и умолял Смерть позволить ему спасти всех, он думал о Гермионе. О Роне. Об Але, который так никогда и не родится. О магглах и волшебном народе, что гибли миллионами, потому что два их мира не могли научиться жить в одном. Но «все» — это большое слово. И Гарри провёл достаточно лет, наблюдая за этим мальчиком — гениальным, жестоким и отчаянно одиноким, — чтобы знать, что Том тоже был там. Он был в их числе с самого начала: с сада, со змеи, с того первого раза, когда Гарри подумал: «он выглядит счастливым», и не почувствовал отвращения. Лишь зарождающееся желание защитить это. Потому что, когда Гарри просил спасти всех, он имел в виду и Тома тоже. Стенки этой последней маленькой коробочки падают. Это должно его ужаснуть — и, вероятно, ужаснёт, но позже, когда пройдёт усталость, а слёзы Тома на его шерсти высохнут. Он лижет руку Тома. Том медленно, затуманенно моргает. Его зрачки так расширены, что тёпло-карие радужки превратились лишь в тонкие кольца. Том выглядит таким потерянным, что у Гарри перехватывает горло. Он смотрит прямо в глаза Тому, силой воли передавая свою искренность. «Я здесь. Ты не один». Том вздрагивает, а затем дёргано качает головой. — Это нереально. О, Салазар, это безумие Мраксов. Я треснул, как переваренное яйцо. Ты мёртв. Ты умер. Я убил тебя. Гарри ослабляет контроль над своей аурой, наполняя комнату своим теплом и весомой силой. Постепенно туман в глазах Тома рассеивается. «Точно не мёртв. Точно прямо здесь». Гарри видит, как шестерёнки в голове Тома щёлк-щёлк-щёлк, снова начинают раскручиваться. — Как? «Магия, полагаю». Лицо Тома становится непроницаемым, глаза холодеют. — Так ты не можешь умереть? «Похоже на то». — Но ты не был уверен, — медленно говорит он. Это не вопрос. Нос Гарри виновато дёргается. «На девяносто процентов был уверен». Руки Тома крепко вцепляются в его шерсть. — Девяносто процентов? — рявкает он. — Гарри, ты рисковал жизнью! И ради чего?! Гарри умоляюще прижимает уши. «Чтобы спасти их! Пожалуйста, не упусти этот шанс. Пообещай мне, что не попытаешься снова». Лицо Тома кривится в уродливой усмешке. — Почему ты так упорно их защищаешь? Посмотри, что они такое! Не ведают о своих преступлениях. Одно заклятие обращает их в ничто. Они жалки. Насмешка в его голосе густа. Грудь Гарри наполняет печаль. «Послушай меня, Том. Поверь мне, когда я говорю это. Их убийство ничего не изменит. Оно не вернёт тебе ничего из того, что они отняли. Оно лишь сделает тебе больнее». На лице юноши читается явное недоверие. — Больнее? Мне? «Да. У тебя есть душа, Том. Смерть всё ещё влияет на тебя, даже если ты считаешь себя выше этого. Та боль, что ты почувствовал, когда думал, что я мёртв, — это то же самое». — Нет, не то же, — Том обнимает его крепче, окутывая, словно тяжёлое одеяло. Гарри слабо дёргается, когда его рёбра протестующе скрипят. — Ты другой. Ты не такой, как остальные. Гарри задыхается. «Ах! Ты… меня раздавишь…» Руки Тома внезапно разжимаются, в глазах паника. — Я… Гарри… — он быстро моргает, затем вытирает лицо. Поджимает губы. Сводит брови, затем разглаживает — странный, повторяющийся жест, который, вопреки всему, выглядит почти очаровательно. Усердные попытки собрать свою маску по кусочкам. — Я не хотел причинить тебе боль. Ты в порядке? Гарри молча наблюдает за ним с мгновение. За искренней тревогой на его лице и дорожками слёз, поблёскивающими в мягком, искусственном свете чересчур вычурной люстры. Это должен был быть дом Тома. Место, где он мог бы вырасти, зная безопасность, тепло и любовь. Гарри раз кивает. «Да». Он хочет спросить: «А ты в порядке?» Но он уже знает ответ. Он всё ещё видит морщинки скорби на лице Тома, в этом доме, наполненном лишь прокисшими, свернувшимися остатками того, что должно было быть чистым. Его жизнь началась с насилия. С использования. С желания. С любви во флаконе. А теперь — смерть. Том не искал её, но она всё равно его нашла. Гарри ненавидит, как это перекликается со всеми теми, кто брал у них, не спрашивая, — директорами и кураторами. Ошейник под другим именем, тянувший Гарри вперёд, пока кожа не рвалась. Когда Том надел ему на шею серебряный обруч, Гарри подумал, что это не так уж и отличается от всего, что было раньше. Но приказ не сработал, а Том почти и не пытался это исправить. За все эти годы Том ни разу не использовал эти узы, чтобы заставить Гарри сделать хоть что-то, кроме как остаться. Чтобы Гарри был здесь, с ним. Ужасно осознавать, что мальчик, надевший на тебя поводок, — возможно, первый, кто никогда не дёргал его так, чтобы причинить боль. Нежная кожа на его шее осталась без единого синяка. Родители Гарри любили его. Были времена в его детстве, с рубцами от побоев на лице, в слишком тесном чулане, когда он не был в этом так уверен. Если Джеймс и Лили действительно любили его, почему они оставили его одного? Гарри пытается представить мир, где при встрече с родителями с помощью кольца Морфина Мракса они не утешили бы его перед концом, а вместо этого сочли бы его недостойным. После стольких лет отчаянного желания, чтобы хоть один человек в мире когда-либо любил его, Гарри думает, что это могло бы его сломить. Сокрушительное давление десятков метров озёрной воды над головой, давящее безжалостно, сломало бы его наверняка. «Как бы я хотел, — думает Гарри со всей искренностью, на которую способен, — чтобы твоя семья полюбила тебя. Чтобы они увидели, какой ты гений». Если бы он мог дать лапу, вильнуть хвостом и исправить то, что случилось сегодня, он бы это сделал. Но он не может. Всё, что у него есть, — это слова, скользящие по поверхности, не в силах дотянуться до мальчика на дне. Если Гарри хочет спасти мир, как он может так безнадёжно провалиться в спасении всего одного человека? Том тяжело выдыхает, в горле что-то щёлкает. — Никогда больше так не делай. Никогда не становись на пути у кого-то, будто твоя жизнь ничего не значит, — умоляюще говорит Том. Его руки жестоко впиваются в загривок Гарри, деликатность уступает место страху. — Сначала ты должен пообещать мне. Гарри хочет немедленно согласиться, но это важный момент — возможно, самый важный: вся причина, по которой он пришёл сюда, к Тому, с самого начала. Он должен хотя бы попытаться. Время поднять якорь и погрузиться в глубины. «Я перестану, если ты перестанешь». — Перестану что, — ровно отвечает Том. «Перестань убивать тех, кто тебя обидел. Ты можешь требовать справедливости. Можешь причинить им боль, если нет другого способа. Я бы предпочёл, чтобы ты вообще этого не делал, но… — Гарри замолкает, воспоминания тяжело давят на грудь. — …иногда только боль и оставляет след». Том шмыгает носом, будто пытаясь сделать это изящно, но получается скорее надуто. — Многие заслуживают смерти. «Всё равно не тебе решать». Хватка Тома на его шерсти болезненно усиливается. — Ты не можешь упрекнуть меня в том, что я защищаю себя. Или тебя. Я никогда не соглашусь подставляться под удар из-за этих кретинов. И ты никогда больше не будешь страдать вместо них! Если ты и дальше будешь бросаться на амбразуру, то… Лицо Тома искажается от гнева, глаза сверкают. Затем оно опадает, оставляя его совершенно разбитым. — Ты ведь никогда не перестанешь, да? — тихо спрашивает Том. — Спасать людей от самих себя. «Нет, — думает Гарри. Если уж на то пошло, Том заслуживает его честности. — Прости. Если это хоть как-то утешит, ты не первый, кого это бесит». — Ты — худшее. Худшее из всего, что кто-либо когда-либо делал. «Ага. Это я». — Что я такого сделал, чтобы заслужить такое отвратительное существо? «Эй! Это ты надел на меня этот дурацкий…» — Кретин, вечно жертвующий собой, с дурацким кровоточащим сердцем, — оскорбления сыплются потоком. «Ладно, это уже…» — Бестолковая уродливая тварь, — упрямо говорит Том. Гарри не может сдержать смешок. Возможно, это самый инфантильный Том, которого он когда-либо видел. «Ты и впрямь заденешь мои чувства, если продолжишь». Том молча смотрит на Гарри, и его глаза постепенно теряют лихорадочный блеск. Он нежно гладит Гарри и, остановившись, берёт его ухо в руку, проводя большим пальцем по нежному пушку вокруг мягкого хряща. Ухо невольно дёргается от прикосновения. Том, кажется, обдумывает решение, и Гарри не может не спросить в последний раз. Если Том хоть немного заботится о Гарри… «Давай просто уйдём, — умоляет Гарри. — Ради меня». — Ладно, — бормочет Том, продолжая гладить. Гарри удивлённо моргает. «Правда?» — Да. Ладно, — Том поджимает губы. — Мне нужно будет скрыть то, что случилось. Тогда можем идти. Облегчение захлёстывает Гарри, и каждая конечность внезапно становится невыносимо тяжёлой. Глаза слипаются. Умирать — дело утомительное. «Тогда домой? Я очень хочу спать и предпочёл бы делать это в кровати». — Эта выгребная яма — не дом, — фыркает Том. Гарри неуклюже выбирается с колен Тома. «Я снова встану у тебя на пути, если попробуешь, Том, — обещает Гарри. — Всегда буду». — Знаю, ты, тупая шавка, — раздражённо бросает тот. От смеха Гарри у Тома дёргается челюсть. Это почти мило, как он явно раздосадован. Его тщательно контролируемая маска исчезла без следа. Клинически точным движением Том стирает память дворецкому. Гарри позволяет Тому медленно вывести их из столовой. Они находят отца и дедушку с бабушкой Тома, забаррикадировавшихся в хозяйской ванной на втором этаже. Сердце Гарри подпрыгивает к горлу, когда Том поднимает палочку, но тот лишь бросает три быстрых Обливиэйта. Они выходят из Риддл-Мэнора и бредут вниз по холму. Том стирает память и Морфину, чтобы полностью скрыть следы их сегодняшней поездки. Мужчина безумно хохочет даже после того, как заклятие попадает в него. Они идут обратно к единственной автобусной станции в деревне. Дом Мраксов и Дом Риддлов тают вдали позади них. Гарри осматривает холмистые зелёные луга и замечает несколько пасущихся овец. Их глаза внимательно, настороженно следят за тёмной фигурой Гарри. Наконец, до автобусной остановки остаётся всего несколько шагов, и Гарри не может сдержать любопытства. «Что ты стёр?» — спрашивает Гарри. — Воспоминания о сегодняшнем дне, — ровно отвечает Том. Достаточно разумно. Они продолжают идти ещё несколько мгновений под хруст земли под аккуратно начищенными лоферами, прежде чем Том снова заговорит. — Ты ведь понимаешь, что я мог бы стереть память и тебе. Я мог бы вернуться, убить их всех, и ты бы ни о чём не догадался. Гарри жалеет, что не может улыбнуться, но лучшее, что он может сделать, — это шлёпнуть Тома лапой по ноге. «Ты обещал». Том искоса смотрит на Гарри и фыркает. — Да. Как видишь, мы уходим. А взамен ты никогда не должен меня покидать. Я никогда не прощу тебя, если ты нарушишь это обещание. «А ты уверен, что вообще способен прощать? — дразнит его Гарри. — Всемирно известный своей милостью Том Риддл». — Ты и нагл, и жаден. Я ушёл ради тебя, а ты смеешь пренебрегать моей щедростью? Но, несмотря на резкий тон Тома, его губы кривятся в улыбке. Гарри фыркает. Они подходят к автобусной остановке: столбик со знаком у единственной деревянной скамейки тёмного, заплесневелого зелёного цвета. Расписания нет, но Гарри помнит, как Том говорил, что автобус ходит лишь дважды в день. Утром и вечером. Им придётся здесь задержаться. Этот автобус — лишь первая часть долгого пути обратно в Лондон. Гарри устаёт от одной только мысли об этом. Том садится в центре скамейки и выжидающе смотрит на Гарри. — Останься со мной. Поклянись. Гарри приходится подавить смех. Том звучит до смешного похоже на ревнивого ребёнка. «Я останусь с тобой. У меня нет планов идти куда-либо без тебя». Том вскидывает подбородок, словно оценивая искренность Гарри. — Полагаю, это лучшее, что ты можешь предложить. Он сдвигается на край скамейки и жестом приглашает Гарри запрыгнуть. Гарри фыркает, но подчиняется и кладёт голову на колени Тома. Тепло. Гарри борется с желанием закрыть глаза. Лёгкое чувство беспокойства щекочет его. Он хочет бодрствовать, но день так тяжело давит на него. Он поднимает голову, и Том опускает взгляд, встречаясь с ним. «Спасибо, что послушал меня сегодня». — Ты абсурдное существо, — тихо говорит Том. Его рука медленно выводит круги на боку Гарри, ровно, как метроном. Терпеливо. Выжидая. Усталость наконец настигает Гарри, и он проваливается в странный сон. Ему не снится ничего конкретного. Обычно его сны уносят его в прошлое. На войну. Ему снятся старые полузабытые лица. Хуже всего, когда снятся маггловские солдаты, которых он убил. Убил? Технически, никто из них ещё даже не родился. Жизнь в прошлом, безусловно, имеет свои сложности. Сейчас его сны тихи. Нечёткие формы и звуки. Он ненадолго просыпается от далёкого гула и замечает, что свет изменился. День клонится к закату. Автобус с грохотом подъезжает к остановке. Они садятся на жёсткие сиденья. Том читает, а Гарри слушает тихое перелистывание страниц. Рука Тома медленно, рассеянно выводит круги вокруг уха Гарри, и тот легко погружается обратно в дрёму. Пока автобус катится, всё ещё пахнет деревней. Зеленью, навозом и свежим, незагрязнённым воздухом. И под всем этим, так слабо, что, возможно, ему это только кажется, — что-то металлическое. Словно запах слишком обильного пота или… крови. Гарри поднимает голову. На этот раз Том не смотрит на него. Он продолжает читать, с абсолютно спокойным лицом. Гарри долго наблюдает за ним. Том — фантастический актёр, но нет ни малейшего признака боли или дискомфорта. Было бы невозможно провести ритуал Хоркрукса, пока Гарри спал. И запах исчез — а может, его и не было вовсе. Автобус мягко качается. Он снова опускает голову. Сегодняшний день мог бы стать днём создания второго Хоркрукса Тома в изначальном мире Гарри. Дважды Том стоял на краю чего-то непоправимого, но оба раза отступал. Гарри останавливал его. Прямо сейчас он здесь и, по чудесному стечению обстоятельств, он цел. Грудь Гарри наполняется чем-то, на что уходит мгновение, чтобы это опознать. Облегчение. И странная гордость. Неважно, за кого он горд — за себя или за Тома. Он решает, что это не имеет значения. Автобус резко подбрасывает на неровных просёлочных дорогах, но рука на его боку удерживает его, не давая скатиться с сиденья. Рука на его голове продолжает гладить долгими, терпеливыми движениями, словно для Тома не было места лучше. — Отдыхай, — говорит он, не глядя. — Ещё долго ехать. И Гарри отдыхает.

***

На следующий день Том получает письмо из Министерства: Уведомление о Нарушении Надзора за Несовершеннолетними. И, пока перо выводит строки ответа, он размышляет. Обещания были сдержаны. Он ушёл. Спустился с холма. Сел на ту скамейку и чесал Гарри за ушами, пока дыхание Грима не выровнялось, а голова не потяжелела у него на коленях. Как и просил Гарри. Затем Том погрузил Гарри в глубокий, безмятежный сон и вернулся один. Отец не заслуживал жизни. По мнению Тома, преступление Меропы было меньшим злом. Она хотя бы чего-то желала. Умерла за это. А его отец не желал ровным счётом ничего — даже самого Тома. Вопреки тому, во что, похоже, верил Гарри, право решать было именно у него. Он убил отца. Не спеша. Наслаждаясь. Его дед с бабкой съёжились на полу, точно черви, но, когда Том обернулся к ним, перед глазами стояло лишь лицо Гарри. В ушах звучали его искренние мольбы. И тот ужас, что за ними последовал. После этого комната стала безжизненной. Остаток плана — ненужной рутиной. Идти дальше — значило лишь причинить Гарри ещё большую боль, как он уже и сделал. Мысль ударила, как стрела, — вонзилась точно в цель, и оперение её ещё дрожало. Нелепая затея Гарри — сделать Тома лучше, совершенно не думая о себе. И ведь у него получилось — вот ирония. Самое близкое из того, что есть у Тома к моральному компасу, теперь безошибочно указывает на него. На то, чтобы сохранить ему жизнь. Стрела в груди ранила бы меньше, чем воспоминание о безвольном теле Гарри на руках и уверенность, что он навсегда сломал единственное, что принадлежало ему безраздельно. Так что он оставил им жизнь и ушёл. Достаточно и того, что род Риддлов умрёт вместе с Томом. Как и род Мраксов. Литтл-Хэнглтон станет могилой для всей его жалкой, ничтожной семьи. Он привязывает ответ к лапке совы: короткое объяснение, без излишеств. Том навещал своего безумного Дядю Морфина, и тот, притворившись, будто рад поболтать, выхватил у него палочку. В надежде подставить Тома, Морфин вознамерился вырезать маггловскую семью, за которой наблюдал все эти годы, с затаённой в сердце обидой. К счастью, палочка Тома воспротивилась магии дяди, и в жалкой попытке скрыть свои преступления Морфин стёр память оставшимся свидетелям, а затем и самому себе — обо всём произошедшем. Том готов признать, что его легенда звучит немного надуманно. Однако, учитывая, что жертвы ограничились какими-то деревенскими магглами, а сам Том обладает безупречной репутацией Героя Хогвартса, Министерство, похоже, с превеликой радостью готово принять правдоподобное оправдание. Вскоре он получает ещё одно письмо, где его информируют, что дело закрыто, и строго-настрого предупреждают впредь следить за своей палочкой получше. Дядю Морфина упекают в Азкабан. В душе Тома нет ни капли сожаления. Том сожалеет лишь о том, что не может рассказать Гарри правду. О тех своих сторонах, которые тот никогда бы не принял. Можно мечтать о похвале и понимании, о такой версии себя, которой не нужно прятаться, но поездка в Литтл-Хэнглтон лишь подтвердила давно известное: некоторые мечты так и остаются мечтами. Отец его никогда не любил. Приют Вула не был ошибкой. Не существовало сценария, который мог бы это изменить. И Гарри никогда не поймёт, если узнает. Так что решение простое. Гарри не узнает. Чтобы его Грим был счастлив, требуются определённые компромиссы. Даже если собственная снисходительность Тома заслуживала похвалы. Даже если защита Гарри от правды раздирает пустоту в груди. Это милосердие, в сущности. Возможно, самый самоотверженный поступок, который он когда-либо совершал.