discrete volume of control

В первые дни после трансформации — в конце долгого, мучительного пути к обретению больших пальцев — Гарри понимает, что чувствовать себя непринуждённо в Малфой-Мэноре стало ещё труднее. Дом полон призраков. Или, может, он просто убеждает себя в этом, когда становится слишком легко вообразить, как он проходит сквозь стену, растворяясь в дорогих обоях и старой штукатурке, чтобы присоединиться к ним. Что и он мог бы пополнить число полузабытых душ. В последние несколько лет перед самым концом он сблизился с Драко и Нарциссой. С Люциусом — в меньшей степени, но этот патриарх всегда был невыносим, и Гарри уверен, что чувство было вполне взаимным. Он рассеянно бродит по коридорам — каким-то образом ему удалось ускользнуть от Тома и Малфоев около полудня. Он парит, а разум его неотступно преследуют воспоминания о ещё не рождённых людях, наложенные на странное настоящее — на то, что некогда было прошлым. Иногда краем глаза он замечает вспышку светлых волос, и дыхание на миг перехватывает. Ему мерещится — или, быть может, он и впрямь видит — кого-то давно ушедшего, кто проплывает мимо. Видение длится не дольше мгновения, а потом — исчезает. Краткое напоминание обо всём, что он потерял; если бы только он был достаточно силён или храбр. Если бы только он был лучше. Теперь, когда он снова стал человеком, Том часто поглядывает на него с каким-то странным видом. Он всегда следил за Гарри, когда думал, что слежка может сойти ему с рук, а часто и тогда, когда не могло, обращаясь с Гарри как с любимым экземпляром, но его любопытство редко бывает настолько сдержанным. Какова бы ни была причина этой неожиданной сдержанности, Гарри может быть только благодарен. Оба они знают, что Гарри не стал бы отвечать на слишком настойчивые вопросы о своём странном настроении в этом месте, и пусть Том теряется в догадках — так даже лучше. Не всё в жизни заслуживает ответа. Лишь когда Гарри ловит себя на том, что в одиночестве мнётся у дверей парадной гостиной, цепляясь носом за воспоминание о сыром, мускусном запахе — том самом, из тёмного подвала внизу, — он заставляет себя остановиться. Прошлое имеет свойство оживать, и не стоит помогать ему в этом оживлении. Насколько возможно, он вновь сосредотачивается на двойной задаче: во-первых, сдерживать Тома, во-вторых, разобраться в том, что произошло в библиотеке. Проще, когда он сосредотачивается на различиях. Вблизи Абраксас оказался совсем не таким, как он ожидал — смесь мальчишеской наивности Драко и холодного высокомерия Люциуса, но без присущей им тоски; добрее, чем любой Малфой мог позволить себе быть в те времена, когда Гарри жил в первый раз, — и даже зная об ужасном чистокровном наследии, что гниёт под их ярким фасадом, нежность между Абраксасом и Леди Малфой отзывается болезненным напоминанием. Материнская любовь превосходит саму магию. В конце концов, кому, как не Гарри, это знать. Оттого в нём просыпается желание защищать их. Он хочет, чтобы Абраксас и его семья остались такими. В этой жизни не будет Тёмного Лорда, который окопается в безопасности их дома, толкая Лорда Малфоя и его детей на путь воинствующего фанатизма. Единственный Тёмный Лорд остаётся далёкой угрозой — Гриндевальд на континенте, — и ему суждено однажды пасть от милосердной руки Дамблдора. Другого не будет. В этом его единственная миссия. Его клятва миру. Он всегда планировал однажды, так или иначе, вернуть своё тело, но почти не задумывался о том, что последует за обретением. А потом Том в библиотеке облачился в магию Гарри, словно в мантию, и вытащил его тело обратно в мир. Словно тектонический сдвиг под ногами, Гарри, содрогаясь, вернулся в человеческую форму и тут же пожалел, что не подготовился лучше. Последовательность событий, которую он себе представлял, была очень простой. Заклинание сработает. Том изложит свой грандиозный план, по которому Гарри, разумеется, поклянётся в вечном служении, присоединится к его Рыцарям и ускачет в закат, покоряя мир. Гарри, разумеется, откажется. Они сразятся. Гарри победит благодаря Бузинной Палочке, которая каким-то образом окажется у него в руке. В реальности Том набросился. Прежде чем Гарри успел справиться с лавиной нахлынувших ощущений: грубой обивкой диванчика на голой коже, щекочущим ощущением собственного голоса в горле и собственной наготой — губы Тома уже оказались на его губах. Импульсивность Тома Гарри знает хорошо. За маской безупречного самоконтроля таились дикие порывы, толкавшие его на откровенные глупости. Но Гарри и подумать не мог, что ему придётся опасаться ещё и подростковых гормонов Тома. За все годы, что они провели вместе, он ни разу не видел, чтобы Том чего-либо вожделел. Он был практически бесполым, словно очень красивая, очень зловещая статуя. Можно ли винить его за то, что он был застигнут врасплох? Он проходит мимо окна. Снаружи, в саду, побелевшем от инея, Том в одиночестве бродит по дорожкам, его дыхание клубится паром на холоде. Даже на таком расстоянии заметна подчёркнутая напряжённость его плеч. Вероятно, он знает, что Гарри за ним наблюдает. Гарри отводит взгляд. Он не мог представить Тома в чём-то, хотя бы отдалённо напоминающем нормальные отношения с другим человеком. У него едва ли найдётся хоть одна нормальная дружба. Точно так же, как странно примерять к Тому обычное человеческое поведение — например, тот факт, что он когда-то родился, а не вылупился из яйца, — Гарри до прошлой ночи даже не задумывался, что у Тома может быть свой день рождения. И тут же почувствовал себя величайшим мудаком в мире. Да и в какой вселенной Том вообще мог счесть его привлекательным? Он всё ещё переваривал услышанное — видимо, в этой самой вселенной, — когда окончательно потерял связь с реальностью. Поцелуй. Он пытается не думать о нём и с треском проваливается. Отвращение — само собой разумеется. Не к Тому, и даже не к тому, что поцелуй случился, а потому что в момент слабости он поддался. Ему понравилось. Даже сейчас одного воспоминания о губах Тома на его коже достаточно, чтобы он начал теребить воротник, чувствуя, как жар унижения разливается по каждой клеточке тела. Теперь, когда пыль улеглась, он как никогда не уверен в том, каковы его отношения с Томом. Одно Гарри знает наверняка: Том о поцелуе не жалеет. Пари ясно дало понять, что он не против повторить, и, возможно, Гарри даже смог бы смириться с тем, что Том находит его привлекательным, если бы на этом всё и закончилось. Но Том не прекращает к нему прикасаться. Мелочи. Бездумные, словно случайные. Смахнёт выбившуюся прядь волос с глаз. Невзначай, по-собственнически положит ладонь на спину, когда они переходят из комнаты в комнату, несмотря на то, что Гарри порой вздрагивает. Ему не привыкать к прикосновениям Тома, по крайней мере, когда он был Гримом. Подобное даже случалось часто: похлопывание по голове здесь, почёсывание под подбородком там. Ничего особенного — подумаешь, мальчик и его лохматый приятель. Теперь же Том продолжает прикасаться к нему, словно между ними ничего не изменилось. Эффект совсем иной. Гораздо более ошеломляющий. За десятками маленьких моментов стоит реальность, которую трудно игнорировать, — та, которую ему не нужно было… которую он не позволял себе признавать. Нечто, с чем он вынужден считаться после каждого случайного соприкосновения их кожи. Том был миловидным ребёнком, и время пошло ему лишь на пользу. Даже зная обо всех его садистских наклонностях и непомерном эго, это знание мало помогает притупить острое осознание, преследующее Гарри: Том до смешного красив. До тупости привлекателен и обладает обаянием, несправедливым для простых смертных. Привлекателен так, что Гарри — в своём ужасно восприимчивом подростковом теле — не может не замечать этой красоты. Том безжалостно использует свою внешность как оружие, разыгрывая идеального джентльмена при Малфоях, а затем никогда не отходит от Гарри, даже когда они остаются наедине. Словно отчаянно стремится быть в курсе, на что уходит каждая крупица внимания Гарри. Только Гарри видит эту мальчишескую версию Тома: ту, что насмехается над его «угрюмым нравом», и тут же, на одном дыхании, спрашивает, не хочет ли он занять сторону кровати ближе к окну. И что хуже всего — Гарри нравится такое отношение. Всё совсем не похоже на то, как они делили постель, когда он был псом. Места под одеялом слишком мало, потому что Том занимает его целиком. Любая комната, по правде говоря, становится тесной, а сосредоточенное внимание Тома обжигает его затылок, словно кусок раскалённого угля. Всё складывается в очень странный Йоль. Несмотря на смятение, дни проходят без дальнейших происшествий, и каникулы как-то тихо, мирно, подходят к концу. Где-то под лавиной его вины начинает формироваться пугающая мысль. Тот поцелуй был Томом в его наименее контролируемом состоянии. Если Том сбит с толку этим зарождающимся между ними «чем-то» так же, как и Гарри, то Гарри может воспользоваться его смятением, чтобы держать его в узде. Он не ханжа, и торговаться, используя то, чего хочет Том, может оказаться куда эффективнее любой угрозы. Он снова ловит на себе взгляд Тома, когда сворачивает за угол в гостевое крыло. Когда Том замечает, что Гарри его заметил, он тут же направляется к нему, чтобы перехватить его. Гарри вздыхает. Его позвоночник натягивается так туго, что, кажется, вот-вот треснет. Ему едва удалось ускользнуть в первый раз, и ему совершенно не нужно то, на что нацелился Том. Он продолжает идти.

***

Прошло куда больше десяти лет с тех пор, как Гарри в последний раз приходилось сталкиваться с чем-то столь прозаичным, как, ну, возвращение в школу. Как ни горько признавать, в его прошлой жизни Хогвартс пал. Магглы прорвали оборону одного из последних бастионов Британии непрерывными бомбардировками, захватили в плен Директора МакГонагалл и вскоре превратили замок в туристическую достопримечательность. «Приходите посмотреть, где когда-то учились маги!» Слоган звучал как издевательство. Ближе к концу Гарри даже заплатил за экскурсию и посетил его под маггловской личиной. В каждом зале гудели огромные металлические установки — серия полей, призванных рассеивать остаточную магию Хогвартса. Даже без каких-либо призраков — ни Миртл, ни Кровавого Барона там не осталось — он всё равно видел краем глаза знакомые лица. Слышал голоса там, где никого не было, — лишь призраки, что продолжали жить в его памяти. Он ушёл прежде, чем пройти половину экскурсии. Гарри ждёт на платформе Кингс-Кросс вместе с Томом и Абраксасом. Остальные Рыцари планировали вернуться своим ходом, так что пока их только трое. Гарри оглядывает платформу, рассеянно прислушиваясь к накладывающимся друг на друга разговорам, и чувствует себя так, словно парит вне собственного тела. Он возвращается в Хогвартс, полностью человеком, на своих двоих, в будущее, полное уроков и экзаменов, в замок, который теперь ощущается скорее гробницей, чем домом, каким он когда-то был. Назвать ощущение дезориентацией — значит ничего не сказать. Его ещё больше выбивает из колеи ползучее ощущение в основании черепа, что он должен быть невидимым. Рядом волшебники, и все они его видят. Несколько пар глаз уже заметили его, а их владельцы перешёптываются. Гарри привык быть объектом всеобщего внимания: шрам сделал его сначала диковинкой, а затем Спасителем — всю его жизнь, — но здесь никто не знает его как Мальчика-Который-Выжил. Просто новое интересное лицо рядом с отпрыском Малфоев и его исключительно талантливым другом. Он по-прежнему ненавидит внимание. Если бы он не утратил способность становиться невидимым по желанию, то, вероятно, уже стал бы невидимым инстинктивно. Однако сейчас он мог лишь стоять, желая сделаться если не невидимым, то хотя бы чуть меньше. Мантия-Невидимка, аккуратно сложенная на дне сундука рядом с Бузинной Палочкой, жгла сознание, но использовать её сейчас было бы глупо. После той крайне неловкой встречи с Олливандером стало очевидно, что объяснять, как к нему попали такие уникально могущественные артефакты, будет постоянной проблемой. Даже без каких-либо известных записей о Дарах Смерти в этой временной линии, их необычная природа пробудила бы интерес даже у случайного наблюдателя; хватало и того, что Том уже видел их и, вероятно, счёл подозрительными. Гарри совершенно не хотелось добавлять в этот список ещё и профессоров. Воскрешающий Камень — его единственное исключение. Он ненадолго задумался, не спрятать ли и его, но не хватило духу. Камень — полезное напоминание: когда-то он был вместилищем части истерзанной души Тома. И напоминает о том, чем он ещё может стать. Без малейшего намёка на трёх братьев Певереллов в истории этот странный символ ничего не значил бы. Для всех остальных кольцо на его левой руке — не более чем старинный антиквариат. Он выныривает из вихря мыслей и видит, как их огромная гора сундуков и сумок стремительно уменьшается в размерах, пока Тилли с лихорадочным рвением переправляет их вещи в вишнёво-красный Хогвартс-Экспресс. Когда Гарри предлагает помочь, она оборачивается и сурово произносит: — Тилли справляться сама, — и на этом всё.

***

По возвращении в Хогвартс студенты ручейками стекаются в Большой Зал, чтобы поприветствовать друзей с других факультетов (естественно, слизеринцы держатся особняком) и угоститься щедрыми яствами, выставленными по случаю дня приезда. Приятный гул голосов отражается от стен мягким рокотом. Звук, что всегда приносил Гарри утешение в конце каждых каникул: оживление от хорошо проведённых праздников, обмен рассказами о приключениях и сувенирами. Взволнованный лепет, надежды и мечты, устремлённые в грядущие месяцы. Он ковыряет вафлю на своей тарелке; его плохому аппетиту не помогает всё ещё сохраняющееся ощущение дискомфорта от того, что он вообще видим. На его правой стороне Том с невозмутимым выражением лица читает свежий выпуск «Ежедневного Пророка». Слева Абраксас болтает с другими слизеринцами, и выражение его лица совсем не невозмутимое. Сидя рядом с последней диковинкой Хогвартса, он выглядит невыносимо самодовольным. Гарри игнорирует любопытные взгляды, бросаемые на него со всего стола. Он знает большинство из них довольно хорошо, наблюдая за ними годами, но никогда не смог бы признаться в этом знании. Том и Абраксас также подчёркнуто отказываются его представлять. Забавно, что теперь они больше походят на сторожевых псов, когда сам Гарри больше не пёс. Эвандер и Таддеус вплывают в зал вместе и быстро их замечают. Усаживаясь за стол напротив, Таддеус протягивает Гарри руку. — Рад знакомству, — мягко говорит каштановолосый юноша. Том едва заметно дёргается рядом с ним, и Таддеус тут же отдёргивает руку, словно обжёгшись. В голове Гарри завыли тревожные сирены. Лицо Тома ничего не выражает. И всё же Гарри не удивлён, когда двое Рыцарей, обменявшись с ним ещё парой дежурных любезностей, оставляют его в покое. Том заранее оповестил свою маленькую группу приспешников о положении Гарри, и он может догадаться, что Том также распространил свои прежние правила. К примеру, «не прикасаться». Гарри тихо вздыхает. Подобного следовало ожидать. По крайней мере, пока он может мириться с таким положением вещей. Сидение за столом под неприкрытым вниманием, казалось, каждого студента в Слизерине, уже заставляет его нервы звенеть. Половина его всё ещё убеждена, что он невидим, а тот факт, что он видим, держит вторую половину в состоянии повышенной готовности. Некоторая дистанция с остальными — не такое уж и проклятие, пока он заново учится быть среди людей. У входа в Зал возникает переполох, и, обернувшись, Гарри замечает троицу темноволосых, сероглазых студентов, входящих внутрь. Юная девушка препирается с ещё более юным мальчиком. Вальбурга и первокурсник Орион. А позади них, с весёлой улыбкой, — Альфард. Семейство Блэк прибыло. Формально — его кузены. Двое младших отделяются и направляются к другой части слизеринского стола, пока Альфард прогулочным шагом направляется к Гарри, с целеустремлённым блеском в глазах, прямо в его личное пространство. Шестое чувство Гарри покалывает предупреждением. Слишком близко. Том будет крайне недоволен, а Гарри не хочет начинать новый год с кровью на руках. Прежде чем он успевает возразить, Альфард крепко обнимает его. — Кузен Эванс! Я так рад, что ты благополучно добрался. Просто ужас — то, что творится на континенте. Больше дюжины любопытных глаз поворачиваются, чтобы понаблюдать за их взаимодействием, словно стая мотыльков, летящих на огонь. Гарри ёжится. — Привет, Альфард, — бормочет он. — Да, в последнюю нашу встречу, — продолжает Альфард, всё так же улыбаясь и всё ещё удерживая его, — вид у тебя был довольно потрёпанный. У Тома дёргается желвак, и Альфард отступает, словно по сигналу. Его взгляд скользит вверх и вниз, словно как следует разглядывая Гарри, а руки разглаживают складки на его мантии. — Ты выглядишь совершенно обворожительно. Твоя одежда и впрямь от Мадам Малкин? Вижу, Леди Малфой не поскупилась на расходы, как ты того и заслуживаешь. — Э-э… спасибо. Альфард своего выражения не меняет — всё такое же чрезмерно яркое и фальшивое, — и Гарри понимает, что тот не собирается избавлять его от мучительной беседы. Он бросает умоляющий взгляд на Тома. Ему очень не хотелось бы выставить себя полным дураком в первый же официальный день в Хогвартсе. — Альфард, — отрывисто бросает Том. — Хватит. Гарри ещё не освоился. — Ах, прошу прощения, — отзывается Альфард, но в глазах его нет и тени раскаяния. — Не хотел тебя донимать, Гарри. Гарри выдыхает невольный смешок. Первые признаки магии Тома — её прохладное, острое скольжение, обнажённый клинок — касаются его кожи и вновь запускают его мозг. Он попросил Тома о спасении, но должен был догадаться, что тот переусердствует. — Всё в порядке, — говорит Гарри, расслабляя плечи. Альфард всегда был к нему добр, и Гарри обнаружил, что хотел бы иметь его в качестве друга. Не лучшее начало, если Том набросится на него из-за пары дурацких каламбуров. — Я рад быть здесь, — он выдавливает ухмылку. — Даже если твои каламбуры — пёсья чушь. Улыбка Альфарда стала более искренней, и он отвернулся, чтобы прицепиться к Абраксасу, а Гарри сел на место. Гарри чувствительнее к настроениям Тома, чем большинство, и беглого взгляда на его лицо хватает, чтобы понять: оно стало ещё более ледяным. Тот едва сдерживается, чтобы не проклясть Альфарда так, что тот не оправится до следующей недели. — Эй, — тихо произносит Гарри. Под столом он незаметно кладёт свою ладонь на руку Тома, холодную и крепко сжатую. Гарри мягко обхватывает её пальцами, поглаживая большим пальцем тыльную сторону, пока гнетущая тяжесть магии Тома наконец не начинает спадать. Боги, Гарри и вправду стоило догадаться, что Том будет до смешного собственническим по отношению к нему. Безумная реакция на простой разговор и пару случайных прикосновений. Гарри вздыхает. Как только Том увидит, что никто другой не представляет для него угрозы, он успокоится. Наверное. Тем временем Альфард взял на себя труд отвоевать себе достаточно места на скамье, чтобы сесть рядом с Гарри. Абраксас возмущённо взвизгивает, безуспешно пихая Альфарда в ответ. Гарри отодвигается ещё ближе к Тому, полностью прижимаясь к его боку, чтобы освободить место для Альфарда. Том не смотрит на него и ничего не говорит, но уголок его рта подёргивается в едва заметной улыбке, выдавая его. Гарри наконец позволяет себе расслабиться. Он слушает, как Эвандер и Таддеус спорят, чей зимний репетитор был невыносимее. Альфард обсуждает с Абраксасом прекрасные шансы Слизерина в Чемпионате по Квиддичу в этом году. Когда Гарри удаётся вставить пару замечаний по поводу предложенных Альфардом весенних тренировок, тот сияет. — Значит, фанат Квиддича, Гарри? — спрашивает он. Гарри кивает. — Можно и так сказать. Разговор с Альфардом лёгок и приятен, даже когда внимание Тома жжёт затылок, словно живое существо. Взгляд Альфарда скользит через плечо Гарри, на бурлящее присутствие позади него, и он плавно переходит к обещанию вскоре устроить Гарри пробы в команду. Прежде чем Гарри успел спросить, откуда в середине года взялось свободное место в составе — или, точнее, прежде чем он успел заставить Альфарда пообещать никого не убивать, чтобы освободить место, — другой парень отвернулся. Он начал препираться с Эвандером о самых раздражающих йольских традициях, не оставив Гарри возможности вклиниться в разговор. Он погружается в неловкое молчание. Затем, заметив довольное выражение на лице Тома, он убирает свою ладонь, теперь уже раздражённый. Стиснув зубы, Гарри напоминает себе, что они оба всё ещё приспосабливаются к новым обстоятельствам. Лэндон Розье перетасовывается к ним, удостоившись звания самого младшего Рыцаря Тома. Он с восторгом рассказывает о поездке своей семьи в Южную Африку и расписывает жуткие подробности кровавого ритуала, в котором они участвовали летом. Очевидно, чтобы повысить фертильность его невестки. — Мы вообще-то едим тут! — протестует Таддеус, слегка позеленев. — Что, желудок слабоват, Нотт? — со смехом подначивает Лэндон. Гарри наконец начинает расслабляться, пока Рыцари Тома переходят к обмену сплетнями вокруг него. Несмотря на редкие подколки, атмосфера не портится. По сравнению с тем, к чему Гарри привык раньше, с Гермионой, Роном и другими гриффиндорцами, здесь, конечно, больше едкости, а колкости менее добродушны, но дух товарищества остаётся тем же. Гарри обнаруживает, что даже здесь, в этой живой и яркой картине, невозможно забыть о Томе. Его присутствие заполняет помещение, и редкие струйки его магии обвиваются вокруг Гарри, прохладные и тихо вожделеющие. Собственнические, даже в своём бесформенном вихре. Он крадёт несколько кусочков вафли Гарри, пока листает газету, словно то, что принадлежит Гарри, — Тома. Он не ругает за воровство Тома. С таким количеством сладостей на столе он пожадничал сахара, но как только еда оказалась в его тарелке, понял, что не сможет доесть. Мысль о том, чтобы что-то выбросить, всё ещё отзывается неприятным спазмом, поэтому он продолжал попытки, перекладывая кусочки по тарелке, пытаясь придать им более аппетитный вид, — пока Том не начал помогать, утаскивая их. Несмотря на отстранённый вид, он слушает каждое слово за столом. Он откладывает в памяти полезные мелочи и замечает всё — и всегда замечает Гарри. Странно осознавать, что о нём заботятся, пускай Том никогда бы не назвал заботу заботой. Товарищество — да. Забота о своей собственности — возможно. Всё, что сверх этого — те странные намёки на нечто большее, для чего у Гарри не находится слов, — он всё ещё пытается понять. Как раз когда Том подцепил вилкой последний кусочек с тарелки Гарри, рядом с ними появился ещё один ученик. Гриффиндорский префект, судя по мантии и значку. Разговор за столом умирает неловкой, удушенной смертью. Его место занимает злоба, и Гарри мог бы поклясться, что температура в зале падает на несколько градусов. Он резко вспоминает, почему именно было бы так опасно обживаться здесь, среди змей. Малфой, Блэк, Эйвери, Нотт, Розье. В другой жизни эти Рыцари выросли в Пожирателей Смерти, начавших войну Гарри. Пока что они, возможно, ещё дети, но каждый из них помог заложить фундамент власти Лорда Волдеморта. Вот где на самом деле началась война. Том, наблюдающий за своей развесёлой шайкой. Все жизни, отнятые руками, что ещё не обагрились кровью, — руками, сидящими сейчас за этим столом. Родители, которых он никогда не знал. А потом и самый близкий человек, заменивший ему родителей: даже Сириуса у него забрали. Гриффиндорец окидывает стол взглядом. — Прошу прощения, — натянуто произносит он. — Да пожалуйста, — усмехается Абраксас. Альфард криво улыбается. — Пруэтт. Заблудился? Лицо Пруэтта потемнело. — Я ищу Гарри Эванса. Стол, который мгновение назад был таким уютным, теперь молчит. Обороняется. Что бы там ни разглагольствовал Диппет о единстве факультетов, для змей его слова — пустая болтовня. — Это я, — говорит Гарри, стараясь не чувствовать, будто он только что подставил собственную шею. Пруэтт своего лица не меняет, глядя на Гарри так, будто это он только что оскорбил его семью на десять поколений назад. — Директор Диппет хочет видеть тебя в своём кабинете. Гарри остро вспоминает о своём предстоящем пари. Если он выиграет, друзья Тома будут относиться к нему так же холодно, как сейчас. Он нервно сглатывает, ненавидя тугой ком в горле. Том встаёт. Дружелюбная улыбка освещает его лицо. — Спасибо, Игнатиус. Я могу проводить Гарри в кабинет директора. Спасательный круг, за который Пруэтт с радостью хватается. Он поворачивается к Тому с облегчением. — Хорошо. Спасибо, Том, — и поспешно ретируется к гриффиндорскому столу.

***

В кабинете директора Гарри видит Дамблдора и Диппета, ожидающих их. На стуле перед столом Диппета лежит знакомая, обвисшая Распределяющая Шляпа. — О! — восклицает Диппет. — Том, не ожидал тебя увидеть. — Староста Пруэтт выглядел довольно измождённым, — с лёгкостью объясняет Том. — Полагаю, дорога из семейного поместья была тяжёлой, поэтому я предложил проводить Гарри вместо него. — Как всегда внимателен, мой дорогой мальчик. Том улыбается и любезно склоняет голову. Затем Диппет обращает своё внимание на Гарри. — Позволь мне сердечно приветствовать тебя, Гарри Эванс. Я Директор Диппет, а этот джентльмен — Заместитель Директора Альбус Дамблдор. Он также будет твоим Профессором Трансфигурации. Я понимаю, что ты попал к нам при ужасных обстоятельствах, но надеюсь, что Хогвартс скоро станет для тебя домом. Гарри испытывает желание разглядеть молодого Дамблдора, странный узел эмоций сжимается в груди, но он не сводит глаз с директора. — Спасибо, — говорит он. — Разумеется, — отзывается Диппет. — Итак, я полагаю, ты знаком с четырьмя великими факультетами Хогвартса? Эта шляпа определит твой факультет на ближайшие полтора года, — он делает паузу и тихо усмехается. — Между нами, мне нравится думать, что наши факультеты остаются с нами на всю жизнь. Он указывает на бесформенную шляпу на столе. — А теперь садись. И просто надень шляпу на голову. Гарри подчиняется с колотящимся сердцем. Три пары глаз устремляются на него, и груз ожиданий лишь сильнее давит на его нервы. Сами собой его глаза зажмуриваются. «Ну и хлопотный же ты, — начинает шляпа. — Заблудший ягнёнок». «Привет. Прости, э-э… — Гарри морщится. — Снова привет, полагаю. Можешь просто отправить меня обратно в Гриффиндор?» «Ты уверен? Гриффиндор сослужил тебе дурную службу». Гарри опешивает от сомневающегося тона шляпы, но упорно продолжает. «Да. Я абсолютно уверен». И всё же шляпа не объявляет его. Вместо этого она лениво размышляет. «Хотя в тебе достаточно храбрости, я также чувствую огромную гордость и решимость. И, о, как интересно. Похоже, у тебя есть весьма необычная сила». Плечи Гарри поднимаются к ушам вместе с его раздражением. Он устал быть необычным. «Пожалуйста, просто верни меня в Гриффиндор. На то есть веская причина, клянусь». «Ты очень настойчив. Что-то тебя нервирует, мальчик? Может, тьма в твоём прошлом?» Гарри вздрагивает. Может ли шляпа рассказать о том, что видит? Он заставляет себя сохранять спокойствие. Ладони потеют, оставляя влажные следы на брюках; он подавляет желание вытереть их. Двое из троих наблюдающих — самые зоркие наблюдатели во всей школе, готовые наброситься на любую его слабость. Только хладнокровие спасёт. «Пожалуйста, — думает он, мысленно заклиная шляпу слушать. — Я храбрый. Я решительный. Гриффиндор — мой дом». Настроение шляпы становится странным. «Весьма решителен, и вправду. Какую бы награду ты ни искал, она, должно быть, в конце трудного пути. Решимость, хитрость и великие амбиции приведут тебя туда. И, возможно, со временем ты также сможешь научиться спасать самого себя». Гарри паникует. Распределение уже заняло слишком много времени, Дамблдор точно что-то заподозрит, но оказаться не на том факультете было бы ещё хуже. «Подожди!» «Да, ты преуспеешь в…» — СЛИЗЕРИН! — выкрикивает шляпа. Блять. Гарри открывает глаза. Перед ним счастливо кивает Диппет. Выражение лица Дамблдора он прочесть не может, но от увиденного бросает в дрожь. Он почти не смеет взглянуть на Тома. — Я провожу Гарри в подземелья, — любезно предлагает Том. Он — воплощение образцового префекта. Они идут в натянутой тишине, которую нарушают лишь редкие приветствия Тома другим ученикам в коридорах. Мысли Гарри гневно кружатся. Шляпа должна была просто послушать. Любая кровь, пролитая Томом в ближайшие месяцы, будет на её руках — или, так сказать, на её полях. В конце концов они подходят к пустой кровати в недавно расширенной комнате шестого курса. В комнате ещё никого нет. Гарри сверлит Тома взглядом и ждёт, когда тот заполнит тишину. Сейчас самое время Тому заговорить о пари и забрать свой выигрыш. — Дай знать, если понадобится помощь устроиться, — говорит Том с донельзя фальшивой улыбкой. Она до тупости хорошо смотрится на его красивом лице. Она напоминает Гарри ту улыбку, которую он представлял, когда ещё сам был подростком, в своих обжигающе стыдных фантазиях об одном мальчике из одного дневника. Прошли годы с тех пор, как он в последний раз думал об этих фантазиях, и каким-то образом, поскольку его жизнь — сплошная шутка, ужасный объект этих фантазий стоит перед ним во плоти. И Гарри должен ему поцелуй, который тот, похоже, не горит желанием получить. — Не собираешься злорадствовать? — спрашивает Гарри, слишком раздосадованный, чтобы удержаться от подначки. Том носит лёгкую, самодовольную улыбку. — Нет. Исход был предрешён. — Определённо злорадство, — сердито говорит Гарри. Том улыбается своей ужасной улыбкой и затем выходит за дверь без дальнейших слов. Свинцовый ужас растекается в животе. Неужели Том действительно только что ушёл? Притворился, что не заметил петли, висящей на шее Гарри? Судя по его невероятному самодовольству, он точно не забыл. Гарри забирается в свою кровать. Он мог бы заглушить крик подушкой, но по-прежнему кажется неправильным издавать хоть какой-то звук, когда кто угодно может его услышать. Тишина была его главной защитой годами, в конце концов. Странно, как оно есть, он скучает по простоте бытия Гримом. Тогда Том вёл себя с ним куда нормальнее. Прошло едва пара недель, как он снова стал человеком, а Том уже играет в игры, которые доводят его до белого каления. Он обдумывает свои варианты. Если Том думает, что Гарри добровольно заговорит о пари из какого-то извращённого чувства рыцарства, то он глубоко ошибается. Он сжимает подушку и издаёт глубокий вздох. Хорошо. В эту игру можно играть вдвоём.

***

В последующие дни Гарри тихо сходит с ума. Каждый раз, оставаясь с Томом наедине, он ждёт, что тот заговорит о пари, что потребует свой приз. Но ничего не происходит. Том пристально разглядывает его, с задумчивым и неизменно самодовольным видом, но дальше не идёт, и сколько бы Гарри ни пытался его поддеть, вскоре Том находит предлог, чтобы удалиться — предлог, который оба считают прозрачной ложью. Отход ко сну в собственной постели — холодная награда. Любой сон, что ему достаётся, — не приносит отдыха. Кошмары из прошлой жизни возвращаются с удвоенной силой. Унизительно думать, что собственная кровать каким-то образом слишком велика, слишком пуста, но он не может притворяться, будто что-то другое заставляет его ворочаться в простынях. Недостаток сна лишь усиливает его и без того взвинченное настроение. Том остаётся крайне властным в отношении того, с кем общается Гарри — до такой степени, что Гарри уверен: он, должно быть, проклинает кого-то из них за спиной, — но в остальном ведёт себя с ним совершенно безразлично. Один лишь Альфард готов бросить вызов очевидному неудовольствию Тома и регулярно болтает с Гарри на уроках и за едой. Гарри очень ценит его общество. Его также впечатляет, что Альфард никогда не теряет самообладания под давлением обжигающего взгляда Тома. Парень, кажется, интуитивно чувствует, когда Том достигает своего предела, и оставляет Гарри одного, когда Том выглядит так, словно не потерпит, чтобы с Гарри общался кто-то ещё. С учётом того, как сильно Том хотел бы монополизировать Гарри, его отстранённое поведение с каждым уходящим днём теряет всякий смысл. Изоляция ранит Гарри сильнее, чем ему хотелось бы признавать: словно человек, лишённый воды после столь многих лет жажды, с освежающим источником ближе, чем когда-либо прежде, почти в пределах досягаемости — но, возможно, в этом и заключается весь смысл, если игра состоит в том, чтобы загнать Гарри в угол, пока он не начнёт умолять о том, что Том соизволит дать. Подобное поведение разит высокомерием, и именно в этот момент чаша терпения Гарри наконец переполняется. Конечно, он знал, что Том останется собственником, но он и представить не мог, что Том станет хуже. Даже если он, по-видимому, находит Гарри достойным преследования по причинам, которые ни один из них не может понять, он всё равно обращается с ним не лучше, чем с игрушкой, которую сам же у себя и отнимает. И хотя Гарри испытывает некоторое удовлетворение, видя мешки под глазами Тома — доказательство того, что ублюдок, должно быть, тоже страдает, пока Гарри держится твёрдо, — сочувствия такое зрелище не вызывает. Не Гарри придумал эти извращённые правила в первую очередь. У него были долгие годы практики — разочаровываться в Томе, быть терпеливым, — но после недели растущей изоляции, до той точки, когда даже Альфард больше не осмеливается с ним говорить, он обнаруживает, что у него всё ещё есть пределы. Несмотря на первоначальное намерение не потворствовать играм Тома, как бы то ни было, с него, чёрт возьми, хватит.

***

После того как его однокурсники заснули — все, кроме Тома, который всё ещё патрулировал коридоры как префект, — Гарри накладывает на себя Дезиллюминационные Чары и выскальзывает из комнаты. Оставлять свою мантию не по себе, но так лучше. Он быстро движется по коридорам, отслеживая обычный маршрут Тома, и находит его в коридоре Чар — тот прогулочным шагом возвращался в подземелья. Здесь Гарри внезапно чувствует себя неуверенно. Он знает, что должен противостоять Тому. Вынести ещё хоть один день его хитрых улыбок, когда он думает, что Гарри не смотрит, было бы слишком. Его тошнит от ледяной ярости Тома каждый раз, когда он хотя бы пытается завести совершенно нормальный разговор с другим человеком. Но с чего вообще начать? С пари, со странного властного поведения Тома, или с его зловещих планов насчёт других слизеринцев и всего остального мира? Гарри сбрасывает с себя Дезиллюминационные Чары, так и не приняв решения. Он импровизировал во множестве опасных ситуаций, и теперь рядом не осталось никого, кому было бы не плевать настолько, чтобы ткнуть его носом в его же глупость. Том замирает, его глаза расширяются. — Гарри, — произносит он, и голос, несмотря на удивление, звучит несправедливо ровно. Гарри принимает боевую стойку. — Почему, Том? Почему? Вот так. Игр больше нет. Поза Тома становится расслабленной, снисходительной, и его изящным чертам до нелепости льстит лунный свет, льющийся сквозь высокие окна замка, сглаживая бледные щёки, утончённый нос и смягчая самые острые из его граней. — Придётся тебе выражаться конкретнее, — цокает языком Том. Гарри поигрывает желваками, обдумывая, с чего начать. Даже Том должен понимать, что зашёл слишком далеко. Играть в дурачка — просто его первый рубеж обороны. Он сжимает кулаки по бокам и приказывает себе сохранять спокойствие. — Ты всех отпугиваешь от меня. Я знал, что ты потеряешь разум, но ты умудрился напугать даже Альфарда. И Абраксаса! Йоль был едва неделю назад, и всё было в полном порядке. Что ты сделал? — Я ничего не делал, — отрезает Том. Его нос морщится, и затем он вздыхает, имея чистую наглость выглядеть так, будто его несправедливо обвинили. — Гарри, таков порядок вещей. Так и должно быть. — А именно? — спрашивает Гарри, закипая. — Что ты мой, — говорит Том. Просто. Как будто это очевидно. Слова бьют Гарри под дых, и его магия, гудя, пробуждается под кожей. Он был глупцом, надеясь, что с Томом возможен какой-то другой исход. Насилие между ними есть, было и всегда будет неизбежно — начиная с первых слов, что Волдеморт когда-либо ему адресовал, и заканчивая убийственным прикосновением, которое Гарри предложил ему в свою очередь, до самого конца, и конца, и бесконечного конца. Гарри издаёт беспомощный, усталый смешок. У судьбы и рока забавная манера ходить по кругу. Если повезёт, сегодня никто из них не умрёт, но даже если и так, Гарри не удивится, если смерть не будет окончательной. Если у Тома уже припрятан где-то Хоркрукс. — Ты не владеешь людьми, — шипит Гарри, едва запирая рычание за зубами. — Ты не владеешь мной. Я тебе не принадлежу. Насмешливая улыбка разрезает наглое и до несправедливости красивое лицо Тома. Он склоняет голову набок, словно рассматривая Гарри под немного смещённым углом — это могло бы раскрыть иной смысл его слов. Боги, ничто не бесит Гарри так, как это. Том выводит его из себя так легко, что подобное сводит с ума. Он больше не мальчишка — любую жажду насилия он давно научился обуздывать, — но Том всегда оказывается исключением. Что-то в нём, сама его природа — та больная манера, с которой он находит удовольствие в том, чтобы быть источником гнева Гарри, словно последствия стоят того — до тех пор, пока причина исключительно в нём, — бросает вызов логике. Алхимическая реакция, заставляющая их обоих терять головы. Пронизывающий взгляд Тома скользит к горлу Гарри, и его магия собственнически обвивается вокруг него. — Смелое заявление для мальчика, который носит мой ошейник. Ярость пронзает позвоночник Гарри, выстреливая прямо в череп головокружительной волной. Вспыхивает порочный инстинкт, наконец-то давая его магии толчок к движению. Она раскручивается, яркая и дикая, и устремляется навстречу ответному взрыву ледяной силы в воздухе, вкус магии Тома резко обостряется в ответ. Гарри выхватывает палочку на одних рефлексах. Наконец-то приятная маска Тома трескается. Улыбка исчезает, и он сверлит Гарри таким пристальным взглядом, что волоски на затылке встают дыбом. — Тебе лучше не направлять на меня палочку, если ты не принимаешь последствия, — произносит Том. Его тон размерен, но магия выдаёт его, всколыхнувшись беспокойным возбуждением. «Отлично», — ожесточённо думает Гарри. Гарри вскидывает подбородок. — Думаешь, испугаешь? Ну, давай попробуем. Глаза Тома опасно вспыхивают, и вот его бледная палочка тоже обнажена. Хлестким движением он посылает невербальное Конфринго прямо в грудь Гарри. Гарри уклоняется, сердце ухает в горло. Если бы это проклятие достигло цели, он был бы мёртв, тело разорвано на кровавые куски. Если бы не его долгие годы опыта выживания на войне, сначала в Хогвартсе, затем как Аврора, и, наконец, в те несчастные последние годы, он был бы уже мёртв. Только по счастливой случайности отсутствие практики не притупило его рефлексы, а последние дни помогли приспособиться к своему более юному и худощавому телосложению, потому что Том не сдерживается. В магии Тома, пронизанной холодной, расчётливой злобой, нет и следа колебаний. Только чистое намерение убить. Тревожный поток воспоминаний поднимается, и каждое требует внимания: ночной лес, бледное змеиное лицо с рубиновыми глазами. На одно безумное мгновение Гарри рад, что Том не заставил его склониться, но ужас всё равно ползёт по коже — животный инстинкт перед лицом смерти. Забавно, как спустя столько времени, даже в роли Повелителя Смерти, его страх так никуда и не делся. Его тело не может не реагировать. Магическое пламя с треском пробегает по некогда тихому коридору, освещая каменную кладку дюжиной разных оттенков. Том сражается яростно. Его смертоносная магия танцует вокруг них диким смерчем, точная, несмотря на мощь, и абсолютно разрушительная. Когда Том произносит заклинания, с его языка капает яд. Фульмина, Перкутио, Вампа Ланча. Мощные проклятия, каждое до единого, будто источник силы Тома никогда не иссякнет. Среди этого тёмного шквала есть заклинания, которых даже Гарри не знает. Время от времени Том и вовсе опускает вербальную формулу, плавно вплетая невербальное проклятие меж более мелких сглазов и порч, и оно рассекает воздух, точно беззвучный нож. Гарри по-прежнему уклоняется и отражает их все с незамысловатой грацией. На каждый залп Тома Гарри отвечает ударом на удар, и они обмениваются ими в течение нескольких долгих минут. Незаметно, по мере того как магические резервы Тома начинают истощаться, возбуждение Гарри растёт. Его собственный резерв ещё полон. Тёмное, пьянящее течение силы под его собственной магией устремляется заполнить любую слабину, не по осознанной команде, а в ответ на извращённый трепет. Потому что ему весело. Хотя Гарри и не сражается насмерть, он не боится покалечить. Том уж придумает подходящие отговорки для медсестёр позже, когда усвоит свой трижды проклятый урок. Они сражаются без ограничений, и именно это делает дуэль хорошей. А ещё лучше то, что Гарри побеждает. Одно из заклинаний наконец достигает цели, Режущие Чары вгрызаются глубоко в руку Тома, до самой кости. Том морщится, когда его кровь разбрызгивается на шею и щеку, горячо течёт из пореза и пропитывает рукав темнотой. Гарри мерещится вкус меди в воздухе, смешивающийся с диким запахом их необузданной магии. Но рана недостаточна, чтобы Том остановился. Его ответ уже выпущен и летит. Гарри уклоняется с дикой ухмылкой. Вид крови Тома наконец-то заостряет клинок его гнева, и он испытывает головокружительную радость от того, что Том наконец-то в обороне, колдует с лицом, не показывающим ни удовольствия, ни боли — только холодную, жёсткую сосредоточенность. Травма, должно быть, ужасно болит, но она не смертельна, а ничто меньшее не остановило бы его, когда он столь решителен. Бушующий водоворот магии крушит камень и выжигает стены, пока их дуэль продолжает кипеть. Два заклинания из братских палочек сталкиваются, и золотая верёвка Приори Инкантатем вспыхивает к жизни. Она освещает коридор ярко, как днём, и песнь Феникса мягко отражается от стен. Даже зная, что произойдёт в миг столкновения чар, красота этого зрелища захватывает дух Гарри. Он колеблется лишь долю секунды. Реакция Тома мгновенна. Он резко опускает палочку, обрывая связь, и тем же движением швыряет Оглушающее Заклинание в ноги Гарри. Гарри едва успевает с невольным восхищением отметить, что Том так быстро воспользовался его промахом — возникает подозрение, что это и был его план, — но говорить уже некогда. Его магия хлещет, жаждущая подчиняться, и щит вспыхивает, блокируя заклинание как раз вовремя. Том не даёт Гарри ни шанса прийти в себя. — Брось палочку. Аргентумный ошейник нагревается, серебристая магия жаждет подчинить Гарри воле Тома. На один удар его бешено колотящегося сердца хватка Гарри на палочке слабеет, и его Щитовые Чары гаснут с шипением. Сжав челюсть, Гарри заставляет свои пальцы стиснуть палочку и стряхивает с себя команду. Мимолётного отвлечения Гарри достаточно Тому, чтобы найти нужную брешь. Он произносит следующее заклятие — своё любимое, как могло быть иначе? — и оно попадает в цель. Гарри падает на пол с криком, крепко зажмурившись, и проваливается в темноту. Безжалостные когти разрывают его на части, сдирают мышцы с костей; тысяча игл счищает с него мягкую плоть. Гарри делает рваный вдох, когда агония, скрежеща, сходит на нет. В коридоре раздаётся хныканье. Гарри требуется мгновение, чтобы понять, что оно исходит от него. Том, должно быть, держал его под заклятием от силы пару секунд, но этого времени всё равно хватило, чтобы мысли обратились в хаос. Внезапное тепло прижимается к нему. Гарри открывает глаза и видит себя прижатым к земле, Том тяжело сидит у него на животе. Странная сцена. Со щеками, испачканными красным от собственной крови Тома, и с ужасной раной на руке, он шикает на него, проводя неповреждённой рукой по, без сомнения, потным волосам Гарри — успокаивающе, словно он простой ребёнок. — Ты так прекрасен, дорогой, ты так хорошо принимаешь боль, — бормочет Том, с томной поволокой в глазах и светлой улыбкой. «Неисправимый садист», — думает Гарри. Язык слишком неповоротлив, чтобы произнести оскорбление вслух. Ошеломлённый, Гарри смотрит, как Том берёт его остролистовую палочку и накладывает Эпискей на рану, которая послушно срастается в свежий розовый шрам. Том удовлетворённо мурлычет, довольный результатом. Видеть, как его собственная палочка откликается столь послушно, — лишь ещё одно доказательство того, что их судьбы и магия остаются неразрывно переплетёнными. Доказательство того, что жизнь Гарри что-то значит — пусть лишь в сопоставлении с жизнью Тома. Ибо ни один не может жить, пока жив другой, и всё же никто не смог бы оспорить, что Гарри скверно справлялся с самим «выживанием» после того, как Волдеморт умер в его прошлой жизни. — Мой Тис плохо поддаётся лечению, — объясняет Том без всякой просьбы. — Я подозревал, что твоя палочка будет сговорчивей, но результат даже лучше, чем я надеялся. Затем, всё ещё не отрывая взгляда от Гарри, он с силой отшвыривает палочку Гарри дальше по коридору. Звук её удаляющегося дребезжания отдаётся эхом, полным окончательности. — Я не верил, что ты сможешь меня задеть, — признаётся Том. — Я, возможно, даже проиграл бы, если бы не твоя сентиментальность. Ты чудо, Гарри. Я знал, что ты будешь невероятен, но… Том замолкает, слова застревают в горле, а у Гарри трепещет сердце. Эмоции спутаны в вихрь. Злость. Счастье. Предательство. Надежда. «Но что?» — хочет спросить он. Он не спрашивает. Том убирает свою собственную бледную палочку осторожными, почтительными движениями, а затем возвращается к нежному перебиранию волос Гарри. Карие глаза Тома расширены, зрачки затапливают радужку, и его дыхание становится лёгким и частым, когда он перебирает волосы, словно восседает на чём-то драгоценном за пределами слов. На своём незаменимом троне. Смертоносное существо, усевшееся на Гарри так, будто ему там и место. Том прекрасен. Он смотрит на Гарри с неприкрытым ликованием, и единственная мысль Гарри: проиграть стоило того, если именно он вызвал такое выражение на его лице. Что жертва будет стоить того — оставаться рядом с Томом, пока тот может делать такое лицо из-за него. Так Гарри приходит в отчаяние от правды. Он хочет Тома. Так же, как Том хотел бы обладать им, существует тихая часть Гарри, что чувствует то же самое. Его — чтобы остановить, и его же — чтобы спасти. Чувство — не что-то ослепительное или драгоценное, как привязанность или даже забота, но тёмная, извращённая нить, что связывает их воедино. Нечто, что объясняет, почему Гарри никогда не может отпустить, почему он должен быть тем, кто остановит его, и почему, если бы у него был выбор, он предпочёл бы не пережить его. Если Том зайдёт слишком далеко, они оба умрут. Гарри не может лгать себе о чувствах, когда мысль о чём-то другом свежует его заживо. Он представляет, что сказали бы его друзья, если бы только могли видеть его сейчас: ослабленного, потерявшего себя и всё равно желающего Тома. Что значит его страдание, когда все они давно ушли? Здесь только он один, выживающий, продирающийся через жизнь, которой он никогда по-настоящему не желал. Суд мёртвых никогда не был более молчаливым. Похоть заостряет грань магии Тома, и Гарри остро чувствует её форму. Как она вдавливается в его кожу. Он ведь всегда был чувствителен к магии Тома, а теперь он достаточно близко, чтобы попробовать её на вкус. От этой близости у него всё переворачивается в животе — предательское, дикое нутро. Ему следовало бы ненавидеть происходящее, но «следовало бы» перестало быть веским аргументом несколько лет и одну мёртвую девушку назад. Гарри мало чего заслуживает, но разве так ужасно позволить случиться неизбежному? Руки Тома по обе стороны от него, он наклоняется, прижимаясь лбом ко лбу Гарри. Они так близко: тело Тома — как печь, и его насыщенная магия всё ещё висит в воздухе. Дыхание Тома скользит по его губам. Гарри знает, что сейчас будет. Именно теперь, в момент, когда всё между ними наиболее реально, Том затянул бы петлю. — Я бы хотел забрать свой поцелуй сейчас, — произносит Том. Раненая душа Гарри сладко горит. Желание и предвкушение кружатся вместе с воспоминаниями о последнем поцелуе. Как Том пожирал его, пока тот почти не распался на части от чистого блаженства. Он отчаянно пытается вспомнить, зачем вообще искал Тома, и ему удаётся ухватиться за нить. Он не понимает влечения Тома, не видит в нём ничего, кроме способа ещё глубже предъявить права на тело и душу Гарри, но ему и не нужно понимать. Власть работает в обе стороны. Из тех немногих способов влиять на Тома этот мог бы стать одним. Даже логичным. Он заставляет себя использовать его и качает головой. — Сначала пообещай, — выдыхает он, и голова кружится. — Пообещай, что отступишь. Том хмурится, будто не может поверить, что Гарри смог выдавить из себя что-то кроме «поцелуй меня», учитывая стремительное бегство его приличных мыслей. — Так пари не работает. Постыдно-похотливый порыв Гарри согласен, громко вибрируя на фоне его мыслей. Он делает отчаянный вдох и заставляет себя говорить твёрже, чем прежде. — Ты не можешь держать меня в коробке. Я сойду с ума. Я никогда не прекращу бороться с тобой, если ты попытаешься. Выражение лица Тома мрачнеет. «Я бы победил», — читается в нём. Гарри не согласен, но сдерживается. Если он возразит, они будут ходить кругами бесконечно. Возможно, компромисс — когда не выигрывает никто. Его грудь опасно сжимается, будто он повис над пропастью ужасной неизвестности. То, что лежит внутри, может быть лучше, а может и хуже. Даже если Том хочет лишь использовать его силу, даже если его решение уступить только ранит его в итоге, даже если все его усилия — изменить Тома, высечь лучший финал для всех, кого он когда-то любил, — обречены на провал. Даже если… Выбор здесь всё ещё за ним. Это путешествие он предпринял на своих двоих. Он решает позволить последним остаткам его сомнений истечь кровью. — Пожалуйста, Том. Ради меня. Лицо Тома не меняется, но взгляд полыхает жарче. Алчно. — Ещё раз. Скажи «пожалуйста» ещё раз. Блять. Упрямый жар растекается в животе Гарри. Конечно, его мольбы только сильнее заводят Тома. Он ненавидит, что единственная мысль, приходящая в голову с осознанием этого, — поддаться ситуации ещё сильнее. Его унижение вспыхивает ещё ярче, но он облизывает губы и делает, как просит Том. — Пожалуйста. Том нависает над ним в застывшее мгновение, ладони почти незаметно сжимаются на мантии Гарри. — Хорошо, — наконец говорит он, чуть охрипший. — Обещаю. Раз ты просил так мило. — Хорошо, — эхом вторит Гарри, чувствуя себя так, будто его последняя мозговая клетка окончательно его покинула. Ничто из происходящего не должно быть настолько горячим, особенно с учётом, что он проглотил Круцио от Тома не далее пяти минут назад. — Тогда поцелуй? — подталкивает он. Как идиот. Том моргает дважды, словно просыпаясь от сна. — Да. Давай. Итак, Гарри ждёт. И ждёт. Над ним губы Тома изгибаются в насмешливой улыбке, а затем он склоняется, пряча лицо на груди Гарри, и начинает трястись. Смеясь. Совершенно заходясь в приступе смеха, его тёмные кудри подпрыгивают. Когда Том поднимает голову, он выглядит безумным. — Чего ты ждёшь? — спрашивает Гарри с изрядной долей беспокойства. — Ты помнишь точные условия нашего пари? — вопрос Тома сочится весельем. — Не совсем. Признавать забывчивость больно. Он помнит в общих чертах; никаких убийств в течение года, поцелуй. Ухмылка, раскалывающая лицо Тома, хищная, — он явно упустил какую-то деталь. — Не волнуйся, дорогой. Я освежу твою память, — говорит Том. Тыльной стороной ладони он проводит по ошейнику Гарри, снова и снова, собственнически. Сердце Гарри ускоряется от каждого касания. — Выиграй ты — я бы никого не убивал целый год, кроме как в целях самозащиты. Гарри кивает. Том бы поклялся в этом. — Выиграй я, — говорит Том. Том нависает и прижимается ртом к шее Гарри, над ошейником. Гарри чувствует себя невероятно уязвимым, незащищённым. Том мог бы укусить, разорвать яремную вену, оставить Гарри истекать кровью в ночи. Том не стал бы, но он мог бы. Мягкие губы замирают над пульсом Гарри. Гарри чувствует, как они касаются, щекотно, пока Том говорит. — Ты бы подарил мне настоящий поцелуй. Акцент на «ты». Том мог бы лгать. — Я никогда тебе не лгу. — Прочь из моей головы, — рявкает Гарри. Том улыбается у его пульса, и каждый удар — самоубийственное признание, что добыча Тома всё ещё жива. — Твоя голова принадлежит только тебе. А твоё неверие, между тем, громко написано у тебя на лице. — Ты даже не видишь моего лица. — Мне и не нужно, — говорит Том и прикусывает. Гарри дёргается от иррационального страха, но зубы Тома даже не пробивают кожу. Вместо этого он впивается и сосёт сильно, злобно, более чем достаточно, чтобы остался синяк. Мир Гарри сужается до одной точки под талантливым, сереброязыким ртом Тома. Его нутро сжимается, и тело напрягается, словно сжатая пружина, ожидая обжигающей силы разрядки. Том отпускает с влажным звуком и проводит языком по своей отметине. — Великолепно, — произносит он. Дыхание Гарри тяжело вздымается. Том приподнимается и садится уже по-настоящему на бёдра Гарри. После того как его брак с Джинни взорвался, он ненавидел засыпать один. Много ночей перед самым концом он делил постель с маггловскими мужчинами и женщинами, сбегая до завтрака каждый раз, — безликая вереница связей на одну ночь. Он остановился только когда магглы создали устройства, способные выявлять магическое ядро волшебника. Ничто из прошлого никогда не ощущалось так. Гарри хватается за бёдра Тома, чтобы удержать его на месте, в ужасе от того, что любое трение о его член будет слишком сладким, чтобы устоять. Он издаёт тихий, жалобный звук. — Я жду свой поцелуй, Гарри. С тебя — настоящий, — произносит Том, слишком уж хладнокровный и собранный. Гарри хочет, чтобы голос Тома сорвался, сбив его с железного самоконтроля. Он не может выносить спокойные слова Тома — не тогда, когда он дрожащее, задыхающееся месиво под ним. — Ты сделаешь мне хорошо? — голодно спрашивает Том. Контроль Гарри наконец ломается. Он рывком взмывает вверх и переворачивает их, грубо прижимая спину Тома к камню. Он надеется, что Тому больно. Он хватает безупречную, всегда идеально отглаженную рубашку Тома в тугой комок, тянет, дерзко вызывая Тома на протест. — Да, — обещает Гарри. — Я сделаю тебе хорошо, злобное ты создание. Том втягивает воздух. — Покажи, — требует Том. Ошейник вибрирует на коже Гарри, и слова Тома вползают в разум. Объективно Гарри знает, что Империус погружает жертв в отрешённый транс с характерной поволокой в глазах. Отрешённость — это последнее, что он испытывал. Приказ ничего не меняет — он и так этого хочет. Гарри сокращает расстояние между ними, запуская одну руку в безупречно уложенные волосы Тома, с тёмным удовлетворением от того, что портит его идеальную причёску. Другая его рука блуждает по изысканному рельефу груди и живота Тома, пальцы прокладывают дорожки на ткани. Гарри стонет, раздражённый одеждой Тома, мечтая ощутить его тёплую, бледную кожу. Он прижимается ртом ко рту Тома с голодным хныканьем и взвинчен до предела, когда Том немедленно кладёт руки на Гарри и перехватывает контроль над поцелуем. Пока Том разбирает Гарри на части своим языком, он прижимается напряжённым бедром к его затвердевшему члену. Гарри издаёт тихий, потрясённый звук, дёргается, невольно отстраняясь от Тома. Том рычит и резко подаётся вперёд, преследуя его. — Я не закончил, — хрипло бросает Том и снова целует Гарри. Гарри дрожит, и с губ его невольно срываются тихие звуки. Он сгорает. Столько жара — от алчного языка Тома, от горячего давления его бедра, от всплесков удовольствия, что заставляют его дёргаться от каждого жестокого толчка Тома. Руки Тома скользнули вниз к бёдрам Гарри, крепко удерживая его на месте. Он сейчас кончит, унизительно быстро. — Я сейчас… Подожди… Том! Том, довольно промычав, разрывает поцелуй; тонкая нить слюны тянется за его губами, пока он сверлит Гарри тяжёлым взглядом. Том замедляет темп своих толчков до томного покачивания. — Да, дорогой? — спрашивает он. Голос глубокий и невозможно довольный. Он перемещает рот ниже, занимая себя тем, что высасывает на шее Гарри очередной зверский засос. — Не хочу… испачкать штаны, — выдавливает Гарри, изо всех сил пытаясь не застонать после каждого слова, — как какой-то подросток. Том медленно трётся бедром о Гарри. — Ты и есть подросток, — говорит он между укусами. — А я буду пачкать тебя, как мне вздумается. Том в ловушке под Гарри, но Гарри чувствует себя пойманным. — О, Боги… — Гарри срывается в жалобный стон при следующем толчке Тома. — Прекрати… Блять. — Позволь мне позаботиться о тебе, — командует Том. В отличие от прошлого раза, Гарри сопротивляется. Тёплые, медовые слова давят на разум, намереваясь отыскать лазейку внутрь. — Прекрати, — снова громко говорит Гарри, несмотря на то, что едва может дышать. Том останавливается, хотя его глаза вспыхивают недовольством. — Ты это серьёзно? — спрашивает он низким голосом. — Или ты умоляешь о пощаде, потому что мучительно признавать, что я могу дать тебе то, в чём ты так отчаянно нуждаешься? Ты можешь позволить себе удовольствие, только если веришь, что тебя заставили? Слова ранят. Ранит сильнее, чем даже то чудовищное тёмное проклятие, что Том вырезал на его плоти. На мгновение Гарри видит проблески красного в глазах Тома. — Что ж, я не облегчу тебе задачу, — бормочет Том, и его руки скользят по бокам Гарри, лёгкие как пёрышко. — Я не стану тебя заставлять. Но и трусом тебя никогда не считал. Пульс Гарри барабанит в ушах с таким неистовством, что, кажется, даже Том его слышит. Он не может поверить, что позволил всему зайти так далеко из-за одного поцелуя, но теперь, когда они уже здесь, ему стыдно осознавать, что он не в силах и остановиться. Было бы проще, не так совестно, просто позволить Тому задавить его, но Гарри никогда не мог быть таким человеком. Если этому суждено случиться, то на этих условиях. Абсолютный контроль. Такова истинная природа желания Тома, но Гарри ни за что не позволит ему украсть контроль. Чем бы ни было происходящее, Том не получит это даром. Медленно Гарри проводит бёдрами вверх по твёрдой ноге Тома, прижимаясь зажатым членом к его опрятным серым брюкам. Его пробирает дрожь. Трение почти болезненное, но он останавливается и удерживает себя на месте. — Блять, — выдыхает он, и стыд заполняет вены. Но они оба знают, что он всё равно хочет этого. Что он может это вынести, пока Том готов встречать его где-то посередине. — Сними одежду. Пожалуйста. Режущая острота во взгляде Тома наконец смягчается. Он вздыхает, разочарование очевидно, но взмахом руки заставляет одежду Гарри исчезнуть, оставляя лишь его мантию. Кожа Гарри тут же покрывается мурашками в холодном зимнем воздухе, он дёргается и хнычет от стыда. Полностью обнажённый член Гарри непристойно пускает слюну на всё ещё одетое бедро Тома. Гарри хмурится. — Что насчёт… Но прежде чем он успевает закончить, Том проводит бедром по его обнажённому члену, медленно, но неумолимо. Контраст с Томом, полностью одетым, унижает его. Он дрожит. Он и правда не лучше собаки в таком виде. Унижение испепеляет его, пока тело бьётся о Тома, а горячее удовольствие вырывает крики с каждым толчком. Он хочет, чтобы пытка закончилась. Хочет, чтобы Том никогда не останавливался. Стоны Гарри становятся отчаянными, полными голода. Рука Тома поднимается к лицу Гарри, и он проводит большим пальцем по нижней губе. — Слова, красавец, — жестоко произносит Том. Гарри даёт Тому то, что тот хочет. Он беспомощно лепечет, мольбы льются из него, как ужасная молитва. — Том, пожалуйста. Пожалуйста, я не могу… — Гарри всхлипывает. — Мне нужно… Его сочащийся член пачкает брюки Тома непристойным пятном, пока бёдра неконтролируемо дёргаются. Он так близко, но одного трения недостаточно. Том обхватывает член Гарри рукой и туго надрачивает. Так много влажной смазки и предэякулята, что рука скользит легко. Гарри дрожит, его трясущиеся руки почти готовы подломиться. Злобный большой палец Тома надавливает на чувствительную головку — раз, потом второй. — Салазар, если бы ты мог видеть себя, — произносит Том восторженно. — Разваливаешься на части на мне, трахаешь мою ногу, как настоящий пёс, кончаешь от унижения… Жестокий голос Тома врезается в Гарри. — …как хороший мальчик. Гарри срывается за край; его горячая вспышка стыда быстро тонет в безжалостных ощущениях, выбивая рассудок. Он плачет, содрогаясь, пока оргазм захватывает его. Густые струи спермы выплёскиваются из его члена, заливая бедро Тома, а несколько вязких струек долетают ещё дальше вверх, на бёдра и живот. Гарри падает вперёд, распластываясь вялым и безвольным на Томе, в бездумном, туманном комфорте. Том нежно перекладывает Гарри с себя, пока тот не укладывается на бок на камень, а затем опускается перед ним на колени. — Лежи смирно. Я кончу тебе на лицо. Быстрыми движениями он расстёгивает брюки и вытаскивает член. Член Тома хорош собой — как Гарри и ожидал. Длинный, увесистый, с восхитительным изгибом и капелькой смазки, поблёскивающей на кончике. У Гарри непроизвольно текут слюнки. Том плюёт на собственную руку и грубо дрочит себе. Пока он это делает, с его губ срывается непрекращающийся поток грязных слов. — В следующий раз, Гарри, я засуну свой член тебе в рот, — грубо обещает Том. Гарри вздрагивает. — Посмотрим, останешься ли ты таким дерзким, когда будешь задыхаться им. Царапающее смущение горит на лице Гарри. Только Том способен использовать свой серебряный язык в столь гнусных целях. — Я буду использовать тебя, пока ты не кончишь от одного ощущения члена в горле. Я не перестану трахать твой рот, даже если ты будешь умолять, пока не заполню тебя. Рука Тома ускоряется, пока льётся поток непристойных обещаний. Его дыхание становится рваным по мере приближения к финишу, и Гарри прикрывает глаза. — Нет, — говорит Том. — Я хочу, чтобы ты смотрел. Несмотря ни на что, Гарри слушается. Губы Тома изгибаются в довольной улыбке. — И рот открой, дорогой. Блять. Боги, простите его, но он хочет. Хочет каждое грязное и тёмное обещание, что срывается с дьявольского рта Тома, каждую ядовитую клятву; хочет каждую вещь, что даёт ему Том, — то, что сам он бессилен взять. Сперма Тома горячо брызжет на щёки и губы Гарри. На протяжении всей разрядки Тома его тёмные глаза остаются прикованными к Гарри, никогда не покидая его лица, даже не моргая. Том нежно прижимает испачканную руку к уголку рта Гарри. Он не просит, но Гарри и не нужно. Он слизывает беспорядок, робко и по-кошачьи сначала, пробуя вкус соли и мускуса на языке, но вскоре работает широкими полосами, жадно облизывая Тома дочиста. — Спасибо, — говорит Том, когда он заканчивает. Слова звучат совершенно искренне, будто Гарри оказал ему великую услугу, сделав самую грязную вещь в своей жизни — и с Томом, не меньше. Лицо Гарри снова горит, и стыд последних минут только начинает догонять его медленно проясняющийся разум. Том приводит себя в порядок и, став презентабельным, наклоняется поцеловать Гарри, пробуя вкус собственного семени на его языке с довольным мурлыканьем. Глубоко отрадно слышать удовольствие Тома, его счастье быть с Гарри. Ночной холод медленно пробирает его обнажённые конечности, но Гарри почти не замечает холода — не тогда, когда всё его тело всё ещё странно невесомо, а рот Тома лихорадочно горяч на его собственном. Когда Том наконец заканчивает поцелуй, он достаёт палочку, чтобы безмолвно очистить их обоих от остатков крови и спермы. Он призывает и палочку Гарри, но убирает её в карман, и не возвращает нижнее бельё Гарри тоже, вместо этого предлагая запахнуть мантию. — Ты настоящий ублюдок, — фыркает Гарри, с меньшим жаром, чем хотелось бы. — Все, что исчезло, пропало навсегда, — весело замечает Том. Гарри закатывает глаза, ворча. — Тогда хоть трансфигурируй мне чёртовы ботинки. Том смеётся и вместо этого накладывает Cогревающие Чары на босые ноги Гарри. Жест напоминает ему тот первый раз, когда они вернулись вместе из Запретного Леса, и Том согревал его замёрзшие лапы. Жизнь была куда менее запутанной, пока Гарри был просто Гримом. Сердце сжимается от странного чувства тоски. Всё ещё трудно поверить, что Том помог ему снова стать человеком абсолютно ничего не требуя взамен. Он прислоняется к стенам замка, пока Том стирает следы их дуэли. После того, как коридор становится первозданно чистым, он с немалым удивлением смотрит, как Том снимает обширные Заглушающие Чары. Из Гарри вырывается истерический смешок. Он даже не заметил, как Том их поставил. До или после первого Конфринго? Даже в семнадцать, за десятилетия до своего расцвета, способность Тома к предвидению и его магические таланты трудно постичь. Гарри не только опрометчиво бросился в очень незаконную и несанкционированную дуэль, но только сейчас осознаёт: с той огневой мощью, что они использовали, дуэль, конечно, не продлилась бы долго, прежде чем её бы раскрыли. Том поставил барьер, чтобы защитить себя? Или он тоже хотел драться с Гарри всерьёз? Тоже наслаждался боем? Гарри не уверен, какие ответы предпочёл бы. Они медленно возвращаются в свою комнату, чему не способствует тот факт, что Том не раз и не два оттягивает Гарри в сторону, чтобы целовать до полного беспамятства; руки блуждают так, будто не могут им насытиться. Возбуждение вспыхивает каждый раз, но дальше они не заходят, оба совершенно измотанные, хотя Том продолжает дразнить Гарри за его «милые, голодные хныканья». Оказавшись в комнате, Том хватает Гарри за руку и тянет к постели — к своей постели — без единого слова. Гарри позволяет, слишком вымотанный, чтобы возражать, и Том сворачивается вокруг него. Когда знакомое тепло окутывает их обоих, он легко проваливается в глубокий, изнурённый сон.

***

Гарри просыпается, вздрогнув. Рассвет едва наступил, и комната залита бледным светом. А ещё Том обнимает его — привычка от бесчисленных ночей бок о бок, от которой трудно отвыкнуть. Мягкая и уязвимая часть Гарри всё ещё верит, что он в безопасности, и хотела бы снова погрузиться в сон. Его жизнь была бы проще, если бы он мог. К несчастью для обоих, под кожей зудит беспокойная энергия, и он никогда не умел оставлять проблемы в покое. Без почти дурманного тумана гормонов, что захлестнул здравый смысл, менее приятные факты прошлой ночи игнорировать невозможно. Кроме того, Том определённо уже не спит. Он покрывает границу ошейника Гарри, где тот встречается с кожей, дорожкой лёгких поцелуев. Начал, как только Гарри проснулся, и, вероятно, делал это задолго до его пробуждения. Разбросанные отметины на его верхней части груди, которые он может видеть, уже глубокого багрово-красного цвета. Вид отметин не сулит ничего хорошего состоянию его шеи, которая, он готов поспорить, выглядит изрядно потрёпанной после прошлой ночи. Видимо, всё ещё недостаточно, чтобы удовлетворить Тома. Одержимый ублюдок. Гарри делает резкий вдох. — Ты приказывал мне прошлой ночью. Слова звучат более обвиняюще, чем он хотел. — Ты позволил, — бормочет Том, совершенно невозмутимый, и ещё глубже зарывается в шею Гарри. — Ты сам сказал, что можешь сопротивляться. Губы Тома касаются кожи с каждым словом, дьявольски отвлекая. Гарри игнорирует отвлечение. — Сопротивление — не разрешение приказывать мне, когда вздумается. На его стальной тон Том наконец отстраняется и приподнимается на локте. — Ты не можешь винить меня в том, что я дал тебе то, в чём ты нуждался. Кровь приливает к щекам Гарри, обжигая, будто пощёчина, и он рывком садится, издав злобный рык. Если бы Том извинился, признал бы, что его захлестнуло так же, как и Гарри, возможно, этот разговор даже мог бы быть цивилизованным. Вместо этого Том выглядит настолько беспечным, что кажется скучающим. — Ты просто невыносим, — кипит Гарри. — Ни в чём я не нуждался! К этому моменту его голос достаточно громок, чтобы разбудить остальных, но он не удивлён, что никто не просыпается. Он ненавидит, что забылся и начал кричать, с безоговорочным доверием к тому, что Том установил Чары Приватности, чтобы защитить их, пока он спал. Ещё он ненавидит, что Том выглядит до безобразия хорошо, даже в ночной одежде, с взъерошенными после сна волосами. Особенно взъерошенными. Это совершенно нечестно. Том фыркает и снова зарывается в постель, будто Гарри проснулся и решил раздуть проблему на пустом месте. Он напоминает Гарри кота — развалившегося, сытого после долгой охоты, более довольного, чем Гарри когда-либо его видел. — Отрицание тебе ужасно не к лицу, — вздыхает он, небрежно закинув руку за голову и глядя на Гарри прищуренными глазами. — В конце концов, нужно взять на себя ответственность. Взгляд Гарри падает на губы Тома. Вспоминает, как этот рот заставил его умолять, словно распутную шлюху. Стыд сжимает горло. Том получил поцелуй, который ему причитался. А потом Гарри не остановил его, когда тот начал требовать большего, будто не осознавал планов Тома с самого начала. Выбить из равновесия, а затем — надавить. Это было ошибкой. Он совершил ошибку и в итоге подчинился одной из команд Тома, позволив подчинению выбить его из колеи ещё сильнее. Больше всего его жжёт предательство. Гарри искренне верил, пусть и недолго, что с самыми тёмными порывами Тома можно совладать. Что он может помочь обуздать их. Возможно, всегда было слишком большой надеждой ждать, что Том изменит нечто столь фундаментальное в себе, и Гарри всегда будут делать дураком за попытку. За предложение хоть какого-то доверия между ними в вопросе контроля. Если он уступит и простит Тому использование приказа против него во время дуэли (во время секса, напоминает разочарованный голос), то какие ужасные вещи Том попытается приказать в следующий раз? Позволить поцелую зайти дальше стало ещё одним кирпичиком на дороге, вымощенной сомнительными намерениями; склон за ней ещё круче. И в кого бы он превратился, если бы продолжал спать с кем-то, кому никогда не мог по-настоящему доверять? Добровольно терять бдительность и становиться уязвимым? Нет, прошлой ночи было достаточно. Хватит для Тома. Хватит для них обоих. Гарри не может позволить себе так увлечься снова. Болезненно выученный урок. Он выскальзывает из постели Тома, накидывая мантию, несмотря на тихий, недовольный протест Тома, и уходит в пустую ванную. Он смотрит на себя в зеркало с отстранённым ужасом, рука скользит по шее. Как и ожидалось, там полный беспорядок. Ошейник ярко блестит серебром в утреннем свете, резко контрастируя с темнеющими синяками на его коже. Ему хочется его сломать. Хочется знать как. Уничтожение Хоркруксов, вероятно, было самым близким его опытом к разрушению чар, но он не горит желанием применять Адское Пламя к собственной шее. К тому же, велика вероятность, что Том наложил на ошейник защиту от взлома. Любой магический откат может убить его с тем же успехом. «Но, даже если я умру, я просто вернусь», — говорит практичная часть рассудка. Гарри вздрагивает от этой мысли. Грудь сжимается от горя. Умирать в прошлой жизни стало легко. Легкомысленно. И это было ужасной ошибкой. В своём оцепенении он превратился в бесчувственный инструмент, сломанный и удобный в использовании: именно такой, каким Том хочет его сейчас. Гарри встряхивается. Никогда больше. Этот путь ведёт к безумию. Он начинает залечивать испещрённую пятнами кожу своей палочкой. Большинство отметин ему удаётся свести, но один багровый засос упрямо остаётся на его шее, прямо над точкой пульса, сразу над ошейником. Он помнит, как Том поставил его, словно, возможно, больше никогда его не попробует. И он помнит, как хорошо было тогда. Нутро сжимается от жара. Отвратительно, насколько сильно он хочет Тома даже сейчас. Этот вкус чего-то хорошего, того, что может позволить забыться хоть на миг, зная при этом, что удовольствие приведёт лишь к погибели. Есть гнетущее чувство, что его медленно загоняют в угол. Затравленный зверь, смягчающийся под доброй рукой, что бы эта рука ни заставила его сделать. Он испускает ещё один вздох, более раздражённый, чем первый. Когда вздох не помогает ослабить тревожный узел в груди, он в расстройстве ерошит волосы, будто движение может вытрясти ненавистные, предательские чувства изнутри. Не срабатывает, потому что мысли почти сразу возвращаются к Тому, который почти наверняка знает, что у Гарри тут небольшой нервный срыв в ванной, и всё равно решил предоставить ему пространство. Он отказывается чувствовать благодарность за крупицу обычной человеческой порядочности. Он снова осматривает себя в зеркале. Волосы теперь торчат во все стороны — ещё более жуткая копна, чем обычно. Выглядит нелепо, и он чувствует себя так же. — Блять, — говорит он. Слово эхом разносится по пустой ванной и звучит подозрительно похоже на смех.