СУМЕРЕЧНАЯ КРОВЬ: Наследие Ада

«Ибо нет ничего тайного, что не сделалось бы явным, и ничего не бывает потаённого, что не вышло бы наружу.»

- Евангелие от Марка, 4:22

Багровый закат над Пограничными Землями всегда казался Ребекке предзнаменованием. Она стояла на выступе скалы, за которой начиналась нейтральная полоса — ничья земля, где воздух пах гарью и пеплом, где небо теряло райскую голубизну и становилось тяжёлым, свинцовым, а по ночам вспыхивали огни демонских костров. Она смотрела туда, где за горизонтом, за чёрными зубцами гор, лежал Ад. Восемь лет она была Серафимом Рая, советницей по делам войны, и каждый раз, когда ей приходилось бывать на границе, её сердце сжималось от предчувствия. Сегодня она пришла не по долгу службы. Позади, в лагере ангелов, разбитом в трёх милях отсюда, её отсутствие могли заметить. Она сказалась на вечерней молитве в ближайшем храме — пусть думают, что она на коленях перед алтарём. На самом деле она ждала его. Тени сгущались, и ветер доносил далёкие крики ночных птиц, которых не водилось в Раю. Ребекка запахнула плотнее свой дорожный плащ — тёмно-синий, без знаков отличия, чтобы никто не узнал в ней один из высших чинов Светлого Совета. Её крылья, сложенные за спиной, серебристо-белые, с золотистым отливом на кончиках перьев, были скрыты под плащом — не потому, что она стыдилась их, а потому, что свет, исходящий от них, мог выдать её присутствие. Серафимы второго ранга, каковой она была, сияли даже во тьме; их крылья не гасли никогда. Она ждала. Сердце колотилось где-то в горле, ладони вспотели. Это было безумие — встречаться с демоном на нейтральной территории. Ещё большее безумие — любить его. Но Ребекка уже перестала быть разумной в тот самый миг, когда увидела его впервые полтора года назад, на переговорах о перемирии, которые провалились через час после начала. Он сидел по ту сторону стола, среди других демонов, с лицом, высеченным из обсидиана, и алыми глазами, которые не отрывались от неё всё время. Она тогда подумала: «Этот демон убьёт меня». И не ошиблась. Но убивал он не оружием. Шорох гравия. Ребекка резко обернулась. Он появился из-за скалы бесшумно, как тень, но она уже знала — он никогда не приближается незамеченным. Всегда даёт знать. Тихим свистом, брошенным камнем, шорохом крыльев. Он уважал её страх. — Абаддон, — выдохнула она, и в этом выдохе было всё: и облегчение, и тревога, и та тёплая, опасная нежность, которую она не могла заглушить. Он шагнул в тусклый свет умирающего дня, и Ребекка в который раз замерла, разглядывая его. Демон был огромен — выше любого ангела, которого она знала, шире в плечах, с руками, покрытыми старыми шрамами и чёрными татуировками, уходящими под ворот кожаной куртки. Его крылья, сложенные за спиной, были багровыми — цвета запёкшейся крови, — с острыми, как когти, перьями на сгибах. На голове — никаких рогов, только коротко стриженные чёрные волосы и резкие, грубые черты лица. Красивым его нельзя было назвать. Но в нём была сила — древняя, пугающая, притягательная. — Ребекка, — его голос — низкий, с хрипотцой — прозвучал тихо, почти ласково. — Я думал, ты не придёшь. — Я тоже так думала, — она сделала шаг к нему, потом другой, и вот уже его руки обхватили её талию, прижимая к твёрдой, горячей груди. Он пах серой, дымом и чем-то горьким, как полынь, — запахом Ада, который она научилась не замечать. — Нам нельзя здесь встречаться, — прошептала она в его плечо. — Если узнают... — Не узнают, — он поцеловал её в макушку, и она почувствовала, как его губы — горячие, сухие — коснулись её волос. — Я проверил всё вокруг. Ни души. Они стояли так долго, прижавшись друг к другу, среди выжженных скал Пограничья, два врага, которые должны были ненавидеть друг друга, но не могли. Ребекка вдыхала его запах, и сердце её разрывалось от невозможности этого счастья. — Пойдём, — сказал он, беря её за руку. — Я знаю одно место. Там тепло и никто нас не увидит. Он повёл её в пещеру, скрытую за водопадом, которую они обнаружили несколько месяцев назад. Внутри было сыро, но Абаддон развёл небольшой огонь с помощью магии — чёрное пламя, которое не дымило, но давало тепло. Он расстелил на камне свой плащ, и Ребекка опустилась на него, глядя, как он садится напротив, не сводя с неё алых глаз. — Ты сегодня сама не своя, — сказал он, протягивая руку и касаясь её щеки. — Что случилось? Она не ответила. Вместо этого она потянулась к нему, обвила руками его шею и поцеловала — жадно, отчаянно, словно пытаясь забыться в этом поцелуе, раствориться в нём, исчезнуть. Он ответил с той же страстью, его руки скользнули под её плащ, нащупывая застёжки, и вскоре одежда полетела на пол пещеры, и они остались вдвоём в дрожащем свете чёрного пламени, сплетённые в объятиях, которые были горячее любого адского огня. Он любил её грубо, но нежно, и она отвечала ему тем же, впиваясь ногтями в его спину, оставляя следы на смуглой коже. Она любила его, и в эти мгновения мир переставал существовать. Не было войны, не было Рая и Ада, не было Совета и Сатаны. Были только они — двое, которые нашли друг друга вопреки всему. Потом, когда страсть утихла, они лежали рядом, и он гладил её волосы, целуя влажную кожу на плечах. — Я хочу детей от тебя, — сказал он вдруг, и Ребекка замерла. — Я хочу, чтобы у нас была семья. Чтобы мы улетели далеко-далеко, в миры смертных, где никто не знает, кто мы. Где мы сможем просто жить. И если родится девочка, я назову её Викторией. Виктория — победа. Она будет нашей победой, Ребекка. Нашим миром. Она прижалась к нему сильнее, чувствуя, как по щекам текут слёзы. — А если мальчик? — прошептала она. — Виктор, — улыбнулся он. — Тоже победа. Но я хочу девочку. Маленькую копию тебя. С твоими голубыми глазами. — Она будет красивой, — прошептала Ребекка. — Как ты, — и поцеловала его в уголок губ. Они не знали, что эта мечта никогда не сбудется. Через три недели всё рухнуло. Ребекка сидела в своём кабинете в столице Рая, в резиденции своего отца — старейшего Серафима, главы разведывательного управления, и разбирала донесения с фронта. Рутина. Сотни пергаментов, исписанных мелким почерком, доклады о передвижениях войск, списки потерь, запросы на подкрепление. Один из них показался ей странным — слишком тонкий пергамент, необычный запах серы. Она развернула его, и сердце её остановилось. Это был доклад Сатане. От Абаддона. «Повелитель, передвижения восточного фронта подтверждаются. Ангелы стягивают основные силы к перевалу Кровавых Слёз, ожидают нападения через три дня. Серафим Уокер лично командует резервом в Крепости Света. Кроме того, имею важную информацию: Ребекка, дочь советника Сефирота, будет сопровождать обоз с ранеными завтра на рассвете по южной дороге. Она — слабое место Уокера, он к ней неровно дышит. Если захватить её, можно склонить его к переговорам». Она перечитывала эти строки снова и снова, надеясь, что ошиблась, что это не его почерк, не его печать — глаз, пронзённый молнией. Но ошибки не было. Это был он. Тот, кому она отдала своё тело и душу, тот, кто шептал ей о любви и детях, тот, кто клялся в верности — докладывал Сатане. Использовал её. И Серафима Уокера — как рычаг. Она не знала, что Серафим к ней неровно дышит. Она почти не замечала его. Но теперь поняла: Абаддон видел то, чего не видела она. И использовал это. Внутри неё что-то оборвалось. А потом поднялась волна ярости — такой холодной, такой всепоглощающей, что она забыла, как дышать. Она схватила пергамент, сунула за пазуху, расправила крылья и вылетела в окно, даже не сказав никому ни слова. Она летела сквозь ночь, не разбирая дороги, только быстрее, только скорее — туда, в Пограничье, в ту самую пещеру, где они встречались. Она знала, что он будет там. Она отправила ему сигнал — пять слов, которые он не мог не понять: «Встретимся сегодня. Место то же». Она прилетела раньше него. Ждала, сжимая пергамент в кулаке, и её крылья дрожали от напряжения. Когда он появился — из тени, бесшумно, с тревогой в алых глазах, — она не дала ему сказать ни слова. — Ребекка? Что случилось? Она шагнула к нему, вынула пергамент и швырнула ему в лицо. — Это ты написал? Он наклонился, поднял, развернул. Читал несколько секунд — его лицо не изменилось, только желваки заходили на скулах. — Откуда это у тебя? — спросил он глухо. — Перехватила сегодня у твоего связного, — её голос был ледяным, но внутри всё кипело. — Твой почерк, Абаддон. Твоя печать. Твои слова. Ты — агент Сатаны. Всё это время. Ты использовал меня. Он молчал. Смотрел на неё, и в его глазах мелькнуло что-то — боль? сожаление? — но она больше не верила ничему. — Это правда? — спросила она, и её губы задрожали. — Всё, что ты говорил мне — о любви, о семье, о побеге — это была игра? Ты докладывал ему о моих передвижениях, о планах Совета, о Серафиме? Ты... — голос сорвался, и она замолчала. Абаддон медленно поднялся. Он был выше неё на голову, и сейчас, в полумраке пещеры, он казался огромным — зловещая тень, которая нависала над ней. — Ребекка, — сказал он тихо. — Я не могу врать тебе больше. Да, это правда. Я — агент Сатаны. Был им задолго до того, как встретил тебя. Моё задание — внедриться в высшее командование ангелов через... через близкие отношения с кем-то из влиятельных семей. Когда я узнал, что ты — дочь Сефирота, что ты будешь на том посту... — Ты выбрал меня, — закончила она за него, и её голос задрожал. — Как мишень. Как удобную мишень. — Сначала — да, — он не отводил взгляда. — Но потом... потом всё изменилось. — Не надо! — выкрикнула она, отступая на шаг. — Не надо мне врать прямо в глаза! Ты использовал меня, Абаддон! Все эти ночи, все эти клятвы, эти... — она всхлипнула, и это было хуже любого крика. — Ты смотрел на меня и думал о докладе. Ты шептал мне о любви и планировал, как передать Сатане сведения. Ты целовал меня и считал, сколько серебра получишь за эту информацию. Я ненавижу тебя! Ненавижу! Она замахнулась и ударила его по щеке — со всей силы, так, что его голова мотнулась в сторону. Он не двинулся с места, даже не поднял руку, чтобы защититься. — Ребекка, — начал он, но она не дала ему договорить. — Молчи! — закричала она, ударяя его снова, по другой щеке. — Молчи, предатель! Ты убил мою любовь! Ты убил всё, что между нами было! Лучше бы ты умер! Слышишь? Лучше бы ты сгорел в адском пламени, чем я узнала эту правду! Она била его кулаками в грудь, в плечи, царапала лицо, пытаясь выместить всю боль, всю ярость, всё отчаяние. Он не сопротивлялся. Стоял, как скала, и позволял ей бить себя, и только его алые глаза стали влажными. — Я хочу, чтобы ты умер, Абаддон, — прошептала она, задыхаясь от слёз. — Я хочу, чтобы ты исчез из моей жизни навсегда. И если я узнаю, что ты погиб — я не пророню ни слезинки. Я приду на твою могилу и плюну на неё. Она развернулась и бросилась к выходу, но он схватил её за руку, резко развернул к себе, прижал к груди, вцепившись в её плечи так, что она не могла вырваться. — Пусти! — закричала она, извиваясь, пытаясь ударить его коленом, но он держал крепко. — Ребекка, послушай меня! — его голос был хриплым, почти умоляющим. — Моя семья мертва. Сатана убил их, когда я попытался отказаться от задания. За неделю до того, как я впервые встретил тебя. Я не должен был выжить. Но я выжил. И я пришёл к тебе не как агент — мне некуда было идти. Я полюбил тебя, Ребекка. По-настоящему. И если бы я мог всё изменить... — Но ты не можешь! — она вырвалась, отступила на шаг, и её грудь тяжело вздымалась. — Ты уже всё разрушил. Уходи, Абаддон. Уходи и никогда не возвращайся. Если ты хоть что-то чувствовал ко мне — исчезни. Навсегда. Он смотрел на неё, и его лицо было мокрым от чёрных слёз — маслянистых, густых, которые текли по щекам и падали на камни. — Я люблю тебя, — сказал он тихо. — Это единственная правда, которая у меня осталась. Она отвернулась, чтобы не видеть его. — Прощай, Абаддон. Он постоял ещё мгновение, потом развернулся и вышел из пещеры, исчезнув во тьме. Ребекка опустилась на колени и разрыдалась — так, как не плакала никогда в жизни. Её тело била крупная дрожь, она кусала собственные руки, чтобы заглушить крик, и в её голове пульсировала одна мысль: «Он был агентом. Вся наша любовь — ложь. Я ненавижу его. Ненавижу». Но даже сквозь ненависть пробивалась боль. И она знала, что эту боль не унять никогда. Через две недели она поняла, что беременна. Она сидела в своей комнате, глядя на серебряную полоску в руке — артефакт, определяющий беременность, светился ровным голубым светом. Она смотрела на него, и внутри неё боролись ужас и странная, неожиданная радость. Ребёнок. Её ребёнок. От Абаддона. Она не знала, что делать. Если кто-то узнает, что она носит под сердцем дитя демона, её убьют. Ребёнка убьют. Но избавиться от него она не могла — рука не поднималась, сердце разрывалось при одной мысли. Это всё, что у неё осталось от него. От их любви — пусть и обманутой, но единственной настоящей в её жизни. Она решила сохранить ребёнка. Но для этого нужно было найти отца — ангела, который согласится признать его своим. Достойного, богатого, влиятельного. И такой нашёлся. Серафим Уокер. Она знала его шапочно — несколько встреч на совещаниях. Он всегда смотрел на неё с интересом, но не навязчиво. Красивый — белокурый, голубоглазый, с золотыми крыльями, прославленный военачальник. И холостой. Ребекка решила действовать. На приёме у Советника по финансам она подошла к нему сама, завела разговор о войне, о стратегии. Он был удивлён — женщины редко интересовались военными делами, — но поддержал беседу. Они говорили несколько часов, и Ребекка поняла: он влюбляется. Быстро, безоглядно, как умеют влюбляться только те, кто долго был один. Он начал ухаживать. Приглашал на ужины, на прогулки в райские сады, дарил цветы и книги. Ребекка принимала его знаки внимания, но держала дистанцию — не потому, что не хотела, а потому, что боялась. Она всё ещё любила Абаддона. Ненавидела его, но любила. И эта любовь жгла её изнутри. Через неделю ухаживаний Серафим пригласил её в свою резиденцию — на ужин при свечах. Они сидели на террасе, глядя на звёзды, и он говорил о будущем, о том, что хочет семью, детей, спокойную жизнь. Ребекка слушала и чувствовала, как внутри неё шевелится ребёнок — ещё не толчки, а просто присутствие, тёплое, живое. В ту ночь она осталась у него. Занялись любовью — нежно, мягко, без той дикой страсти, что была у неё с Абаддоном. Серафим был ласков, внимателен, он спрашивал, что ей нравится, старался угодить. Ребекка закрывала глаза и представляла, что это Абаддон. Стыд обжигал её, но она продолжала. Ради ребёнка. Через две недели после этой ночи она сказала Серафиму, что беременна. Он сиял от счастья. Упал перед ней на колени, обнял её живот и поклялся, что будет самым лучшим отцом, что никогда не оставит её, что этот ребёнок будет самым любимым. — Я сделаю тебе предложение, Ребекка, — сказал он, глядя ей в глаза. — Выходи за меня замуж. Я обещаю тебе, что ты будешь счастлива. Она согласилась. Свадьба была через месяц. Скромная, без лишней помпы — только ближайшие друзья и родственники. Ребекка была в платье цвета слоновой кости, с длинными рукавами и высоким воротом, скрывающим то, что не должно было быть видно: маленький, ещё почти незаметный живот. Она не знала, что через несколько месяцев всё рухнет снова. Война, которую позже назовут Битвой Кровавой зари, началась через месяц после свадьбы. Сатана двинул полчища демонов к границам Рая. Серафима отправили на фронт. Ребекка, уже заметно округлившаяся, осталась в столице — командование не хотело рисковать. Она молилась каждую ночь. Не за победу — за Абаддона. Она пыталась связаться с ним через старые каналы, но он не отвечал. Молчание длилось неделями. А потом пришла весть. Не от него. От разведчиков. Абаддон мёртв. Его убил Сатана, когда узнал, что у него есть связь с ангелом — с кем-то из высших чинов. Он вызвал его в свой шатёр и задушил собственными руками. Тело нашли на поле боя, среди других павших. Ребекка не плакала. Она сидела, глядя в одну точку, и внутри неё что-то оборвалось навсегда. Он мёртв. Тот, кого она проклинала, кого желала смерти, — умер. И теперь она поняла: она не хотела этого. Она хотела, чтобы он жил. Чтобы он был счастлив. Чтобы их ребёнок знал своего отца. Всю ночь она проплакала, уткнувшись в подушку, чтобы не слышала прислуга. Она кусала простыни, чтобы заглушить крики, и шептала в темноту: — Прости меня... прости, Абаддон... я не хотела... я не хотела, чтобы ты умирал... прости... Она сожалела о каждом жестоком слове, о каждой пощёчине, о том, что сказала: «Лучше бы ты умер». Теперь эти слова жгли её изнутри, как адское пламя. Она никогда не сможет исправить это. Никогда не скажет ему, что любила. Никогда не покажет ему дочь. Она вытащила из комода альбом для рисования — она любила рисовать с детства, это передалось ей от матери, а теперь, как она надеялась, передастся и дочери. Она взяла уголь и начала рисовать. Его лицо. Его глаза. Его улыбку — ту, редкую, которую видела только она. Она рисовала всю ночь, и наутро портрет был готов. Абаддон смотрел на неё с листа — живой, настоящий, каким она запомнила его в лучшие мгновения. Она вставила портрет в медную рамку, положила в шкатулку из чёрного дерева, куда уже спрятала письмо. И написала сверху: «Моей дочери, когда придёт время. Она должна знать правду. И знать, что её отец был прекрасным человеком — вопреки всему». Роды начались на месяц раньше срока. Ребекка лежала в своей постели в родовом поместье. Её отец метался по коридору. Лучшие целители Рая собрались у её постели, но их магия была бессильна. Это была не просто беременность. Это была битва двух кровей — светлой и тёмной, ангельской и демонической. Ребёнок внутри неё был слишком силён. Слишком необычен. И когда она впервые увидела его крылья — маленькие, сморщенные, ещё не расправленные, но уже огненно-рыжие, цвета заката, цвета полукровок, — она поняла: магия сокрытия нужна сейчас, иначе её дочь убьют. — Марта, — прошептала она старой служанке, которая стояла у её постели, вытирая пот с её лица дрожащими руками. — Ты должна помочь мне. Марта — та, кто нянчила её с пелёнок, кто знал все её тайны, — заплакала: — Госпожа, вы умираете. Вы не выдержите заклинания. — Я знаю, — Ребекка сжала её руку. — Но если я не сделаю это, моя дочь умрёт. Её крылья — рыжие. Она — полукровка. Совет убьёт её. Марта хотела позвать целителей, умолять их сделать что-то, но Ребекка остановила её: — Не надо. Никто не поможет. Я должна отдать всю свою светлую силу, чтобы подавить её тёмную кровь. Это единственный способ. Она взяла девочку на руки. Младенец смотрел на неё огромными голубыми глазами — точь-в-точь такими же, как у самой Ребекки, с золотистыми искорками, — и улыбался беззубым ртом. — Ты похожа на меня, — прошептала Ребекка, и слёзы потекли по её щекам. — Слава Шеффе, ты похожа на меня. Никто не узнает правду. Никто не увидит, кто твой настоящий отец. Я сохраню твою тайну, малышка. Даже ценой своей жизни. Она поцеловала девочку в лоб, прижала к груди и начала читать древнее заклинание — то, которое знали только Серафимы высшего ранга, то, которое было запрещено для использования на живых существах. Свет вспыхнул вокруг неё, ослепительный, белый. Марта зажмурилась. Комната наполнилась сиянием, от которого плавились свечи в канделябрах, и старая служанка чувствовала, как магия обжигает кожу. Ребекка пела — это была не молитва, а древний язык, на котором говорили ангелы до того, как Рай был построен. Она отдавала свою светлую силу, каждый лучик своей души, чтобы подавить тёмную кровь, текущую в жилах её дочери. Она чувствовала, как жизнь покидает её, как пустеет сосуд, который когда-то назывался её телом. Но она не останавливалась. Когда свет погас, Марта открыла глаза. Ребекка лежала на кровати, мёртвая. Её лицо было бледным, как воск, но на губах застыла лёгкая, почти счастливая улыбка. На руках у неё спала девочка с серебристо-белыми крыльями. Чистыми. Ангельскими. Идеальными. Марта, трясясь, подошла и забрала ребёнка. В этот момент дверь распахнулась, и в комнату ворвался Серафим — он летел с фронта, как только узнал, что у жены начались роды. Он был в доспехах, забрызганных кровью врагов, и его золотые крылья сияли в свете свечей. — Ребекка! — закричал он, бросаясь к постели. — Нет! Нет, Ребекка, не уходи! Мы же обещали... Он опустился на колени, припал к её руке, и слёзы текли по его лицу, смешиваясь с гарью и пылью. Марта стояла в стороне, прижимая к груди ребёнка, и в глазах её тоже стояли слёзы. — Господин, — тихо сказала она. — Госпожа просила передать... она хотела, чтобы вы назвали дочь Викторией. Это было её последнее желание. Она сказала, что это имя — победа. Что Виктория принесёт победу и мир. Серафим поднял голову и посмотрел на ребёнка. Его глаза были красными от слёз, но в них зажёгся слабый огонёк жизни. — Виктория, — повторил он, вставая и беря девочку на руки. — Виктория Уокер. Ты будешь моей победой, дочка. Я обещаю тебе: ты вырастешь самой счастливой и самой защищённой девочкой в Раю. Никто и никогда не причинит тебе вреда. Он поцеловал её в лоб. Девочка открыла глаза — голубые, чистые, с золотистыми искорками — и улыбнулась ему. Серафим впервые за много дней улыбнулся в ответ. Марта стояла рядом и смотрела на эту сцену, а в её голове пульсировала одна мысль: «Ты не знаешь, господин. Ты никогда не узнаешь правду. И я унесу её с собой в могилу». Через три дня, когда все разошлись, Марта заперлась в своей каморке и достала из-за пазухи шкатулку из чёрного дерева — ту самую, которую она успела вытащить из комода Ребекки, пока никто не видел. Внутри лежало письмо, перевязанное выцветшей лентой, и портрет в медной рамке. Абаддон смотрел на неё с рисунка — живой, настоящий, с лёгкой улыбкой на грубом лице и алыми глазами, полными нежности. Марта развернула письмо и перечитала его в сотый раз. «Моя дорогая Марта, Если ты читаешь это, значит, меня уже нет. Я прошу тебя сохранить эту тайну до тех пор, пока не придёт время. Я знаю, что прошу слишком многого, но ты единственная, кому я могу довериться. Ребёнок, которого я родила, — не от Серафима. Его отец — демон, Абаддон, правая рука Сатаны. Мы полюбили друг друга, когда это было невозможно, когда это было смертельно опасно. И когда он погиб, я поклялась, что наш ребёнок выживет. Я вышла замуж за Серафима, чтобы спасти её. Я люблю его как друга, как отца для моего ребёнка, но правду он никогда не должен узнать. Если она откроется — её убьют. Я наложила на неё заклинание сокрытия. Пусть её крылья будут серебристо-белыми, как у истинной наследницы. Пусть все думают, что она чиста. Но в ней течёт кровь тьмы, Марта. И однажды эта кровь может проснуться. Если это случится — помоги ей. Портрет Абаддона я нарисовала сама. Пусть она знает лицо своего отца, если придётся. Но не раньше, чем Серафим уйдёт из жизни. Он не должен знать, что этот человек существовал. Скажи ей, что её отец был прекрасным. Что он мечтал о ней. Что он хотел назвать её Викторией — в честь победы. Победы над ненавистью, над войной, над всем, что разделяло наши миры. Спасибо тебе за всё. Прощай. Ребекка». Марта спрятала письмо обратно в шкатулку, заперла её и убрала в самый дальний угол комода. Потом опустилась на колени перед маленькой иконой Шеффе и долго молилась — молилась, чтобы тайна никогда не вышла наружу, чтобы девочка выросла счастливой, чтобы магия сокрытия никогда не разрушилась. Она не знала, что через двадцать три года всё это рухнет. Но тогда, в ту ночь, она верила — верила, что сможет защитить Викторию Уокер, дочь женщины, которую она любила как родную, и демона, который отдал жизнь за эту любовь. Виктория Уокер, которую все называли просто Вики, росла, не зная правды. Она росла любимой дочерью Серафима, окружённой заботой, роскошью и восхищением. Она не знала, что её настоящий отец был демоном, убитым собственным повелителем. Она не знала, что её мать умерла, наложив на неё древнее заклинание. Она не знала, что её крылья — всего лишь иллюзия, сотканная из последнего вздоха умирающей женщины. Она не знала, что через двадцать три года всё это рухнет. Но Марта знала. И каждую ночь она молилась, чтобы правда никогда не вышла наружу.