СУМЕРЕЧНАЯ КРОВЬ: Наследие Ада

«Свет праведных весело горит, светильник же нечестивых угасает.»

— Притчи 13:9

Солнце над Эмпиреем, столицей Небесного Царства, всходило так, как оно умело всходить только здесь — медленно, величественно, заливая белокаменные шпили и золотые купола храмов таким ослепительным светом, что смотреть на него без слёз было невозможно. Лучи просачивались сквозь тончайшие занавеси из небесного шёлка в западной башне, проникали в резные ставни, скользили по мраморным полам, инкрустированным перламутром и ляпис-лазурью, и зажигали в воздухе миллионы золотых пылинок, которые танцевали в медленном, невесомом ритме. Резиденция дома Уокеров — огромный дворцовый комплекс, выстроенный в честь великой победы в Битве Кровавой Зари, — пробуждалась медленно, словно большая сонная птица, расправляющая крылья. В садах под окнами уже щебетали райские птахи с пурпурно-золотым оперением, фонтаны начинали свой утренний бег, а где-то вдалеке, на тренировочном плацу за восточным крылом, слышались первые глухие удары тренировочных мечей — гвардия Серафима никогда не спала. Виктория Уокер, которую весь Рай — от последнего поварёнка до высших архонтов — называл просто Вики, проснулась раньше, чем первые лучи коснулись её лица. Она всегда просыпалась раньше солнца — привычка, оставшаяся с тех далёких, смутно помнимых дней, когда маленькой девочкой она боялась проспать утреннюю тренировку с отцом. Её спальня — огромная комната на верхнем этаже западной башни, личное королевство, в которое были вхожи лишь избранные, — утопала в мягком полумраке. Здесь пахло лавандой, свечным воском и чем-то сладким, цветочным — так пахли духи, которые для неё специально делала придворная парфюмерша, смешивая эссенции райских лилий и капли утренней росы, собранной с крыльев мотыльков. Вики медленно потянулась, чувствуя, как прохладный шёлк простыней скользит по обнажённой коже, и с лёгким вздохом откинула одеяло. Она встала с постели — высокая, гибкая, с кожей, сияющей той внутренней белизной, которая свойственна лишь чистокровным Серафимам, но с лёгким, почти незаметным золотистым загаром, которого не было у других ангелов. Тонкая ночная сорочка из полупрозрачного крема цвета слоновой кости, которую она собственноручно перекроила из старого платья своей матери, сползла с одного плеча, обнажая изящный изгиб ключицы и полную, высокую грудь с нежно-розовыми ореолами сосков, проступающими сквозь тонкую ткань. Вики подошла к огромному, в человеческий рост, зеркалу в резной раме из райского дуба — старому, подарку её покойной матери, который она помнила с тех пор, как научилась ходить. Она остановилась, разглядывая своё отражение, и на её губах заиграла та самая улыбка, которую многие в Раю называли «дерзкой», «неприличной» или даже «порочной», но которую она сама считала просто своей. Из зеркала на неё смотрела молодая женщина невероятной, почти противоестественной красоты. Длинные, густые волосы цвета расплавленного золота тяжелыми волнами спадали ниже талии, и сейчас, после сна, они были чуть спутанными, что придавало ей дикий, первобытный вид. Огромные голубые глаза — чистые, как горное озеро, но с золотистыми искорками в глубине, которые появлялись, когда она была возбуждена или рассержена, — обрамляли пушистые чёрные ресницы, длинные, как крылья ласточки. Нос с лёгкой горбинкой, унаследованный от матери, придавал её лицу благородства. Губы — полные, сочные, бледно-розовые, созданные для улыбок и поцелуев, — чуть изгибались в уголках, придавая ей выражение вечной лёгкой насмешки, которую не все понимали. А тело… Её тело было творением, в котором сошлись ангельское совершенство и тайная, тёмная чувственность, о происхождении которой Вики не догадывалась. Тонкая талия, казалось, созданная для того, чтобы мужские ладони обхватывали её, широкие бёдра с плавными изгибами, длинные, стройные ноги от самых бёдер и до узких щиколоток. За спиной, сложенные сейчас, трепетали её крылья — серебристо-белые, с легчайшим, почти незаметным розоватым отливом на концах маховых перьев, огромные, занимающие полкомнаты, когда она их расправляла. Истинные крылья Серафима. Она знала, что они красивы. Она знала, что её мать, Ребекка, была единственной Серафимом второго ранга с такими крыльями, и что отец гордится тем, что Вики унаследовала их. Она не знала, что этот цвет — лишь иллюзия, сотканная из последнего вздоха умирающей женщины. Она провела пальцами по плечу, по тому месту, где ткань сорочки спустилась почти до соска, и удовлетворённо хмыкнула. «Хороша», — подумала она, не без кокетства. Ей нравилось быть красивой. Нравилось, когда на неё смотрели. Нравилось чувствовать власть своей внешности над мужчинами, даже над теми, кто должен был бы быть недосягаем — над советниками, военачальниками, самыми могущественными ангелами Рая. Она не знала, откуда в ней это — в Раю, где скромность считалась одной из главных добродетелей, где ангельские женщины носили закрытые одежды и потупляли взоры, — она была другой. Она чувствовала эту разницу кожей, чуяла её, как зверь чует добычу. Она хотела нравиться. Она хотела, чтобы её желали. Это не было распутством — она оставалась невинной в прямом смысле этого слова, — но это была чувственность, пропитывающая всё её существо, текущая в её крови, доставшаяся от отца, о котором она не подозревала. И она не могла с ней бороться. Да и не хотела. Дверь без стука отворилась — так, как это позволялось только трём живым душам во всей резиденции. Первой вошла, как всегда, ворчливая, но неизменная Марта. — Госпожа Виктория, вы опять стоите перед зеркалом голяком! — раздался её голос — скрипучий, как несмазанная дверь, но полный нежности. За двести лет службы в этом доме она видела многое, но каждое утро находила повод для ворчания. Её лицо покрывала густая сеть морщин, некогда пепельные крылья стали почти прозрачными от времени, но карие глаза оставались такими же острыми, как в молодости. — Я не голяком, Марта, — улыбнулась Вики, не оборачиваясь. — На мне сорочка. — Эта тряпочка — не сорочка, а насмешка над благопристойностью! — Марта поставила на столик поднос с утренним чаем — ароматный отвар из райских роз и лепестков жасмина, с каплей нектара, который Вики так любила. — Опять будете перешивать платье, которое вам прислали от портних Совета? Я слышала, магистр Фаэтон жаловался вашему отцу, что вы превратили церемониальное одеяние в… как он сказал? В «наряд вавилонской блудницы». Вики фыркнула, и в её глазах заплясали золотистые искорки. — Магистр Фаэтон — старый брюзга, который не видел женского тела с тех пор, как вылупился из яйца. Если бы видел, не был бы таким злым. И вообще, я не перешиваю, я усовершенствую. Ангельская мода скучна, как проповедь Элиэзера. К тому же, — она лукаво обернулась через плечо, поправляя бретельку, — мой вырез заставляет их думать не о политике, а о более земных вещах. Так ими легче управлять. Следом за Мартой вошла Лили — молоденькая служанка лет семнадцати с мышино-серыми крыльями и вечно испуганным выражением на круглом, румяном лице. Лили была новенькой, она попала в резиденцию всего полгода назад, но уже успела привыкнуть к странностям молодой госпожи. Она несла в руках кувшин с тёплой водой и полотенца. Следом за ней, чуть прихрамывая, вошла третья служанка — Эйлин, женщина лет тридцати на вид, но на самом деле ей было далеко за двести пятьдесят. Эйлин была хромой — её крыло когда-то перебили в битве, и оно срослось неправильно, оставив её на всю жизнь с заметным дефектом. Она была неразговорчива, сурова, но Вики знала, что под этой суровостью скрывается преданность, выкованная на поле боя. Эйлин была одной из тех, кого Вики спасла на границе много лет назад, и с тех пор она добровольно служила ей, отказываясь от повышения. — Лили, милая, иди сюда, — Вики подозвала девушку. — Ты закончила вчерашнюю вышивку? Лили, покраснев до корней волос, кивнула и протянула Вики платье — то самое, светло-голубое, которое Вики перешивала накануне. Теперь на подоле серебряными нитями сияли пять крошечных звёздочек, аккуратно вышитых. Вики осмотрела работу и одобрительно кивнула. — Прекрасно. Ты очень талантлива. Когда вырастешь, откроешь свою швейную мастерскую, я буду первой заказчицей. Лили просияла. Эйлин, стоявшая в углу, неодобрительно покачала головой — она считала, что госпожа слишком фамильярна со слугами, — но промолчала. — Ладно, оставьте меня, — сказала Вики. — Марта, поможешь мне одеться. Сегодня отец звал меня на Совет, так что платье нужно выбрать… впечатляющее. Марта вздохнула, отпустила Лили и Эйлин и принялась рыться в огромном гардеробе, где висели десятки нарядов — от парадных до повседневных. Вики села за туалетный столик и начала расчёсывать волосы, глядя на себя в зеркало. — Марта, — спросила она, не оборачиваясь. — Ты ведь знала мою мать. Расскажи мне что-нибудь о ней. Что-то, чего я не слышала. Марта замерла, перебирая платья. Её рука дрогнула, коснувшись прохладного шёлка, но она быстро взяла себя в руки. В её памяти всплыло лицо Ребекки — живой, смеющейся, с золотыми волосами и голубыми глазами, такими же, как у Вики. Она вспомнила, как Ребекка сидела за этим же столиком, расчёсывая волосы, и говорила: «Марта, я боюсь. Я люблю его, но это неправильно. Если Совет узнает…». Марта вздрогнула и отогнала видение. — Я рассказывала тебе сотни раз, дитя. — Расскажи ещё. Марта помолчала, подбирая слова. — Твоя мать была… красивой. Не такой, как ты. Ты яркая, дерзкая. Она была… светлой. Спокойной. Как тихий вечер. Но внутри неё горел огонь, такой же, как в тебе. И она рисовала, — Марта усмехнулась. — О, она рисовала так, что у зрителей захватывало дух. Особенно портреты. Она говорила, что в каждом лице видит душу. И что иногда нужно нарисовать человека, чтобы понять, любишь ты его или ненавидишь. — А она рисовала отца? — спросила Вики, заплетая косу. — Рисовала. Много раз. — Марта замялась, вспомнив медную рамку, спрятанную в шкатулке из чёрного дерева. — Но один портрет она хранила отдельно… в шкатулке. Я никогда не видела его, — солгала она. — Она говорила, что это её тайна. Вики вздохнула. Ей всегда казалось, что Марта что-то недоговаривает. Но она не настаивала. После завтрака — обильного, с мёдом, свежими фруктами и поджаренными лепёшками, которые пекла лично повариха Оливия, — Вики спустилась в холл, где её ждал Дино. Дино стоял у парадной лестницы, прислонившись плечом к мраморной колонне. Ему было двадцать три — столько же, сколько и ей. Высокий, широкоплечий, с мускулистым, идеально сложенным телом, которое он скрывал под лёгким кожаным доспехом белого цвета. Его русые волосы, обычно собранные в низкий хвост, сегодня были распущены и падали на плечи мягкими волнами, в которых играл золотистый отблеск — наследие его дальней родословной, которую никто не принимал всерьёз. Лицо его было мужественным, но мягким: квадратная челюсть, прямой нос, чётко очерченные скулы. Но главным были его глаза — серо-голубые, глубокие, словно омуты, в которых пряталась тихая, мучительная любовь, которую он не решался высказать вслух. За спиной у него были ножны с длинным мечом — подарком Серафима за спасение Вики много лет назад. Его серые крылья — предмет насмешек в детстве — теперь были огромными, мощными, с металлическим отблеском на маховых перьях, словно выкованными из стали. Он стоял, скрестив руки на груди, и ждал. Когда Вики вошла в белом струящемся платье с глубоким вырезом и разрезом до середины бедра, его взгляд на мгновение задержался на её фигуре, и в горле у него пересохло. Он быстро отвёл глаза, сделав вид, что поправляет перевязь меча. — Ты долго, принцесса, — сказал он с лёгкой усмешкой. — Это всё Марта, — фыркнула Вики, беря его под руку. — Говорит, что мой вырез вызывает у неё сердечные приступы. — Возможно, она не совсем неправа, — пробормотал Дино, стараясь не смотреть на ложбинку между грудей, которую платье подчёркивало с особым искусством. — Ой, да брось! — Вики легонько пихнула его локтем. — Ты же знаешь, что я терпеть не могу эти балахоны. — Она оглядела его с ног до головы. — А ты выглядишь внушительно. Опять тренировался с утра? — Как обычно. Спал три часа, остальное — полигон. — Ты себя угробишь. Ангелы не умирают от усталости, но могут превратиться в ходячих мертвецов. — Тогда ты будешь первой принцессой с ходячим мертвецом в охране, — усмехнулся он. — Эксклюзив. Она рассмеялась — звонко, открыто, запрокинув голову. Этот смех разносился по холлу и заставлял слуг улыбаться. Дино смотрел на неё и чувствовал, как что-то тёплое разливается в груди. Он любил её. Он знал это с детства. Но он также знал, что между ними — пропасть. Непреодолимая. И всё же он был рядом. И будет рядом, даже если это его убьёт. Они вышли из резиденции и направились в Академию Света — не по воздуху, а пешком, через центральный рынок Эмпирея, потому что Вики любила смотреть на жизнь города. Путь был коротким, но его хватало, чтобы привлечь внимание. Рынок гудел. Торговцы в белых одеждах раскладывали на прилавках небесные фрукты, сверкающие, словно драгоценности; лучи солнца играли на горках золотых и серебряных украшений; в воздухе пахло свежим хлебом, пряностями и благовониями. Ангелы всех рангов — от важных Херувимов в тёмно-синих мантиях до простых солдат в серых туниках — толпились у лавок. И когда Вики в своём белом платье с разрезом до бедра появилась на площади, рынок замер. Мужчины оборачивались, забывая о покупках. Молодой Архангел с золотыми нашивками на мундире выронил из рук мешок с зерном и уставился на Вики так, словно увидел божество. Пожилой кузнец, стоявший у горна, отвлёкся от работы и едва не сунул руку в огонь. Два стражника на углу переглянулись и присвистнули. Один из них, здоровенный детина с квадратной челюстью и шрамом через бровь, толкнул товарища локтем: — Глянь-ка на неё… Вот это я понимаю — Серафим! А наша-то сотница, видал, какие формы? Не женщина, а мечта. — Заткнись, Грегор, — прошипел второй, но тоже не мог отвести взгляда. — Это же дочь Уокера! — Да плевать, чья она дочь, — продолжал Грегор, облизывая пересохшие губы. — Ты посмотри на этот разрез… Я бы всё отдал, чтобы… Он не договорил, потому что Дино, проходя мимо, бросил на него такой взгляд — холодный, тяжёлый, полный скрытой угрозы, — что стражник осёкся, побледнел и прикусил язык. Дино не сказал ни слова. Ему и не нужно было. Один взгляд, и любой, даже самый наглый воин понимал: трогать эту женщину нельзя. Под страхом смерти. Женщины реагировали иначе. Молодые торговки в чепцах перешёптывались, качая головами: — Опять вырядилась, как… Бесстыдница! И это наша наследница! — Завидуешь, Мирна? — усмехнулась её соседка. — Завидуешь, что у тебя никогда не будет такой фигуры? — Иди ты к дьяволу. — Дамы, дамы, не ссорьтесь, — вмешалась пожилая женщина за соседним прилавком. — Принцесса — она и есть принцесса. Ей можно. А нам — только смотреть и завидовать молча. Вики шла, высоко подняв голову, и на её губах играла лёгкая, уверенная улыбка. Она ловила на себе десятки взглядов — похотливых, завистливых, восхищённых, осуждающих — и каждый из них отзывался в ней тёплой волной удовольствия. Ей нравилось. Нравилось чувствовать эту власть. Власть своей красоты, своего тела, своей неуловимой, опасной харизмы. Она не знала, откуда это в ней, но она принимала это как дар. Иногда, в минуты откровенности, она думала: «Может быть, это от мамы?». Но мама была святой, идеальной, тихой. А Вики была другой. И она была рада, что другой. — Не обращай внимания, — сказала она Дино, заметив, что он сжал челюсть. — Я не обращаю, — солгал он. Они подошли к старой, сгорбленной старухе, торгующей сладкими пирожками. Её звали бабушкой Ириной, и она торговала здесь уже двести лет. Её бледно-серые крылья были такими тонкими, что сквозь них просвечивало солнце. Увидев Вики, она заулыбалась беззубым ртом. — Принцесса, принцесса моя! Возьми пирожок, свежий, с маком! Вики купила у неё пирожок, положив в корзинку монет в два раза больше положенного, а потом, наклонившись, поцеловала старуху в щёку. Та ахнула, замахала руками, но Вики уже пошла дальше. — Зачем ты это делаешь? — спросил Дино, слегка улыбаясь. — Что именно? — Целуешь всех подряд. Каждую старуху, каждого ребёнка. Ты принцесса, Вики. А ведёшь себя так, будто ты всем ровня. — Потому что я и есть всем ровня, — отрезала она, откусывая пирожок. — Мой отец — Серафим, но моя душа — душа обычной женщины. По крайней мере, я так считаю. И не смей меня переубеждать. Она улыбнулась ему, и в её глазах мелькнуло что-то тёплое, что заставило его сердце сжаться. Они пошли дальше, и на полпути к Академии Вики остановилась. — Знаешь, Дино, я вспомнила сегодня нашу первую встречу. В Академии. Ты тогда врезал тому золотокрылому гаду. — Он первый начал, — хмуро ответил Дино, но в уголках его губ заиграла улыбка. — Ты был таким тощим. И серым. И смешным. — Я был великолепен. — Ты был в крови, с разбитым носом и гордым видом. Я подумала: «Вот это ангел». И с тех пор я смотрю на тебя так же. Ты не изменился, Дино. Ты всё такой же смелый идиот, который готов броситься в драку за тех, кто слабее. — Ты никогда не была слабой, Вики, — тихо сказал он. — Даже когда не умела летать. Ты была сильной. Ты всегда была сильной. Она взяла его под руку, и они пошли дальше. Академия Света встретила их привычным шумом и гвалтом. Занятия уже шли, и коридоры были пусты, лишь пара опоздавших учеников, увидев Вики, испуганно шарахнулись в сторону. Вики сегодня предстояло посетить урок светлой магии у магистра Эразма — древнего старца с белой бородой до пояса и глазами цвета мёда, который знал о свете всё, что только можно было знать, и при этом умудрялся оставаться самым добродушным преподавателем во всей Академии. Аудитория была полна. Десятка три молодых ангелов — от Архангелов до простых Ангелов — сидели за партами. Когда Вики вошла, все взгляды устремились на неё. Кто-то восхищённый, кто-то завистливый. Она привычно улыбнулась и заняла своё место в первом ряду. Дино остался у двери, скрестив руки на груди, и его присутствие действовало на всех успокаивающе — никто не решался подойти к Вики без приглашения. За двумя партами от неё сидели её подруги. Лера — пухленькая, с золотисто-белыми крыльями и огромным бантом в светлых кудрях — помахала ей рукой. Мира — рыжеволосая, с веснушками и острым языком, — подмигнула. Элиан — с тёмно-русыми волосами, заплетёнными в строгую косу, в чёрном платье в память об отце, — кивнула сдержанно. Рядом с ними сидела новенькая — Селена, дочь одного из архангелов, с платиновыми волосами и вечно надменным выражением лица. Она явно пыталась втереться в доверие к Вики, но Вики чуяла фальшь за версту. — Сегодня, — прошамкал магистр Эразм, поглаживая бороду, — мы поговорим о целительском аспекте Света. Не каждый способен исцелять, ибо это требует не только силы, но и чистоты сердца. Госпожа Уокер, не продемонстрируете ли вы нам? Вики поднялась, и по рядам пробежал шепоток. Она подошла к столу, где в маленькой клетке сидел раненый голубь — его подобрали в саду со сломанным крылом. Птица жалобно ворковала, её крыло висело под неестественным углом. Вики открыла клетку, осторожно взяла голубя в ладони и прикрыла глаза. Она почувствовала, как внутри неё разливается тепло — тот самый Свет, который она унаследовала от матери, усиленный годами тренировок. Её ладони засияли мягким золотистым светом. Она направила этот свет в тельце птицы, проникая сквозь перья, сквозь кости, находя место перелома. И медленно, но верно, кость начала срастаться. Через полминуты голубь встрепенулся, захлопал крыльями и, взлетев с её ладони, закружил под потолком. Аудитория взорвалась аплодисментами. Магистр Эразм кивал, поглаживая бороду. Лера захлопала громче всех, Мира присвистнула. Элиан сдержанно улыбнулась. Селена изобразила восторг, но в её глазах мелькнула зависть. Вики улыбнулась и вернулась на место. Но, садясь, она перехватила взгляд в заднем ряду. Там сидела Ариана. Ариана не аплодировала. Она сидела, скрестив руки на груди, и её серые глаза горели холодным, ледяным огнём. Рядом с ней, на соседних партах, расположились её верные подруги: Кира — тощая, с лисьими чертами лица и бесцветными глазами; Ника — нервная, вечно оглядывающаяся по сторонам; Велма — высокая, костлявая, с расчётливым взглядом, самая умная из всей компании. Они что-то шептали друг другу, поглядывая на Вики. Вики отвела взгляд. Она давно привыкла к этому. Ненависть сестры была для неё не новостью. После урока Вики и её подруги вышли во двор Академии. Солнце стояло высоко, и белый песок тренировочной площадки слепил глаза. Они расположились у старого фонтана, где когда-то маленькая Вики едва не утонула. — Ты видела лицо Арианы? — фыркнула Мира, доставая из сумки яблоко. — Как будто лимон проглотила. — Она всегда такая, — вздохнула Лера. — Я не понимаю, почему она тебя так ненавидит, Вики. — Потому что я — законная наследница, а она — незаконнорожденная, — спокойно ответила Вики. — И это единственная причина. Ей кажется, что отец любит меня больше, хотя на самом деле он просто старается соблюдать закон. — Закон — идиотский, — буркнула Элиан. — Рождение не должно определять ценность ангела. — Скажи это Совету, — усмехнулась Мира. В этот момент из-за угла вышли Ариана и её свита. Они двигались медленно, с чувством собственного достоинства, но в глазах каждой читалась злоба. Ариана остановилась в нескольких шагах от компании Вики. — Привет, сестрёнка, — сказала она с ледяной улыбкой. — Хорошо повеселилась на уроке? Все аплодировали тебе, как дрессированной обезьянке. Лера возмущённо открыла рот, но Вики остановила её жестом. — Ариана, если ты пришла просто поздороваться, то лучше уйди, — сказала Вики ровным голосом. — У меня нет настроения выслушивать твои оскорбления. — Оскорбления? — Ариана подошла ближе, и её серые глаза сузились. — Я просто констатирую факт. Ты выставляешь себя на всеобщее обозрение, ходишь в этих своих тряпках, которые едва прикрывают твои причиндалы, и при этом считаешь себя лучше всех. Но ты не лучше, Виктория. Ты — самозванка. И когда-нибудь я докажу это всем. — Угрожаешь? — Вики встала, оказавшись всего на полголовы ниже сестры, но её осанка излучала такую силу, что Ариана невольно сделала шаг назад. — Помни, Ариана: когда ты нападаешь на меня, ты нападаешь на дом Уокеров. А когда ты нападаешь на дом Уокеров, ты нападаешь на самого Серафима. Ты готова к последствиям? Ариана побледнела. Она знала, что Вики права. Как бы она ни ненавидела сестру, открыто выступить против неё означало выступить против отца. А это было самоубийством. — Ещё увидимся, сестрёнка, — процедила она сквозь зубы и, развернувшись, ушла в сопровождении своих подруг, которые бросали на Вики злобные взгляды. — Вот стерва, — выдохнула Мира. — Вики, как ты с ней живёшь под одной крышей? — Стараюсь не замечать, — ответила Вики, но в её голосе не было уверенности. Она чувствовала, что ненависть сестры не просто детская ревность. За ней стояло что-то большее. Что-то, чего Вики не понимала. После Академии Вики отправилась в госпиталь. Это была её личная традиция — каждый день, когда позволяло время, она приходила помогать раненым. Серафим поощрял это, видя в дочери будущую правительницу, которая должна знать все стороны войны. Госпиталь Святого Света находился на окраине Эмпирея, и путь туда был неблизким. Вики вместе с Элиан, Лерой и Мирой шли пешком, Дино следовал чуть позади. Они не могли лететь — дороги были заполнены каретами, везущими раненых, и небесный патруль просил всех оставаться на земле, чтобы не создавать помех. Госпиталь встретил их запахом — тяжёлым, сладковато-тошнотворным запахом крови, гноя и лекарственных трав. Вики знала этот запах. Она знала его с детства, с тех пор, как отец впервые взял её сюда, чтобы показать оборотную сторону войны. Это было его главное правило: «Ты должна видеть не только парады и балы. Ты должна видеть, какова цена нашей жизни». Медсестра Ирэн — женщина с усталым, но всё ещё красивым лицом и золотыми крыльями, покрытыми пятнами от химикатов — встретила её у входа. — Госпожа Виктория! Вы нужны. Много раненых с перевала. И... там девушки. Вики коротко кивнула, надела белый фартук поверх своего великолепного платья и прошла в палату. Первым, к кому она подошла, был молодой ангел Гариэль с оторванным крылом. Культя была залита запёкшейся кровью. Парень лежал на койке, глядя в потолок остановившимися от ужаса глазами. Вики взяла его за руку, почувствовала, как он дрожит. — Тише, Гариэль, — прошептала она. — Смотри на меня. Она отпустила свой дар. Это было похоже на то, как если бы она вытягивала из себя жидкий огонь и направляла его в искалеченную плоть. Её ладони засияли ровным золотистым светом, который становился всё ярче. Она прикоснулась к страшной ране, чувствуя, как энергия струится сквозь пальцы, находя разорванные сосуды, раздробленную кость, повреждённые нервы. Это была ювелирная работа. На исцеление голубя ушли крохи энергии, но восстановление крыла требовало невероятных затрат. С каждой секундой свет становился всё интенсивнее, а Вики чувствовала, как холодный пот стекает по спине, а в висках начинает пульсировать боль. Но она не останавливалась. И вот, на глазах у ошеломлённых санитаров, культя начала затягиваться. Кость, скрипя, встала на место, зарастая новой тканью. Сосуды сплелись вновь, а на поверхности показался первый слой нежной, розовой кожи. Крыло было на месте — маленькое, сморщенное, но целое. Гариэль закричал — не от боли, а от потрясения. Он смотрел на своё отросшее крыло и рыдал. — Оно... оно... — лепетал он. — Оно вырастет, — выдохнула Вики, чувствуя, как у неё темнеет в глазах. — Даю слово. Она отошла от него, покачиваясь, и направилась в женскую палату. Дино, стоявший у входа, напрягся, заметив её бледность, но она даже не взглянула на него. Там, на койке, лежала девушка. Та самая, что попала в плен к демонам. Половина её лица была обезображена — магия ада оставила уродливые, гноящиеся шрамы, которые не поддавались обычному лечению. Девушка, увидев Вики, попыталась отвернуться. — Не смотрите на меня! — прохрипела она. — Я здесь не для того, чтобы смотреть, — твёрдо сказала Вики, опускаясь на колени у её постели. Она чувствовала, что сама находится на грани обморока, но знала, что второго шанса у этой девушки может не быть. — Я здесь, чтобы исцелить. Она снова призвала дар. На этот раз свет был не таким ярким, а как будто судорожным, пульсирующим. Вики приложила ладони к обезображенной щеке девушки. Это было в разы сложнее, чем крыло: нужно было убрать некротическую ткань, разгладить коллоидные рубцы, снять воспаление. Её энергия уходила, как вода в песок, с невероятной скоростью. Вики стиснула зубы, борясь с тошнотой и звоном в ушах. Она чувствовала, как кровь стучит в висках, перед глазами плыли чёрные круги, но она продолжала вливать свет в изуродованную плоть. И магия отступила. Шрамы начали бледнеть, стягиваться, пропадать, открывая ровную, чистую кожу. Через несколько бесконечно долгих минут на подушке лежала девушка с обычным, уставшим, но целым лицом. Она дотронулась до своей щеки, не веря, и зарыдала в голос. — Шеффа... — шептала она. — Принцесса... Но Вики её уже не слышала. Мир вокруг неё поплыл, ноги подкосились. Она успела выставить руку, но упала бы на каменный пол, если бы её не подхватили сильные руки. Дино, забыв о субординации, ворвался в палату и успел поймать её за секунду до падения. — Вики! — его голос прозвучал глухо и испуганно. — Ты сумасшедшая! Ты истратила все резервы! Вокруг засуетились медсёстры, к Вики уже бежала Ирэн с нюхательной солью. Девушки, за исцелением которых она пришла, смотрели на неё с ужасом и благоговением, забыв о своей боли. — Я в порядке, — прошептала Вики, пытаясь улыбнуться, но её губы были почти такими же белыми, как щёки. Она была опустошена, но в груди разливалось тепло. Она не просто видела страдания, она смогла их убрать. Она сдержала слово. — Ты в порядке только потому, что я успел, — хмуро ответил Дино, неся её на руках к койке. — Зачем ты так? Нельзя же тратить себя без остатка. — Можно, — тихо ответила она. — Иначе зачем этот дар? Она закрыла глаза, всё ещё чувствуя, как сердце колотится где-то у горла. Сегодня она помогла. А завтра... завтра она попросит отца послать на перевал больше войск. Чтобы этих страданий было меньше. Чтобы демоны заплатили за каждую слезу. Позже, когда Вики вышла из госпиталя на закате, её белоснежное платье было в пятнах крови. Она остановилась у входа, глядя на кроваво-красное небо. Дино стоял рядом. Он молчал, понимая, что слова сейчас не нужны. Наконец, она заговорила. — Я всегда знала, что демоны — чудовища. Но ненавидеть их по-настоящему я начала только сейчас. — Это война, Вики, — тихо сказал он. — Они творят зло. Но и мы… мы тоже не всегда правы. Она резко повернулась к нему. — Ты защищаешь их? — Я не защищаю. Я просто говорю, что на войне нет правых. Есть только живые и мёртвые. — Тогда я хочу, чтобы все демоны были мертвы, — отрезала она. — Абсолютно все. Она не знала тогда, насколько иронична была эта фраза. Не знала, что её собственная кровь на четверть состоит из крови тех, кого она только что прокляла. Совет Света заседал в главном зале Цитадели — огромном куполообразном помещении, отделанном белым мрамором с золотыми прожилками. В центре возвышался круглый стол из цельного лунного камня, за которым сидели высшие иерархи Рая. Когда Вики вошла вместе с отцом, все взгляды обратились на неё. И она снова почувствовала то же волнующее, пьянящее ощущение — власть. Но сейчас к нему примешивалась горечь. Вики заняла место по правую руку от отца — место наследницы. Напротив неё сидел Советник Малахия, старый, сгорбленный, с крючковатым носом и маленькими, подозрительно бегающими глазками. Он представлял Херувимов, хранителей мудрости и архивов, и вечно был недоволен всем, что касалось нововведений и молодёжи. Завидев Вики, Малахия скривился так, будто у него разом заболели все зубы. — Опять девчонка на Совете, — пробормотал он достаточно громко, чтобы все слышали. — Дожили. Скоро кухарок приглашать будем. — Моя дочь — наследница рода Уокеров, — спокойно, но с нажимом ответил Серафим. — Её место здесь. — Её место — в будуаре, за вышиванием, а не за столом, где решаются судьбы! — не унимался Малахия, но под взглядом Серафима осёкся и умолк. Рядом с ним сидел Архангел Захариил — полная противоположность Малахии. Огромный, лысый, с уродливым шрамом через всё лицо, оставленным демоническим когтем, он был живой легендой, героем Битвы Кровавой Зари. Захариил уважал Вики с тех пор, как она, пятнадцатилетней девчонкой, спасла его отряд на границе, ослепив демонов световой вспышкой. Увидев её, он коротко кивнул, и в его единственном глазу мелькнуло одобрение. Херувим Элиэзер — хранитель архивов, молчаливый и незаметный, в серой мантии, сидел, уткнувшись в свитки, и, казалось, вообще не замечал происходящего. Но Вики знала, что он замечает всё. Особое место занимал Престол Фаэтон — тучный, высокомерный ангел с золотыми крыльями, унизанными драгоценными перстнями. Он был отцом того самого «жениха», которого прочили Вики. Фаэтон глядел на неё с плохо скрываемой похотью и одновременно с расчётом — как на дорогой товар, который должен достаться его семье. — Ах, госпожа Виктория! — пропел он, расплываясь в масляной улыбке. — Вы сегодня ослепительны. Это платье… оно… подчёркивает ваши достоинства. — Я знаю, — холодно ответила Вики. Фаэтон поперхнулся. Захариил хмыкнул в кулак. Малахия закатил глаза. Наконец, единственной женщиной в Совете, кроме самой Вики, была Госпожа Целестия — представительница Господств, мудрая женщина с серебряными волосами и печальными глазами, много повидавшая на своём веку. Она была единственной, кто всегда поддерживал Вики на Советах, и единственной, кому Вики могла доверять из всех этих старых интриганов. — Итак, — начал Серафим, когда все расселись. — Первый вопрос повестки: усиление границ. Разведка доносит, что демоны активизировались. После смерти Сатаны мы считали их разгромленными, разрозненными. Но теперь есть сведения, что появился новый лидер. Некто, кто объединил кланы. — Чепуха! — фыркнул Малахия. — Без Сатаны они — стая шакалов. Кому под силу их объединить? Это миф. — Тем не менее, нападения участились, — возразил Захариил. — Я был на перевале месяц назад. Их тактика изменилась. Они стали организованнее. Умнее. Кто-то ими руководит. — У нас есть имя? — спросила Целестия. — Нет, — ответил Серафим. — Но есть слухи. Говорят, что у Сатаны был сын. Наследник. Которого никто никогда не видел. За столом повисла тишина. Вики чувствовала, как холодок пробежал у неё по спине. — У Сатаны не было детей, — отрезал Малахия. — Это всем известно. — Всем было известно, что он бессмертен, — тихо сказал Элиэзер, впервые поднимая глаза от свитков. — Однако Серафим Уокер убил его. Возможно, не всё, что мы знаем, является правдой. Спорили долго. Говорили о нехватке целителей, о том, что Академию нужно превратить в тренировочный лагерь. О том, что налоги на низшие слои нужно поднять, чтобы финансировать армию. Вики слушала, впитывала, запоминала. Но когда Малахия снова завёл речь о «неприличном поведении» некоторых молодых наследниц, она едва сдержалась, чтобы не запустить в него световым шаром. Наконец, Престол Фаэтон взял слово. — Есть ещё один вопрос. Деликатный. — Он откашлялся и посмотрел на Вики. — Госпожа Виктория достигла брачного возраста. Двадцать три года — пора подумать о продолжении рода. У меня есть сын, Каэль. Достойный воин, прекрасное происхождение. Я предлагаю объединить наши дома. Вики похолодела. Она знала Каэля — статного, красивого, но пустого, как барабан. Он интересовался только охотой и собой. Мысль о том, чтобы стать его женой, вызывала у неё тошноту. — Моя дочь ещё не готова к замужеству, — спокойно сказал Серафим. — Но она должна быть готова! — возразил Фаэтон. — Таков закон! Наследница не может быть одна. Это делает её уязвимой. — Я подумаю над вашим предложением, — отрезал Серафим. — Но решение будет за ней. И за мной. Совет закончился. Вики вышла из зала, чувствуя себя выжатой, как лимон. Вечером в кабинете отца она сидела напротив камина, глядя на огонь. Серафим стоял рядом, положив руку ей на плечо. Пламя отражалось в его золотых крыльях, делая их похожими на расплавленное золото. После госпиталя Вики всё ещё чувствовала слабость, но разговор был важнее. — Ты должна понять, — говорил он, и его голос, обычно твёрдый как сталь, сейчас звучал мягко. — Ты — моя наследница. Моя победа. Когда я назвал тебя Викторией, я знал, что ты будешь великой. Но быть великой — значит приносить жертвы. Ты должна будешь выйти замуж за достойного. Чтобы продолжить род. Чтобы укрепить нашу силу. — А если я не хочу? — спросила она, поднимая на него глаза. — Если я не хочу замуж? Ни за Каэля, ни за кого-либо ещё? Серафим вздохнул, сел в кресло напротив и взял её руки в свои. Его ладони были большими, тёплыми, покрытыми мозолями от меча. — Я не стану тебя принуждать. Ты моя дочь, и твоё счастье для меня важнее любых союзов. Но подумай: Каэль — не худшая партия. Он молод, красив, богат. Его отец — один из самых влиятельных Престолов. Такой брак укрепит наш дом и даст тебе защиту. — Он помолчал, и его взгляд наполнился печалью. — Но помни, я желаю тебе не просто выгодного союза. — Ты ведь тоже женился не по расчёту? — тихо спросила Вики. — На маме? Серафим замер. Его лицо на мгновение окаменело, потом он медленно покачал головой, и в его глазах зажёгся тот самый тёплый свет, который появлялся всегда, когда он говорил о Ребекке. — Нет, Вики. Я женился на твоей матери по великой любви. С первого взгляда и на всю жизнь. Это был лучший выбор в моей жизни. Она... она была моим светом. — Он улыбнулся, но улыбка была печальной. — И я потерял её слишком рано. Каждый день я скучаю по ней. Именно поэтому я хочу, чтобы ты нашла такую же любовь, какая была у нас. Не продавай своё сердце за политический союз. Я хочу, чтобы ты была защищена, но ещё больше я хочу, чтобы ты была по-настоящему счастлива. Он наклонился и поцеловал её в лоб, долгим, нежным поцелуем, и Вики почувствовала, как по щекам текут слёзы. Она обняла отца, прижалась к нему, и в этот момент ей показалось, что она маленькая девочка, которая ничего не боится, пока папа рядом. — Я люблю тебя, папа, — прошептала она. — И я тебя, доченька, — ответил он, гладя её по золотистым волосам. — Больше жизни. И обещай мне, что когда придёт время, ты выберешь сердцем, а не титулом. — Обещаю, — выдохнула она. А за дверью, прижавшись ухом к замочной скважине, стояла Ариана. Она не дышала, боясь выдать себя скрипом половиц. Её лицо было искажено яростью, а на скулах играли желваки. Она слышала каждое слово отца — «ты моя победа», «я назвал тебя Викторией», «твоё счастье для меня важнее любых союзов», а главное — то, как он говорил о любви к её матери. Никогда, ни разу Серафим не говорил ей таких слов. Никогда не называл своей победой. Никогда не целовал в лоб. Он относился к ней с холодной вежливостью, как к дальней родственнице, которую обязан содержать, но не более. «Почему? — думала Ариана, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони, оставляя кровавые полумесяцы. — Почему она получает всё? Любовь отца, наследство, уважение Совета? А я — только жалкие крохи? Это несправедливо. Это чудовищно несправедливо». Она отползла от двери и на цыпочках, бесшумно, побрела в свою комнату — в дальнем крыле, маленькую, с одним окном и скудной мебелью. Никто не украшал её комнату цветами, никто не присылал ей платья от лучших портних. Она сама перешивала свои наряды, но у неё не было таланта Вики. Её кровать была застелена простым серым бельём, а не шёлком. В её комнате, на стене, висел портрет, который она нарисовала сама — углём на грубой бумаге. На нём был изображён Каэль, сын Престола Фаэтона. Тот, кого она любила с тех пор, как впервые увидела на параде пять лет назад. Его надменное, красивое лицо, его золотые крылья, его гордая осанка — она запечатлела каждую деталь. Она хранила этот портрет под подушкой, носила с собой в сумке, молилась на него по ночам. — Каэль, — прошептала она, глядя на рисунок. — Почему ты смотришь на неё? Почему не на меня? Я умнее, я сильнее, я лучше. Я заслуживаю тебя. Она подошла к комоду, открыла верхний ящик и достала маленькую шкатулку со своими дешёвыми украшениями. Внутри лежало кольцо, которое она когда-то украла у Вики, и несколько писем, которые она написала Каэлю, но никогда не отправляла. Она села на кровать, прижимая к груди его портрет. — Я найду способ, — прошептала она в темноту, и её голос был полон яда. — Я уничтожу тебя, Виктория. Даже если для этого придётся ударить в спину. Я узнаю каждую твою слабость и использую её. Отец увидит, кто из нас достойна, а кто — просто подделка. И Каэль... Каэль станет моим.