Розовая камелия

Когда я впервые переступила порог этой гимназии в 1926 году,помниться мне было около двацати пяти лет, мне показалось, что я вошла не в учебное заведение, а в некий заповедник, где выращивают редкий, экзотический вид птиц, предназначенных для украшения чужих садов. Воздух здесь был пропитан запахом воска, старых книг и едва уловимого высокомерия. Тишина в коридорах была не умиротворяющей, а давящей, словно сами стены впитали в себя вековые секреты и теперь молча осуждали каждого вошедшего. Моё первое знакомство с местным укладом состоялось в кабинете директрисы, Медалин Шаркл. Это была женщина лет пятидесяти четырёх, с лицом, напоминавшим слегка увядшую розу, и с пышным, уже тронутым сединой начёсом. Она встретила меня так, будто я привела в её владения собственное дитя, нуждающееся в особом воспитании. — Понимаете, мисс Юнсоне, — произнесла она, и её голос был подобен шороху шёлковой юбки по паркету. — Мы здесь не просто наполняем девичьи головки знаниями. Мы лепим из них будущих спутниц жизни. Школьная программа — лишь фасад, за которым скрывается истинное искусство: искусство быть женой. Её кабинет был воплощением строгости и власти: всё из тёмного дерева — стол, шкафы, стулья с лакированными спинками. Я сидела на самом краешке жёсткого стула, чувствуя, как корсет моего лучшего платья впивается в рёбра. Это был не просто разговор о работе. Это была присяга. И я её приняла, потому что альтернатива — голодная смерть в съёмной комнате — была куда страшнее. Коллеги-учителя делились на два типа. Первые — уставшие женщины за тридцать, смотревшие на меня с сочувствием: «Бедняжка». Вторые — матроны старой закалки, похожие на мадам Шаркл, которые полностью разделяли философию директрисы и видели в гимназии свою личную миссию по спасению мира от женской распущенности. Но самым странным и пугающим аспектом работы стала «дополнительная обязанность». Медалин Шаркл вручила мне толстую тетрадь в кожаном переплёте. — В неё вы будете записывать характеристику каждой девочки... Их внезапные изменения в характере... То, как она общается с мальчиками... Даже её предпочтения в этом. Мы должны знать о них всё. Это было отвратительно. Шпионить за детьми. Записывать их мечты и страхи. Но выбора не было. Это была цена за место под этим тяжёлым потолком. Я вышла из кабинета директрисы, прижимая к груди тетрадь-досье, словно она была раскалённым клеймом. Коридор встретил меня всё той же давящей тишиной. Я шла к классу, и звук моих собственных шагов по паркету казался мне оглушительно громким, как барабанный бой перед казнью. Я остановилась перед дверью своего класса. Глубоко вздохнула, пытаясь унять дрожь в руках, и толкнула тяжёлую дубовую створку. Класс встретил меня тишиной. Но это была не почтительная тишина библиотеки, а тяжёлая, оценивающая пауза. Два десятка пар глаз изучали новую учительницу с бесцеремонностью инквизиторов. Ученицы сидели за партами, словно фарфоровые куклы в своих одинаковых синих формах с белыми воротничками. Взгляды были разные: любопытные у младших, откровенно скучающие у выпускниц. Но один взгляд выделялся из всех. Он был острым, как осколок битого стекла, и впивался в меня с задней парты у окна. Колетт Мортен. Четырнадцать лет. Светлые каштановые волосы уложены так небрежно-идеально, что на это наверняка ушёл не один час. Голубые глаза цвета зимнего льда смотрели на меня не как на учителя, а как энтомолог смотрит на новый, потенциально опасный вид насекомого. На её губах играла едва заметная хищная улыбка. — Доброе утро, класс, — мой голос прозвучал хрипло. Я откашлялась. — Меня зовут мисс Лиена Юнсоне. Я буду преподавать у вас французский язык и литературу. Я прошла к своему столу, стараясь не смотреть в ту сторону. Я чувствовала этот взгляд физически — он скользил по моей спине, изучал изгиб шеи, задержался на моих руках, сжимавших журнал. Это было не просто любопытство. Это была оценка. Оценка охотника, прикидывающего, с какой стороны лучше подойти к добыче. Урок тянулся, как старая жевательная резинка. Я пыталась объяснить тему урока, но слова застревали в горле. Мой взгляд метался по странице учебника, но сознание фиксировало лишь одно: ощущение. Тяжёлый, физически осязаемый взгляд, сверливший мне спину между лопаток. Я дочитала абзац и, наконец, решилась поднять глаза от книги. Мой взгляд скользнул поверх голов притихших учениц и упёрся в заднюю парту у окна. Колетт не смотрела в книгу. Она не смотрела в окно. Она смотрела прямо на меня. Её голова была чуть склонена набок, как у любопытной птицы. На губах застыла едва заметная улыбка — не насмешливая, а скорее... изучающая. Она словно анатом, препарирующий редкий экземпляр, пыталась понять, как я устроена изнутри. Встретившись со мной глазами, она не смутилась. Она медленно опустила ресницы в кокетливом жесте, который выглядел бы нелепо у любой другой четырнадцатилетней девочки, но в её исполнении был пугающе взрослым. В этот момент я поняла: я проиграла битву за внимание класса окончательно и бесповоротно. *** Звонок на перемену прозвенел спасительной трелью. Ученицы тут же загалдели, собирая сумки и книги. Я сидела за столом, делая вид, что проверяю журнал, но на самом деле просто смотрела в одну точку, пытаясь унять бешено колотящееся сердце. Дверь класса тихо скрипнула. Я подняла голову. На пороге стояла Колетт. Одна. Она оперлась плечом о косяк двери, скрестив руки на груди. В этой позе не было ни капли школьной дисциплины. Это была поза женщины, уверенной в своей власти. — Вы позволите? — спросила она с порога. Это был не вопрос ученицы к учителю. Это было утверждение. Я молча кивнула, чувствуя сухость во рту. Она вошла в класс и закрыла за собой дверь. Щёлчок замка прозвучал в тишине оглушительно громко. Мы остались одни. Колетт медленно подошла к первой парте и провела пальцем по её гладкой поверхности, словно стирая несуществующую пыль. — Вы боитесь меня? — спросила она тихо. Её голос был низким, бархатным, совсем не детским. — С чего вы взяли? — я попыталась придать голосу строгость, но он предательски дрогнул. — Вы весь урок боялись обернуться. Вы говорили о глаголах, а думали о том, что я смотрю на вас. Разве это не страх? Её прямота обезоруживала. Она не играла в игры «учитель-ученик». Она ломала эти правила с порога. — Я думала о своём уроке, — солгала я. Колетт усмехнулась и сделала шаг ко мне. Затем ещё один. Она остановилась у края учительского стола, так близко, что я могла бы дотронуться до неё, просто протянув руку. — Ложь — это некрасиво, мисс Юнсоне, — прошептала она. — А вы кажетесь мне женщиной, которая ценит красоту... во всём. Её взгляд скользнул по моему лицу, задержался на губах и снова вернулся к глазам. В её зрачках плясали озорные искорки. — Знаете... — она сделала паузу, наслаждаясь моментом моей беспомощности. — В вас есть что-то... особенное. Вы не похожи на других учительниц. Они все такие... пресные. Как кипячёная вода. А вы... вы как крепкий кофе без сахара. Горький, но от него невозможно оторваться. Это была первая манипуляция. Тонкая, изящная лесть, завернутая в дерзость. Она била точно в цель — в моё одиночество и жажду быть понятой не как функция «учитель», а как личность. Я встала из-за стола так резко, что стул на колёсиках отъехал назад и ударился о стену позади меня. — Колетт... это неподобающе... — Что именно? — она изогнула бровь с наигранным удивлением. — Что я сделала комплимент? Или что я сказала правду? Она обошла стол и встала прямо передо мной, сокращая дистанцию до опасного минимума. — Вы прячетесь за этими правилами... — её шёпот обжигал мне щёку. — Прячетесь за своей строгостью... Но я вижу вас настоящую. Под этой бронёй из корсета и правил... Её слова были ядом и лекарством одновременно. — Не смейте так со мной разговаривать! Вы забываетесь! — Разве? — она улыбнулась своей дьявольской улыбкой и отступила на шаг назад к двери. — До завтра... мисс Юнсоне. Она вышла из класса так же бесшумно, как и вошла, оставив меня одну посреди звенящей тишины. Первые уроки были настоящим испытанием на прочность. Я пыталась преподавать грамматику и классическую литературу, но постоянно чувствовала этот сверлящий взгляд с задней парты. Колетт не срывала уроки криками. Её методы были изощрённее. Громкий, нарочито скучающий вздох. Вопрос не по теме: «Мисс Юнсоне, а вы верите в любовь с первого взгляда?», заданный с издевательской интонацией.Она могла просто уставиться в окно с видом королевы в изгнании посреди объяснения темы урока. Я быстро поняла иерархию в этом серпентарии. Были «хорошие девочки» — прилежные, тихие. Были «серые мышки». И была Колетт — альфа-самка. Ей сходило с рук всё. Я узнала, что она внучка влиятельной женщины. Причина её безнаказанности стала мне ясна в первый же день. Звонок на следующий урок прозвенел как сигнал к эвакуации. Учительская встретила меня привычным гулом голосов, запахом дешёвого кофе и дешёвых духов мадам Дюваль. Это было единственное место в гимназии, где строгие правила этикета немного ослабляли свою хватку. Здесь можно было снять туфли под столом, жаловаться на учеников и сплетничать о директрисе, понизив голос до шёпота. Я налила себе кипяток в стаканчик и заварила в нем чай. Настоящий листовой чай здесь был только у мадам Шаркл в её личном кабинете. — Тяжёлый день, Лиена? — голос мадам Дюваль, преподавательницы истории, прозвучал слишком участливо, чтобы быть искренним. Она была одной из «матрон», старой закалки. Сухая, как вобла, с вечной папиросой в пожелтевших пальцах. Курить в учительской формально запрещали, но ей прощали эту маленькую слабость. — Обычный, — я постаралась улыбнуться как можно более естественно, но губы словно одеревенели. — А мне кажется, вы выглядите бледной, — она прищурилась, разглядывая меня поверх чашки. — В моё время молодые учительницы не позволяли себе такой бледности. Нужно больше бывать на свежем воздухе. Я кивнула, делая глоток обжигающего чая. Вкус был отвратительным. В разговор включилась мадемуазель Леруа, учительница математики. Она была из «уставших», вечно смотрела в одну точку и говорила монотонно. — У меня сегодня был урок у восьмого класса. Колетт Мортен задала мне довольно странный вопрос. Моё сердце пропустило удар. Я замерла, делая вид, что крайне увлечена размешиванием сахара, которого не клала. — Да? — голос мадам Дюваль оживился. Она обожала сплетни о внучке богатой и влиятельной дамы Парижа. Это давало ей иллюзию власти. — И что же спросила наша юная звезда? Мадемуазель Леруа пожала плечами: — О любви. Спросила, может ли математическая формула описать страсть. Представляете? В учительской повисла пауза. Все взгляды были прикованы ко мне. Они ждали моей реакции. Я была новенькой, а значит — идеальным источником свежих сплетен или идеальной мишенью для проверки на прочность. — Юность... — философски протянула мадам Дюваль, стряхивая пепел в керамическую пепельницу. — В их возрасте всё кажется либо трагедией вселенского масштаба, либо величайшей любовью на всю жизнь. — А мне кажется, она просто издевается над учителями, — буркнула мадемуазель Леруа. — Проверяет наши нервы на прочность. Я наконец подняла глаза от своего стакана. — Возможно... она просто ищет ответы? — мой голос прозвучал тихо, но твёрдо. Мадам Дюваль издала сухой смешок, похожий на кашель. — Ответы? В гимназии? Мисс Юнсоне, мы здесь не даём ответы на вопросы о страсти. Мы учим их правильно складывать дроби и делать реверанс перед будущим мужем. Её слова были подобны пощёчине. Я почувствовала, как краска приливает к щекам. Они обсуждали Колетт так, будто она была экспонатом в музее или надоедливой мухой. Никто из них не видел того, что увидела я за эти несколько дней: острый ум за маской дерзости и тоску по недостижимому за фасадом цинизма. Я поняла, что если останусь здесь ещё на минуту, то либо выскажу им всё в лицо, что было бы равносильно профессиональному самоубийству, либо просто разрыдаюсь от бессилия. — Прошу прощения... — я встала так резко, что стул скрипнул по линолеуму. — Мне нужно подготовиться к следующему уроку. Я покинула учительскую почти бегом, чувствуя на спине тяжёлый взгляд мадам Дюваль. За её сочувствием скрывался яд: «Что это с новенькой? Нервы ни к чёрту». Я шла по коридору к своему классу и сжимала кулаки так сильно, что ногти впивались в ладони. Учительская была клеткой внутри клетки. Там я была загнана в угол старыми сплетницами с их устаревшими догмами. *** К слову о директоре,вот что мне удалось узнать из сплетнях этих потрепаных душ. Медалин Шаркл не была мамой. У неё не было внуков, только «воспитанницы» и «подопечные». Она была директором гимназии, но в душе считала себя верховной жрицей культа, где богиней была Традиция, а единственным грехом — отклонение от устава. Её жизнь была не чередой событий, а идеально ровной прямой линией, начертанной на ватмане безупречным рейсфедером. Она родилась в семье, где имя значило больше, чем человек, и с детства усвоила главный урок: фасад должен быть безупречен, даже если за ним рушатся стены. Её муж, имя которого давно стёрлось из памяти даже самой Медалин, был выгодной партией. Он обеспечил ей положение в обществе и деньги на содержание гимназии, но эмоционально был так же холоден и далёк, как луна. Их брак был дипломатическим союзом двух аристократических домов, а не союзом сердец. Он умер тихо, во сне, и это было единственным событием в её жизни, которое она не смогла проконтролировать. С тех пор она ненавидела любую непредсказуемость. Гимназия стала её монастырём и её крепостью. Это было не просто место работы. Это был её личный проект по спасению мира от хаоса. Она верила — искренне, фанатично — что женщины делятся на два типа: те, кто правит, и те, кого нужно направлять. Её миссия состояла в том, чтобы превратить юных, диких созданий, входящих в эти двери, в идеально огранённые бриллианты для оправы чужих колец. Её кабинет был продолжением её души: всё из тёмного дерева, холодного и непреклонного. На столе не было ни одной лишней бумажки. В шкафах — досье на каждую ученицу, где фиксировалось всё: от оценок по алгебре до цвета нижнего белья, информация поступала от таких же преданных «сестёр» по цеху. Для неё знание было властью, а власть — единственным смыслом существования. Она не была злой в примитивном смысле этого слова. Злость — это эмоция, а Медалин Шаркл давно запретила себе чувствовать что-либо, кроме холодного удовлетворения от хорошо выполненной работы. Она была принципиальной. Её принципы были высечены в граните: порядок, дисциплина, репутация. Если для поддержания репутации гимназии нужно было уничтожить карьеру молодой учительницы или сломать жизнь непокорной ученицы — она делала это без колебаний и без угрызений совести. Это была не жестокость, а хирургическая операция по удалению опухоли. Медалин Шаркл жила в мире чёрного и белого. В нём не было места полутонам, сомнениям или настоящей любви. Она была хранительницей порядка в океане хаоса, и она собиралась удерживать эту плотину до своего последнего вздоха, даже если ради этого пришлось бы утопить всех вокруг. О Колетт удалось узнать не много,только то,что никто ничего не знает о ее родителях,бабушка вопитывает девочку как наследницу империи,а не как внучку. Возможно поэтому девчонка была такой избалованой. Я подумала что ей наверное одиноко жить в этом мире совсем одной.