Розовая камелия

Позвольте мне рассказать вам, почему в тот душный октябрьский вечер, когда воздух в моей маленькой квартирке, казалось, сгустился до консистенции патоки, я решила променять бокал прохладного просекко и привычное, чуть помятое кресло на огни рампы. Это не было внезапным порывом, о нет. Это было возвращение блудной дочери в единственный храм, где я когда-либо чувствовала присутствие божества. Моя любовь к театру — это не любовь, а скорее род недуга, унаследованного от отца. Я помню его руки, пахнущие табаком и мелом, как он брал меня, ещё совсем девочку, за руку, и мы шли сквозь осеннюю сырость Риги к серому зданию театра. Внутри царил иной мир — мир, где пыль в луче прожектора была золотой, а людские страдания были обрамлены бархатом лож. Там, в бархатной темноте партера, я научилась главному: наблюдать. Я следила не за сюжетом, а за изгибом шеи актрисы, за дрожанием её ресниц, за тем, как тень от веера скользила по её щеке. Жизнь вне этих стен казалась мне с тех пор лишь черновиком, неуклюжей репетицией. После его ухода эта страсть угасла, превратившись в тлеющий уголёк под пеплом будней. Я заменила живое пламя сценических страстей мёртвым жаром книжных страниц. Но книги — это лишь слова. Театр же — это плоть, это дыхание, это иллюзия настолько реальная, что причиняет боль. И вот, листая газету в учительской, запах мела и чужих духов всё ещё стоял в носу, я наткнулась на заметку. Имя драматурга было мне незнакомо, но слова критика попали в цель: «тоска по недостижимому», «хрупкость человеческих душ». Это был зов. Сигнал из того мира, который я покинула. Я надела свою лучшую рубашку — белизна ткани всегда напоминала мне о чистоте театральных колонн — и широкие брюки-клёш, в которых мои ноги казались длиннее и тоньше. Я ехала в такси и смотрела, как догорает закат за окном, словно последний акт уходящего дня. Приехав на место, я оказалась в гулком фойе театра. Высокие потолки терялись в полумраке, с портретов на стенах взирали давно умершие классики с выражением вечного укора. Я подошла к гардеробу и сдала пальто старой вахтёрше — женщине с лицом, похожим на печёное яблоко. Она была ярко накрашена, явно тяготилась своей работой и выдала мне номерок с таким видом, будто делала мне личное одолжение. Я поспешила отойти к большому зеркалу в позолоченной раме. В отражении я увидела бледную женщину с напряжёнными плечами. Заметив нитку на своей безупречно белой рубашке, я раздражённо дёрнула за неё. Нитка не поддавалась. Я дёрнула сильнее, и шов на рукаве чуть разошёлся. Это стало последней каплей. Я почувствовала, как к горлу подступает комок истерики. — Вот так встреча. Послышался знакомый голос за моей спиной. Он прозвучал тихо, но в гулкой тишине фойе показался оглушительным. Колетт. И снова эта девчонка, что вечно норовит доставить мне неприятности. Я обернулась так резко, что волосы упали мне на лицо, надеясь, что мне показалось. Но нет. Вот она. Она стояла в нескольких шагах от меня под тусклым светом бра, и дьявольская улыбка играла на её накрашенных губах. Первый раз я видела её такой: не школьница в синей форме, а молодая женщина в красивом платье цвета тёмного вина. Красная помада на её губах была подобна запретному плоду. — Здравствуй, Колетт. Я пыталась говорить нормально, но голос предательски дрогнул и вышел как-то надменно и хрипло. Я снова нахмурилась, как делала это всегда в её присутствии — моя единственная броня. Но девочка лишь ещё больше усмехнулась. — Вы чудесно выглядите. Она осмотрела меня с ног до головы каким-то жадным, собственническим взглядом, от которого мне тут же захотелось прикрыться руками. Её глаза задержались на линии моих плеч под тонкой тканью рубашки, я вспомнила про разошедшийся шов и мысленно прокляла всё на свете, затем скользнули по моим рукам и медленно поднялись к моему лицу. — Я... не ожидала вас здесь увидеть, — сказала я, стараясь вернуть себе привычную строгость учителя. Колетт сделала шаг вперёд. Пространство между нами было небольшим, но когда она двинулась с места, оно словно сгустилось до состояния желе, наполнившись электричеством. — А я ждала этой встречи всю неделю, — ответила она тихо, почти шёпотом. Её голос был подобен шороху шёлка по бархату — мягкий и опасный одновременно. — В этом мире фальшивого золота и настоящих слёз всё кажется таким... настоящим. Даже случайности. Её взгляд скользнул по моему отражению в зеркале справа от меня, я увидела нас обеих: строгую учительницу и дерзкую ученицу, а затем вернулся к моим глазам. — Ваша бабушка знает, что вы здесь? — спросила я сухо, пытаясь скрыть дрожь в голосе за маской официального тона. Колетт издала тихий, мелодичный смешок. — Бабушка? Она увлечена беседой с директором театра и бокалом шампанского. Она видит лишь блеск общества, но не замечает теней. А я... — она сделала паузу, и её улыбка стала хищной, — я всегда замечала тени. Особенно ваши. Вы носите их как второе пальто, мисс Юнсоне. Тяжёлое, тёмное пальто из недосказанности и одиночества. Её слова ударили точно в цель. Я почувствовала себя голой под этим взглядом. — Колетт... это неподобающе... Мы в театре... — мой голос сорвался на шёпот. — Как скучно. Как предсказуемо! — она театрально закатила глаза. — Здесь, среди этих пыльных декораций и фальшивых страстей... мы можем быть кем угодно. Например... двумя женщинами, которые случайно встретились и нашли друг в друге отражение чего-то запретного. Она подошла ещё ближе. Теперь я могла уловить тонкий аромат её духов — что-то горькое и цветочное одновременно, запах увядающей розы или ночного жасмина, он был густым и пьянящим. — Вы напоминаете мне героиню той пьесы, которую мы сейчас увидим... В ней столько тоски по недостижимому... В её молчании кричала целая вселенная. Это напомнило мне вас. Её рука дрогнула и медленно поднялась. Я затаила дыхание так сильно, что у меня закружилась голова. Её пальцы были бледными и изящными, я заметила идеальный маникюр, они замерли в миллиметре от моего рукава прямо над тем самым швом, словно боясь обжечься или спугнуть видение. — Вы всегда так хмуритесь, когда смотрите на меня в классе... — продолжила она гипнотическим голосом. — Я думала, это от злости или усталости. Но сейчас... сейчас я вижу другое. Это страх? Или это желание понять то... что пугает? То... что растёт здесь? Она наконец коснулась меня. Это было легчайшее касание к тыльной стороне моей ладони, той самой руки, которой я так отчаянно пыталась оторвать нитку, мимолётное, как взмах крыла бабочки у свечи... но оно обожгло кожу сильнее пламени. По моей руке пробежала волна мурашек. — Мне пора идти! — наконец произнесла я слишком громко и резко,голос сорвался, отступая на шаг назад так поспешно, что чуть не споткнулась о край ковра. Я тут же спрятала руку за спину. — Бабушка будет искать вас... Колетт опустила руку,она улыбалась, но её взгляд остался прикованным ко мне — тяжёлый, изучающий взгляд охотника. — До завтра... мисс Юнсоне... — протянула она с ядовитой нежностью. — В нашем... более скучном мире. Она развернулась на каблуках, платье колыхнулось и растворилась в толпе так же бесшумно и загадочно, как призрак, как и появилась. Я осталась стоять у колонны одна, мне казалось, все смотрят на меня. Воздух всё ещё был пропитан её ароматом и запахом опасности. А моя рука горела в том месте ,словно клеймо, где её пальцы коснулись моей кожи.