Розовая камелия

Сегодняшний вечер был задуман как побег. Побег от тишины моей квартиры, от запаха старых книг и, если быть до конца честной с собой, от призрака того письма, пепел которого до сих пор, казалось, въелся в мои пальцы. Иногда меня посещияли мысли о переезде,что бы эти письма мне не приходили,хотелось взять их и сжечь на глазах самой девочки. Хотелось причинить ей боль, дабы эти грязные бумаги больше не оказывались в моем доме. Жестоко ли это? Да,но я не видела больше выхода. Лоренцо, этот милый, наивный итальянец с кудрями цвета воронова крыла, был идеальным инструментом для этого. Он смотрел на меня с таким искренним, щенячьим обожанием, что на его фоне моя собственная душевная смута казалась почти постыдной слабостью. Он заехал за мной на такси, и я позволила себе на мгновение насладиться этим — ролью желанной женщины. Его комплименты были неуклюжи, но приятны. Он говорил о том, как чудесно я выгляжу в этом тёмно-зелёном платье, как ему повезло. Я лишь сдержанно улыбалась, кивала и смотрела в окно на проплывающий мимо город. Мы ехали в музей — он где-то вычитал о выставке импрессионистов и решил, что это будет «культурно и романтично». Какая наивность. Музей встретил нас гулкой тишиной и запахом воска. Мы купили билеты у строгой дамы с пучком на затылке, и Лоренцо галантно предложил мне руку. Я приняла её, чувствуя под пальцами грубую ткань его пиджака. Это было прикосновение реальности — простое, понятное, лишённое той ядовитой сладости, что отравляла меня в последнее время. Мы вошли в первый зал. Свет был приглушён, полотна на стенах казались окнами в другой мир — мир ярких красок и мимолётных впечатлений. Лоренцо остановился у первой же картины — Моне, «Водяные лилии». Он смотрел на неё с таким благоговением, словно перед ним был не холст с краской, а алтарь. — Смотри, Лиена! — прошептал он с придыханием. — Какая магия! Как он поймал этот свет! Это же... это же сама жизнь! Я посмотрела на картину. Да, это были лилии. Зелёные листья, розовые и белые цветы, отражающиеся в тёмной воде. Красиво? Безусловно. Но для меня это было лишь плоское изображение. Я не чувствовала того трепета, который так очевидно испытывал он. — Да, очень мило, — сказала я ровным голосом. Лоренцо обернулся ко мне, и в его серых глазах я увидела не только восхищение искусством, но и восхищение мной. Он смотрел так, будто я была одной из этих лилий — прекрасной и недостижимой. Он сделал шаг ближе. — Ты сегодня другая. Более... живая. Я внутренне поморщилась от банальности фразы, но внешне лишь чуть склонила голову.— Это всё музейный воздух. Он бодрит. Мы пошли дальше. Ренуар. «Бал в Мулен де ла Галетт». Вихрь танцующих пар, солнечные блики, смех, пойманный мазком кисти. — Смотри! — снова воскликнул Лоренцо, его голос звенел от восторга. — Какая энергия! Какое счастье! Я смотрела на полотно. Десятки лиц, смазанных движением. Для него это был праздник жизни. Для меня — лишь хаос. Мельтешение тел, в котором невозможно разглядеть ни одной души. Я вспомнила другой смех — звонкий, чистый, как весенний ручей. Смех девочки у пруда. Смех Колетт. Лоренцо заметил моё отсутствующее выражение лица. Он осторожно коснулся моего локтя.— Ты не устала? Мы можем присесть... — Нет-нет, всё в порядке. Мы подошли к Дега. «Голубые танцовщицы». Четыре хрупкие фигурки в пачках голубого цвета, поправляющие свои костюмы. — Они прекрасны в своей хрупкости, не правда ли? — тихо сказал Лоренцо, наклоняясь к моему уху. Его дыхание было тёплым. Я смотрела на картину. Да, они были хрупки. Но их движения были отточены годами труда за кулисами. Они были прекрасны лишь миг — миг перед выходом на сцену, где их ждёт изнурительная работа и пот. — Это лишь мгновение перед тяжелым трудом, — сказала я вслух. Лоренцо удивлённо моргнул.— Ты видишь это так? — Я вижу реальность за красивой картинкой. Он замолчал. Восторженный блеск в его глазах потух, сменившись растерянностью. Он не понимал меня. И никогда не поймёт. Он видел во мне загадку, которую хотел разгадать и поставить на полку рядом с альбомом по искусству. А я... я была пустым залом музея для него. Музейный воздух, пропитанный запахом воска и старых полотен, остался позади, сменившись прохладной, влажной свежестью парижской ночи. Мы шли по тёмным улицам, и булыжная мостовая блестела в свете редких газовых фонарей, словно чешуя гигантской змеи. Лоренцо, воодушевлённый и полный энергии, которую не смог погасить даже мой холодный приём, пытался завязать разговор. — Знаешь, — говорил он, жестикулируя свободной рукой, как это делают все итальянцы, — когда я смотрю на эти картины, я чувствую... как это сказать... vita. Жизнь. Она пульсирует в каждом мазке. А ты? Ты что-то почувствовала? Я плотнее запахнула воротник пальто, спасаясь от пронизывающего ветра, который гнал по улице опавшие листья. — Я почувствовала, что искусство — это ложь. Красивая, мастерски исполненная ложь. Художник берёт уродство мира и превращает его в красивую картинку, чтобы богатые дамы могли повесить её в своей гостиной и делать вид, что жизнь именно такова. Лоренцо сбился с шага и посмотрел на меня с почти детским недоумением.— Лиена, как ты можешь так говорить? Это же... это же красота! — Красота — это самый жестокий обман. Она обещает вечность, но увядает быстрее сорванного цветка. Она манит, но приносит лишь боль разочарования. Он замолчал. Мы свернули в узкий переулок, где дома нависали над нами, почти смыкаясь верхними этажами. Тьма здесь была гуще. Я чувствовала его растерянность. Он был похож на щенка, который принёс хозяину драгоценную палку, а тот лишь отчитал его за грязь. — Ты... ты всегда такая? — тихо спросил он после долгой паузы. — Такая... холодная? В тебе столько печали. Я остановилась и повернулась к нему. В тусклом свете фонаря его лицо казалось высеченным из мрамора — юное, открытое и совершенно беззащитное. На мгновение мне стало его жаль. Он был так искренен в своём порыве. — Печаль — это единственная честная эмоция, Лоренцо. Всё остальное — лишь шум. Радость проходит, любовь предаёт. Остается только она. Печаль — это фундамент. На ней держится всё остальное. Он сделал шаг ко мне, сократив расстояние между нами до опасного минимума. — Я не верю в это. Я видел твою улыбку. Настоящую. Не ту вежливую маску, которую ты носишь для других. Я видел её там, у пруда в парке. Я отшатнулась от него, как от огня. Его слова ударили точно в цель.— Ты следил за мной? — Нет! — он тут же поднял руки в примирительном жесте. — Нет-нет. Я был там случайно. Я видел тебя с девочкой и собакой. И я видел твоё лицо. Ты не была печальной. Ты была... живой. Его наивность граничила с глупостью. Он не понимал, что та «жизнь» была отравлена страхом и злостью на того старика. Он не понимал, что та улыбка была адресована не ему. Мы снова пошли вперёд. Улица стала чуть шире, впереди показалась площадь с неработающим фонтаном.— Ты напоминаешь мне одну из тех картин Дега, — вдруг сказал он. Я бросила на него удивлённый взгляд.— Хрупкую танцовщицу? — Нет. Ту, что стоит в стороне. Та, что поправляет ленту на щиколотке. Она не в центре внимания, она не танцует. Она готовится к чему-то важному, но её взгляд... он устремлён внутрь себя или куда-то далеко за пределы сцены. В ней есть тайна. Я усмехнулась, но усмешка вышла горькой.— Ты романтизируешь одиночество, Лоренцо. Это не тайна. Это клетка. Мы подошли к моему дому. Высокое пятиэтажное здание казалось тёмной скалой на фоне ночного неба. Я остановилась у подъезда и повернулась к нему. — Спасибо за вечер... и за прогулку. Он смотрел на меня снизу вверх, и в его глазах больше не было восторга от искусства Моне или Ренуара. Там была только я — его собственное произведение искусства, которое он никак не мог понять.— Я могу увидеть тебя снова? Я посмотрела на его молодое, открытое лицо и подумала о хищной улыбке другой девочки и о письме, превратившемся в пепел.— Не думаю, что это хорошая идея. Я видела боль в его глазах, но она была мимолётной и понятной. Это была простая боль отказа. Она не шла ни в какое сравнение с тем ядовитым клубком чувств, что раздирал меня изнутри при одной мысли о Колетт. Я открыла дверь подъезда и скользнула внутрь, оставив его одного на тёмной улице под светом фонаря. Поднимаясь по лестнице к своей квартире, я чувствовала не облегчение от его ухода, а лишь звенящую пустоту и холодную ярость на саму себя за то, что позволила этому вечеру случиться.