Розовая камелия

Библиотека всегда была для меня убежищем, храмом тишины, где можно было спрятаться от назойливого шума мира и, что важнее, от невыносимого гула собственных мыслей. Запах старой бумаги, кожи и пыли действовал на меня успокаивающе, как опиум. Я приходила сюда не столько за знаниями, сколько за анестезией. Здесь, среди молчаливых свидетелей веков, я чувствовала себя в безопасности. В тот день я, как обычно, бесшумно скользнула в высокие дубовые двери. Библиотекарь, сухонький старичок в очках с толстыми линзами, лишь кивнул мне, не отрываясь от своего гроссбуха. Я направилась в свой любимый зал — отдел французской поэзии XIX века. Здесь, на третьей полке слева, стоял Верлен. Его «Сатурнические поэмы» были моим талисманом, моим щитом. Я уже почти дотянулась до знакомого корешка, когда воздух в зале, казалось, сгустился и потяжелел. Я не слышала шагов, но шестым чувством ощутила чужое присутствие. Резко обернувшись, я увидела её. Колетт стояла в нескольких шагах от меня, в проходе между стеллажами. Она делала вид, что с преувеличенным вниманием изучает полку с драматургией, водя пальцем по корешкам книг. На ней было простое тёмное платье с белым воротничком, но даже эта строгая гимназическая форма не могла скрыть её хищной грации. Она знала, что я здесь. Она пришла за мной. Я замерла, сжимая в руке томик Верлена так, будто это был спасательный круг. Сердце пропустило удар, а затем забилось с удвоенной силой. Первой реакцией было желание развернуться и уйти, сбежать из этой ловушки из книг и взглядов. Но гордость и какое-то болезненное любопытство приковали меня к месту. — Мисс Юнсоне, — её голос был тихим, но в гулкой тишине библиотеки он прозвучал набатом. Она не обернулась ко мне полностью, лишь склонила голову, словно прислушиваясь к моему ответу. — Колетт, — мой голос прозвучал хрипло. Я откашлялась. — Что ты здесь делаешь? Разве у тебя нет занятий? — Занятия закончились час назад, — она наконец повернулась ко мне. Её глаза, обычно насмешливые, сейчас были серьёзны и темны. — А я... я искала книгу для доклада по Мольеру. Но, кажется, заблудилась. Её взгляд скользнул по книге в моих руках.— Верлен? Слишком мрачный выбор для послеобеденного чтения. — Поэзия не обязана быть светлой, чтобы быть прекрасной, — отрезала я, инстинктивно защищая свой мир. Она сделала шаг ко мне. Полумрак между стеллажами скрадывал очертания, превращая нас в двух заговорщиков.— А разве она обязана быть прекрасной? — её голос стал тише, интимнее. — Разве она не может быть... опасной? Как оружие? Я нахмурилась.— О чём ты говоришь? Она протянула руку и безошибочно вытащила с полки рядом со мной другой томик — Бодлер. «Цветы зла». Она открыла книгу наугад, её пальцы пробежали по странице.— «Ты – моих мыслей тайник сокровенный, Лучший мой друг и мой злейший палач». Разве это не о вас? — она подняла на меня глаза. В них плясали опасные искорки. Я почувствовала, как краска приливает к щекам. Она не просто читала стихи. Она цитировала их мне, как обвинение или как признание.— Это просто литература. Абстракция. — Литература — это единственная правда в мире лжи, — прошептала она, делая ещё один шаг и оказаясь непозволительно близко. Я могла чувствовать тепло её тела и тонкий аромат её духов. — В стихах можно сказать то, за что в жизни отправляют на гильотину общественного порицания. Её палец скользил по строчкам Бодлера, но она больше не смотрела в книгу. Она смотрела на меня.— «И в сердце растрава, И снова маята...». Это то, что вы делаете со мной одним своим присутствием? Вы — растрава? Её голос дрогнул на последнем слове. Это был уже не вызов ученицы учителю. Это была мольба. Я отступила на шаг назад, упираясь спиной в холодный стеллаж. Книги за моей спиной казались неодушевлённой стеной.— Колетт... прекрати. Это... это недопустимо. — Недопустимо? — она горько усмехнулась и захлопнула книгу. Звук удара переплёта о картонную обложку показался оглушительным. — А что допустимо? Прожить жизнь, как ваша Лола? Питаться филе и быть запертой в золотой клетке? Я не хочу так. Я хочу чувствовать... даже если это больно. Она подошла вплотную. Теперь нас разделяло всего несколько дюймов. Я видела каждую ресничку на её веках.— Вы учите нас французскому языку. Но вы забыли научить меня самому главному слову... как сказать «я люблю» так, чтобы это услышали? Её рука легла поверх моей руки, всё ещё сжимавшей томик Верлена. Её пальцы были горячими.— Скажите мне это слово, Лиена. Прямо сейчас. Мир вокруг нас исчез. Остались только запах старых книг и её прерывистое дыхание у моей щеки. Я смотрела в её глаза и видела там не дерзость и не игру. Я видела там себя — испуганную, одинокую женщину на краю пропасти. И я поняла: если я сейчас не разорву этот контакт, я полечу в эту пропасть вместе с ней. Я резко отдёрнула руку и оттолкнула её плечом, проходя мимо к выходу из зала.— Не смей так говорить со мной! — мой голос сорвался на шипение. — Никогда! Я почти бежала по проходам библиотеки, не разбирая дороги, пока не оказалась на улице. Холодный осенний воздух обжёг лёгкие. Я прислонилась к холодной каменной стене здания и закрыла глаза. В моей руке всё ещё был зажат томик Верлена. Я посмотрела на него так, будто он был ядовитым насекомым. А потом я разжала пальцы, и книга с глухим стуком упала на мокрый асфальт у моих ног. Я больше не хотела прятаться за чужими словами. Они стали слишком опасны. Наблюдать за Колетт — всё равно что пытаться прочесть книгу, страницы которой перемешаны, а половина текста написана на незнакомом языке. В ней нет цельности, к которой я привыкла, нет той простоты, что свойственна юности. Она — это мозаика из несочетаемых фрагментов, и самое тревожное — я уверена, что многие из этих осколков были вырезаны из неё насильно. Я вижу в ней взрослость, которая не имеет ничего общего с возрастом. Это не раннее созревание, а скорее преждевременное увядание души. В её глазах, когда она думает, что за ней никто не смотрит, плещется такая древняя, всепоглощающая тоска, что мне становится физически не по себе. Это взгляд человека, который видел слишком много предательств или пережил горе, не предназначенное для детских плеч. Возможно, это наследие её семьи, этого блестящего, но холодного круга, где любовь измеряется влиянием и статусом. В таком мире ребёнок вынужден либо сломаться, либо научиться носить броню раньше, чем у него выпадут молочные зубы. И она научилась. Её главный талант — это манипуляция. Но это не грубая ложь или детские уловки. Это искусство. Она манипулирует не фактами, а впечатлениями. Она — режиссёр собственного спектакля, где окружающие — лишь статисты. Она может быть девчонкой своих лет. В одну секунду. Когда она смеётся над неуклюжестью Лолы или с детским восторгом смотрит на старую фотографию в доме моей матери — она абсолютно, до боли настоящая. В эти моменты её лицо открыто и беззащитно. И именно эта искренность и есть её самое мощное оружие. Она усыпляет вашу бдительность этой вспышкой детской радости, заставляет вас поверить: «Она просто ребёнок». А в следующую секунду она наносит удар. Она использует эту свою «детскость» как щит. Когда я пытаюсь призвать её к порядку или выразить недовольство, она мгновенно превращается в обиженного ребёнка с дрожащей губой или в скучающую принцессу, которой всё дозволено. Она знает, что общество не ждёт от четырнадцатилетней девочки сложных мотивов и глубоких чувств. Оно ждёт капризов. И она даёт их ему в избытке. Но за этим щитом скрывается острый, как бритва, интеллект. Она не просто говорила о поэзии. Она использовала её. Стихи Бодлера для неё — не искусство ради искусства, а отмычка. Она подбирает слова, как хирург подбирает инструменты, чтобы вскрыть мою защиту. «Вы — растрава?» Это не вопрос школьницы, интересующейся литературой. Это точечный укол в самое уязвимое место. Она чувствует чужую слабость с пугающей точностью. Как тот мерзкий старик в парке чувствовал её беззащитность перед его похотью, так Колетт чувствует мою. Она видит мою броню из строгости и одиночества и знает, что под ней — пустота. И она не пытается её заполнить добротой или сочувствием. Нет. Она пытается заполнить её собой. Её манипуляции — это танец на лезвии ножа. Она то отталкивает меня своей дерзостью и холодностью, то притягивает этой недетской проницательностью и внезапной уязвимостью. Она заставляет меня постоянно сомневаться: кто передо мной? Избалованный ребёнок? Или взрослая женщина, запертая в теле подростка и отчаявшаяся найти родственную душу? И самое страшное — я начинаю думать, что верны оба ответа.