Розовая камелия

Весна в этом году пришла упрямо, как назойливый кредитор, требующий уплаты по счетам. Снег сошёл, оставив после себя грязные, сопревшие кучи, а воздух, вместо того чтобы стать свежим, наполнился запахом гнили и мокрого асфальта. Именно в эту пору, когда природа демонстрировала свою неприглядную изнанку, моя жизнь тоже приобрела новый, не самый приятный оттенок. Мои частные уроки. Необходимость. После того как я позволила Лоренцо войти в мою жизнь и постель, финансовая сторона бытия перестала быть абстрактной цифрой в гроссбухе. Она стала острой, насущной потребностью. Его молодость и наивность требовали затрат — то поход в кафе, то новая рубашка, то просто деньги на карманные расходы, которые я давала ему с чувством странной вины и облегчения. Он был моим якорем в реальности, а якоря, как известно, имеют вес. И вот, в один из таких серых мартовских дней, в моём расписании появился новый ученик. Его звали Жан-Мари. Родители — владельцы сети бакалейных лавок — были людьми с деньгами, но без вкуса и, очевидно, без малейшего представления о воспитании. Первая встреча состоялась у них дома. Меня встретила гувернантка с лицом, похожим на сморщенное яблоко, и проводила в «комнату для занятий» — душное помещение с тяжёлыми бархатными шторами и мебелью из тёмного дерева. И тут появился он. Жан-Мари был воплощением всего, что я презирала в детях богатых родителей. Тринадцать лет, но уже с рыхлым, нездоровым телом, намекающим на бесконечные пирожные и отсутствие дисциплины. Его щёки были пухлыми и постоянно лоснились, а маленькие глазки смотрели на мир с ленивым презрением избалованного кота. Одет он был в дорогой свитер, который уже был помят и испачкан чем-то липким у манжета. — Маман сказала, что вы будете учить меня французскому, — протянул он гнусавым голосом, даже не потрудившись встать с кресла, в котором он развалился, как султан в гареме, ковыряя в носу. Урок превратился в фарс. Он не слушал. Он рисовал в тетради непристойные карикатуры. Он демонстративно вздыхал каждые тридцать секунд. Когда я пыталась объяснить спряжение глагола «être», он закатил глаза так сильно, что я испугалась, как бы они не остались в таком положении навсегда. — Это скучно, — заявил он после пятнадцати минут моих бесплодных усилий. — Это основа языка, — парировала я, чувствуя, как внутри закипает глухое раздражение. — Мне это не нужно. Очевидно, родители просто нашли очередной способ откупиться от своего родительского долга: сунуть деньги «на образование» и забыть о проблеме. Я терпела. Я была обязана терпеть. Сумма, которую они заплатили за месяц вперёд, была более чем щедрой. Каждый вторник, четверг и субботу я тащилась через полгорода в их душный особняк, чтобы три часа биться головой о стену его безразличия. Моё терпение истончалось с каждым уроком. Я видела в нём квинтэссенцию всего того, что ненавидела в своей работе: детей без цели и уважения к знаниям; родителей, которые откупаются от воспитания; мир, где всё можно купить. После занятий с Жаном-Мари я возвращалась домой выжатой как лимон. Лоренцо встречал меня с неизменной улыбкой и горячим ужином,он научился готовить пасту, и его простая забота казалась мне чем-то невероятно чистым и настоящим по сравнению с той грязью высокомерия и лени, в которой я барахталась три раза в неделю. Но самое ужасное было то, что эти уроки отнимали у меня не только силы. Они отнимали время и душевный покой. Возвращаясь домой после очередного провального занятия с этим «гнусным падлецом», как я его про себя называла, я чувствовала себя униженной и бесполезной. Моя профессия, моя страсть — язык Мольера — превращалась в тягостную повинность за горсть монет. И в этой серой рутине Жан-Мари стал для меня символом поражения. Не моего как учителя — его родители уже признали это поражение, наняв ещё несколько людей. А моего личного поражения перед лицом реальности: реальности денег, необходимости и душной безысходности бытия. Месяц с Жаном-Мари показался мне годом каторги. В последний день наших занятий, когда он, развалившись в кресле, заявил, что грамматика — это «скука смертная для идиотов», а его новая пневматическая винтовка «гораздо интереснее», я поняла, что с меня хватит. Я собрала свои книги и тетради, холодно сообщила гувернантке, что отказываюсь от занятий, и покинула этот дом с чувством человека, вырвавшегося из зловонной ямы. Деньги были возвращены родителям с вежливой запиской, и я испытала почти физическое облегчение. Вакансия частного репетитора пустовала недолго. Вторым моим учеником, конечно же, стала Колетт. Это было неизбежно. Но если с Жаном-Мари занятия проходили на его территории, то Колетт, проявив свойственную ей дерзость и настойчивость, заявила, что будет приходить ко мне домой. — Так удобнее, мисс Юнсоне, — сказала она с той самой хищной улыбкой. — И вам не придётся тратить время на дорогу. К тому же... — она сделала паузу, окинув меня многозначительным взглядом, — в вашем доме атмосфера более... располагающая к учёбе. Я не нашла в себе сил отказать. Возможно, подсознательно я хотела вернуть себе контроль над ситуацией, перенеся поле боя на свою территорию. Первое занятие было назначено на вечер вторника. Я подготовилась: убрала со стола в гостиной всё лишнее, достала учебники по грамматике и стилистике, проветрила комнату. Я хотела, чтобы всё было строго, по-деловому. Колетт пришла ровно в назначенный час. Она впорхнула в мою квартиру, принеся с собой запах весеннего дождя и чего-то неуловимо-цветочного. На ней было простое тёмное платье, но держалась она с таким достоинством, что казалась гостьей из высшего света. Мы начали с Subjonctif. Я решила сразу взять быка за рога. — Итак, Колетт, — начала я строго, — сегодня мы разберём употребление сослагательного наклонения после выражений сомнения и эмоций. И тут меня ждал первый шок. — «Le subjonctif», мисс Юнсоне? — она смотрела на меня своими огромными голубыми глазами, в которых плясали озорные искорки. — Это же элементарно. Давайте лучше обсудим его поэтическую функцию. Как инструмент для выражения желания, неуверенности... мечты. Её произношение было почти безупречным. Её словарный запас поражал. Она не просто знала правила — она чувствовала их, жила ими. Занятие превратилось не в урок, а в интеллектуальную дуэль, где она раз за разом ставила меня в тупик своими глубокими вопросами и неожиданными ассоциациями. Она была не ученицей. Она была равной. И это одновременно льстило мне и приводило в бешенство. Колетт вела себя безупречно. Никакой дерзости, никаких попыток сорвать урок. Она была воплощением прилежности и любознательности. Но я видела за этой маской хищный блеск глаз. Она изучала меня. Изучала мой дом. В какой-то момент она встала из-за стола и подошла к книжному шкафу, якобы чтобы взять словарь. Её взгляд скользнул по корешкам книг, а затем метнулся в сторону прихожей. — У вас уютно, мисс Юнсоне, — протянула она, возвращаясь на место и проводя пальцем по корешку книги. — Очень... по-женски. Её взгляд упал на вешалку у двери. Там висел тёмно-синий мужской плащ и небрежно брошенный на полку серый шарф. — У вас... гость? — спросила она как бы между прочим, но её голос едва заметно дрогнул. Я внутренне усмехнулась. Вот он, мой шанс поставить точку. Я решила быть циничной и прямой. Хватит этих игр в намёках. — Да, Колетт, — сказала я ровным голосом, откинувшись на спинку кресла и скрестив руки на груди. — У меня есть мужчина. Его зовут Лоренцо. Он студент-архитектор из Италии. Я внимательно следила за её реакцией, ожидая увидеть на её лице разочарование или смущение. Я хотела увидеть это. Хотела получить подтверждение, что мои слова подействовали как ушат холодной воды. Но Колетт не смутилась. Совсем. На её лице не дрогнул ни один мускул. Она лишь слегка приподняла одну бровь и издала тихий, мелодичный смешок. — Итальянец? — переспросила она с едва уловимой насмешкой в голосе. — Как... предсказуемо. Она вернулась к учебнику, словно тема была исчерпана. — Так на чём мы остановились? Ах да... на поэтической функции Subjonctif. В тот момент я поняла две вещи. Во-первых: мой циничный ход провалился. Она не боялась банальностей вроде «у меня есть мужчина». Во-вторых: её интерес ко мне был гораздо глубже и опаснее, чем я могла себе представить. Занятия с Колетт превратились в странный, изматывающий ритуал, который был одновременно и пыткой, и единственным светлым пятном в моей серой, размеренной жизни с Лоренцо. Я жила теперь в двух реальностях. В одной — я была практичной женщиной, которая делит постель с молодым итальянцем, готовит ему ужин и слушает его рассказы о лекциях по архитектуре. В другой — я была приманкой в ловушке, которую расставила для меня четырнадцатилетняя девочка. Её визиты стали регулярными, как смена времён года. Три раза в неделю она входила в мою гостиную, принося с собой неуловимый аромат весенних цветов и едва уловимый запах озона после дождя. Она была безупречна. Безупречна в своей лжи. На уроках она играла роль прилежной, но не слишком одарённой ученицы. Это было гениально. Когда я задавала ей разобрать сложную грамматическую конструкцию, она делала вид, что мучительно ищет ответ. — «Le subjonctif»... — тянула она, хмуря свой чистый лоб. — Это то, что выражает... неуверенность? Желание? Я видела, что она знает ответ. Видела это по лукавому блеску в её глазах. Но она притворялась, позволяя мне чувствовать себя наставницей, мудрой и всезнающей. Она давала мне эту иллюзию власти, чтобы потом одним точным вопросом или метким наблюдением разрушить её до основания. — А вот Рембо... — говорила она как-то раз, листая сборник стихов, который я держала для вдохновения. — Я не совсем понимаю эту строку: «Je est un autre». «Я — это другой»? Что он имел в виду? И я, забыв обо всём, начинала объяснять ей философию символизма, чувствуя себя не просто учителем, а проводником в мир высокого искусства. Она слушала с таким вниманием, так жадно ловила каждое моё слово, что я почти верила в её искренность. Но однажды моё терпение лопнуло. Это было в конце апреля. Мы разбирали отрывок из Мопассана, и Колетт, как обычно, делала вид, что спотыкается на сложных оборотах. Я смотрела на неё — на её склонённую голову, на выбившийся из причёски локон, на то, как её палец медленно скользит по строчкам текста — и почувствовала прилив глухого раздражения. — Колетт, — мой голос прозвучал резче, чем я планировала. Она подняла на меня глаза. — Зачем? — Что «зачем», мисс Юнсоне? — Зачем тебе эти уроки? — я отложила карандаш и посмотрела ей прямо в лицо. — Ты прекрасно знаешь французский. Твоё произношение лучше моего. Ты цитируешь Бодлера и Рембо так, будто они твои личные друзья. Школьная программа для тебя — это уровень детского сада. Так зачем ты здесь? Зачем ты тратишь моё и своё время? На мгновение в её глазах мелькнула растерянность. Мелькнула и тут же исчезла, уступив место привычной маске невинности. — Я... я не понимаю, о чём вы, мисс Юнсоне, — пролепетала она, и её нижняя губа предательски дрогнула. Она выглядела как ребёнок, которого несправедливо обвинили. — Я... я действительно плохо разбираюсь в грамматике. Синтаксис для меня — это тёмный лес. Я... я просто боюсь завалить экзамен. Она опустила голову, и я увидела, как её плечи слегка вздрогнули. — Вы... вы думаете, что я притворяюсь? — её голос был тихим и дрожащим. Я смотрела на неё и видела идеальную картину уязвимости и обиды. Маленькая девочка, которую строгая учительница несправедливо обвинила во лжи. Это было мастерски. Это было подло. Я почувствовала укол совести. Не зная зачем,почему и в чем я виновата стала извиняться. — Нет-нет, Колетт... прости. Я... я просто устала. Она подняла на меня глаза, в которых уже не было слёз, а лишь мягкое понимание. — Всё в порядке, мисс Юнсоне. Я знаю, что со мной бывает... непросто. И в этот момент я возненавидела её ещё больше. И себя — за то, что снова попалась на её крючок. Она была права: с ней действительно было непросто. Но не потому, что она была плохой ученицей. А потому, что она была слишком хорошей актрисой. После моего резкого вопроса в комнате повисла свинцовая тишина. Я видела, как Колетт на мгновение замерла, её маска дрогнула, но лишь на долю секунды. Затем она мастерски разыграла карту уязвимости, и я, как всегда, попалась. Мой гнев испарился, оставив после себя лишь горький привкус собственного бессилия. Урок продолжился, но атмосфера изменилась. Напряжение спало, уступив место какой-то странной, неловкой близости. Мы больше не обсуждали философию поэзии. Мы вернулись к скучной школьной программе. Колетт снова стала «плохой ученицей», которая «не понимает» разницу между «Imparfait» и «Passé Composé». Я объясняла ей правила механически, а сама думала лишь о том, как она умна и как жестоко она играет со мной. Когда урок закончился и Колетт начала собираться, я испытала смешанное чувство облегчения и странного разочарования. — До четверга, мисс Юнсоне, — пропела она, надевая перчатки у двери. — До четверга, — кивнула я. Она ушла, оставив после себя лишь легкий аромат своих духов и ощущение полного опустошения. Вечер тянулся невыносимо долго. Лоренцо пришёл позже обычного, весёлый и голодный. Он принёс с собой запах улицы, дешёвого одеколона и чего-то жареного из ближайшей траттории. Он что-то оживлённо рассказывал о своём проекте, о каком-то сложном изгибе фасада, но его слова долетали до меня как сквозь толщу воды. Я кивала, улыбалась в нужных местах, подливала ему вина, но мыслями была не здесь. Я думала о Колетт. О том, как она манипулирует мной. О том, как легко она заставила меня почувствовать себя виноватой. И о том, как отчаянно я хочу разгадать её тайну. Лоренцо заметил мою отстранённость. Он замолчал на полуслове и внимательно посмотрел на меня через стол. — Лиена? Ты здесь? Ты выглядишь... бледной. Что-то случилось? Я заставила себя улыбнуться и коснулась его руки. — Нет-нет. Просто... сложный день на работе. Один из учеников оказался совершенно невыносим. Он сжал мою ладонь. — Бедная. Забудь об этом. Давай я помою посуду, а ты просто посиди и отдохни. Его забота была простой и искренней. В ней не было двойного дна, скрытых смыслов или ядовитых намёков. Это было именно то, чего я так отчаянно искала в своей жизни — нормальности. И от этого мне становилось ещё горше. Я смотрела, как он гремит посудой у раковины — его молодой, сильный силуэт на фоне окна в сгущающихся сумерках — и чувствовала себя предательницей. Не по отношению к нему. А по отношению к самой себе. Я пыталась построить стену из кирпичей нормальности и здравого смысла, а Колетт приходила и с лёгкостью разрушала её одним взглядом или словом. Вечер прошёл в тумане. Мы легли спать рано. Лоренцо обнял меня во сне, прижавшись горячим телом к моей спине. Его дыхание было ровным и спокойным. А я лежала с открытыми глазами в темноте и смотрела на свет фонаря, падающий из окна на стену. И на этой стене я видела не тени ветвей, а силуэт девочки с хищной улыбкой и глазами, полными вековой тоски. Граница, разделяющая учителя и ученика, — вещь хрупкая, как тонкий лёд на весенней реке. Колетт не ломала его одним ударом. Она проверяла его на прочность, наступая на него с кошачьей осторожностью, а затем, убедившись в его слабости, начинала долбить лёд тонкой, но настойчивой струёй тёплой воды. Поначалу это были почти незаметные сдвиги. Урок грамматики подходил к концу, и вместо того чтобы собрать книги, Колетт могла задержать палец на странице. — А вот эта фраза... — говорила она, указывая на предложение в тексте. — Она звучит так... драматично. Словно из пьесы. Вы любите театр, мисс Юнсоне? Я пыталась вернуть её к учёбе. — Мы обсудим это в другой раз. Запиши домашнее задание. Но она уже не слушала. Она смотрела на меня, изучая моё лицо, словно читая на нём ответы на вопросы, которые не решалась задать вслух. Затем границы стали размываться физически. Во время наших занятий она сидела за столом напротив меня. Но постепенно дистанция сокращалась. То она наклонялась слишком близко, чтобы посмотреть в мою книгу, и я чувствовала тепло её дыхания на своей щеке. То её нога в шёлковом чулке будто бы случайно касалась моей ноги под столом и задерживалась там на мгновение дольше, чем позволяли приличия. Разговоры об учёбе стали лишь предлогом. Настоящей темой всегда была я. — Вы сегодня какая-то другая, — говорила она однажды, откинувшись на спинку стула и глядя на меня из-под полуопущенных ресниц. — Более... строгая. Что-то случилось? — Мы занимаемся французским, Колетт, а не психоанализом, — отрезала я, чувствуя, как краска приливает к лицу. Она лишь улыбнулась своей загадочной улыбкой. — Но разве язык — это не отражение души? Как я могу учить язык, не понимая душу его носителя? Я проигрывала эту битву каждый раз. Её логика была извращённой, но неотразимой. Она загоняла меня в угол, где единственным выходом было либо признать её правоту, либо выставить себя грубой и бесчувственной. А потом наступил тот день. Это был один из тех тёплых майских вечеров, когда воздух за окном казался густым и сладким, как сироп. Окно в гостиной было приоткрыто, и до нас доносился запах цветущей липы и далёкий смех детей с улицы. Урок уже давно закончился по времени. Мы сидели в тишине. Я проверяла какую-то работу, а Колетт просто смотрела в окно, подперев подбородок рукой. Вдруг она заговорила, и её голос был непривычно тихим и серьёзным. — Вы когда-нибудь жалеете? — спросила она. Я подняла глаза от тетради. — О чём? — О том, что выбрали такой путь. Быть учителем. Быть... одинокой. Это был удар ниже пояса. Слишком личный вопрос от ученицы. — Колетт, это не твоё... Она резко повернулась ко мне. В её глазах не было обычной дерзости. В них была мольба. — Я просто хочу понять. Вы так много знаете о боли и красоте слов... Но живёте ли вы ими? Или вы тоже просто... заучили роль? Я растерялась. Я не знала, что ответить на это. И пока я искала слова, она сделала то, что окончательно разрушило последнюю стену. Она встала со своего места и медленно обошла стол. Я замерла, глядя на неё. Она остановилась прямо передо мной. Так близко, что я видела крошечные золотые крапинки в её голубых глазах. — Вы учите нас языку, — прошептала она. — Но кто научит вас... чувствовать? Она медленно подняла руку. Её пальцы были тонкими и бледными. Она коснулась моего лица. Легко, почти невесомо. Её подушечки пальцев скользнули по моей скуле к уголку губ. Это прикосновение было подобно электрическому разряду. Оно было невинным и порочным одновременно. В нём было больше интимности, чем во всех неуклюжих ласках Лоренцо. Я отшатнулась так резко, что мой стул с грохотом опрокинулся на пол. Я вскочила на ноги, тяжело дыша и глядя на неё с ужасом и гневом. — как ты смеешь?! — прошипела я. Звук упавшего стула разорвал густую, наэлектризованную тишину комнаты, словно выстрел. Мы обе вздрогнули. Колетт медленно опустила руку, но не отвела взгляд. Её глаза, обычно полные дерзости или задумчивости, сейчас были широко раскрыты и абсолютно непроницаемы. В них не было ни страха, ни раскаяния. В них было лишь холодное, исследовательское любопытство — так учёный смотрит на результат опасного эксперимента. — Вон, — мой голос прозвучал не как крик, а как глухое, утробное рычание. Это был голос не учительницы, а загнанного в угол зверя. — Вон из моего дома. Немедленно. Колетт не пошевелилась. Она просто стояла, словно статуя, и смотрела на меня. Её грудь вздымалась от частого дыхания, но лицо оставалось маской спокойствия. — Вы боитесь, — тихо произнесла она. Это не было вопросом. — Я не боюсь, я в ярости! — я сделала шаг к ней, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. — Ты перешла все границы, Колетт. Ты... ты испорченная, избалованная девчонка, которая не знает слова «нет»! Она наконец моргнула. Её губы дрогнули, но это была не улыбка. Это была гримаса разочарования. — Я думала... вы другая. — Другая? — я горько усмехнулась. — Я твой учитель. И ты только что совершила непростительный поступок. Она медленно наклонилась и подняла свою сумку с пола. Её движения были плавными, почти ленивыми. Она не выглядела виноватой. Она выглядела... проигравшей в партии, правила которой изменились прямо во время игры. Не говоря больше ни слова, она прошла мимо меня к двери. Я не смотрела ей вслед, пока она шла по коридору. Я слышала стук её каблуков по паркету, звук открывающейся двери... и тишину. Я осталась стоять посреди гостиной, глядя на опрокинутый стул. В комнате всё ещё витал её запах — цветочный и тревожный. Моя щека горела в том месте, где её пальцы коснулись кожи. Я подошла к окну и прижалась лбом к холодному стеклу, пытаясь унять дрожь в руках. Вечерний воздух больше не пах липой. Он пах опасностью. В тот момент я приняла решение. Это должно прекратиться. Раз и навсегда. *** На следующий день в гимназии я была сама собранность и лёд. Войдя в класс, я не искала её глазами специально, но сразу почувствовала её присутствие. Она сидела на своём месте, прямая как струна. Когда наши взгляды на мгновение встретились, я не увидела в её глазах вызова. Я увидела холодную, стальную решимость. Урок прошёл в гробовой тишине. Я говорила монотонно, ученики записывали механически. Колетт не отрывала взгляда от своей тетради. После уроков я поймала её в пустом коридоре у выхода. — Колетт, — мой голос был ровным и холодным как сталь. Она остановилась, но не обернулась полностью. — Да, мисс Юнсоне? — Частные уроки прекращаются. С этого момента мы общаемся с тобой только в рамках школьной программы. Ты меня поняла? Она медленно повернулась ко мне. На её лице не дрогнул ни один мускул. — Да, мисс Юнсоне. Я поняла. Её покорность была страшнее любого бунта. Она развернулась и ушла, оставив меня стоять в гулкой пустоте коридора с чувством, что я только что проиграла битву, даже не начав её. Вечером дома я ждала Лоренцо с нетерпением, которого раньше никогда не испытывала. Мне нужно было его тепло, его нормальность, его простые объятия, чтобы смыть с себя липкий след прикосновения Колетт. Но когда он пришёл и попытался меня поцеловать, я отстранилась. — Не сегодня. Я... я очень устала. Он не обиделся. Он просто обнял меня за плечи и повёл к дивану. Я положила голову ему на грудь и закрыла глаза, слушая ровный стук его сердца. Это был звук безопасности. Это был звук реальности. Я победила, говорила я себе. Я поставила её на место. Но сон в ту ночь был тревожным и рваным. Мне снились не кошмары, а библиотека. И в этом сне Колетт снова подходила ко мне сзади со сборником Бодлера в руках. Она открывала книгу и шептала мне на ухо: «Ты — моих мыслей тайник сокровенный». А когда я оборачивалась, чтобы оттолкнуть её... её лицо было лицом Лоренцо. И он улыбался её хищной улыбкой.