Розовая камелия

В моей жизни было не так много людей, которых я могла бы назвать друзьями. Дружба — это роскошь, требующая времени и душевных сил, а у меня их вечно не хватало. Все силы уходили на поддержание фасада «мисс Юнсоне»: строгой, компетентной, немного холодной женщины, которая никогда не опаздывает и всегда проверяет тетради вовремя. Но был один человек, кто видел меня без маски. Элен. Мы познакомились когда я была замужем в первый раз, в букинистической лавке на улице Сен-Пер. Это было место, где время остановилось ещё в прошлом веке. Пахло старой бумагой, пылью и воском, которым натирали полы. Я стояла у стеллажа с французской поэзией XIX века, водя пальцем по корешкам книг в поисках редкого издания Верлена, когда услышала за спиной тихий, но уверенный голос: — «Поэт — это колокол, в который бьёт буря». Я обернулась. Передо мной стояла девушка примерно моего возраста, может, чуть старше. У неё были удивительные глаза — цвета тёмного янтаря, в которых плясали искорки смеха или безумия, я тогда ещё не поняла. На ней был винтажный твидовый жакет, явно с мужского плеча, и шарф, небрежно намотанный на шею. — Эмиль Верхарн, — продолжила она, не дожидаясь ответа. — Знаете, он был прав. Поэты не создают бурю. Они лишь первыми слышат её приближение и начинают звонить в колокол, чтобы предупредить остальных. Так началась наша дружба. Элен была искусствоведом, но её настоящей страстью были люди. Она видела их как картины, читая в лицах истории, которые те сами боялись себе рассказать. Она была полной противоположностью моему миру правил и приличий. Элен жила в хаосе: её квартира на Монмартре напоминала склад антиквариата и холстов, а её жизнь была чередой мимолётных романов с художниками и спорами до утра за бутылкой дешёвого красного вина. С самого начала нашей дружбы я знала что она имеет гомосексуальную страсть к своему полу,если это так можно назвать. Я не имела ничего против,возможно потому что про такие отношения я не знала ничего. Это никогда не обсуждалось в моей семье,в кругу моего общения, я просто знала что такое есть и все на этом. Мы встречались раз в неделю, обычно по четвергам. Это был наш ритуал. Мы шли в маленькое кафе «У Жюля» на углу нашей улицы. Там подавали ужасный кофе, но лучшие в Париже эклеры с заварным кремом. Запах в этом кафе был неизменным: жжёный сахар, ваниль и табачный дым, который, казалось, впитался в сами стены. В тот четверг я пришла раньше обычного. Осенний дождь барабанил по стеклу, рисуя на нём причудливые узоры. Я сидела у окна, сжимая в руках чашку с остывшим кофе, и смотрела на своё отражение, наложенное на размытый пейзаж улицы. Внутри меня была та самая пустота, о которой я так часто думала — вязкая, липкая субстанция тоски. Элен вошла в кафе, стряхивая капли дождя с зонта-трости. Её волосы, обычно уложенные в творческий беспорядок, намокли и прилипли к щекам. Она увидела меня и улыбнулась своей фирменной улыбкой — немного грустной, немного насмешливой. — Ты выглядишь так, будто только что прочитала свой собственный некролог и он тебе не понравился, — сказала она вместо приветствия, вешая мокрый плащ на спинку стула. Я лишь криво усмехнулась. — Просто день тяжёлый. Элен села напротив и заказала себе бокал белого вина. Она никогда не пила кофе. — Тяжёлый день? Или тяжёлая жизнь? — она прищурилась, глядя на меня поверх меню. Её взгляд был проницательным до боли. — Лиена... ты снова хмуришься. Ты знаешь, что когда ты хмуришься, у тебя между бровей появляется морщинка? Ты похожа на трагическую героиню Расина. Я отвела взгляд. — Расин тут ни при чём. Просто... работа. — Работа? — Элен фыркнула и сделала глоток вина. — Твоя работа — это кладбище амбиций в юбках. Я видела этих девочек из твоей гимназии. Они все как фарфоровые куклы с пустыми глазами. Ты учишь их склонять глаголы или правильно делать реверанс перед будущим мужем-банкиром? Её слова были грубыми, но они били точно в цель. — Я учу их языку Мольера и Флобера. — А ты сама? Ты сама помнишь язык страсти? Ты помнишь, как это — хотеть чего-то так сильно, что становится трудно дышать? Её вопрос повис в воздухе между нами. На меня обрушились нестоль далекие воспоминания. Мне было шестнадцать. Он был другом моего отца — помогал ему с салоном автомобилей. Мы бежали из России, спасаясь от красного террора, и Франция стала для нас ледяной, но спасительной гаванью. Отец, всегда обладавший инженерной жилкой, нашёл здесь своё призвание: от пыльных ремонтных станций он поднялся до владельца целого салона, где продавались лакированные чудеса на колёсах. Звали его Филипп дю Валь. Моя влюблённость в него была не просто чувством — это была болезнь, горячка. Я бредила им. Он был для меня воплощением всего, чего мы, эмигранты, были лишены: лоска, уверенности в завтрашнем дне и той самой родословной, что здесь ценилась превыше золота. Я помню его руки — холёные, с безупречным маникюром, так не похожие на руки моего отца, вечно испачканные машинным маслом и металлической пылью. Я помню его улыбку — снисходительную, но обволакивающую, как патока. Он был женат. И у него было трое детей. Но когда его взгляд — тяжёлый, мужской взгляд — останавливался на мне, шестнадцатилетней девчонке с косой и горящими глазами эмигрантки, весь мир переставал существовать. В те редкие мгновения, когда мы оставались одни, он объяснял мне устройство двигателя или поправлял мой французский, воздух между нами сгущался до состояния желе. Я была уверена, что это и есть та самая великая любовь. А потом он уехал. Перевёз семью в Лион. И вместе с его отъездом ко мне пришло страшное прозрение: в почтовом ящике было пусто. Ни строчки. И тогда я поняла: те две ночи в пропахшем бензином и дорогой кожей складе автосалона были лишь инъекцией молодой крови для стареющего хищника. Он просто пользовался мной. От тоски по Филиппу, от глупой наивности и желания заполнить сосущую пустоту внутри, я согласилась на уговоры матери и её подруги и вышла замуж в восемнадцать лет. Его звали Анри Морель. Ему было двадцать два. Он был сыном подруги моей матушки — «парень неплохой, работящий». Я думала, что смогу забыть вкус запретного плода в объятиях этого простого, понятного юноши. Как же я ошибалась. Анри оказался абсолютным бытовым инвалидом. Его беспомощность была настолько всеобъемлющей, что он не мог даже постирать собственные носки. Но хуже бытовой беспомощности была пустота в его глазах. С ним было не о чем говорить. В какой-то момент мне начало казаться, что он умственно отсталый. Как я узнала позже от его вечно рыдающей матери, Морель бросил школу после восьми классов. Учёба ему «не давалась». Он был просто «рукастым» парнем. Мать в нём души не чаяла. В постели он был груб и неопытен. Дошло до того, что мне самой приходилось объяснять ему азы близости. Мои мучения продлились год. Год серой апатии и медленного умирания души рядом с этим человеком. Пока смерть не разлучила нас — глупо и страшно. Он сорвался с высоты на стройке. Я не плакала на его похоронах. Я чувствовала лишь холодное облегчение и вину за это чувство. Я совершенно ему не подходила. Ему нужна была простая девушка из деревни: та пекла бы ему луковый пирог и рожала бы детей без лишних вопросов. Но именно в последние месяцы нашей с Анри жизни я встретила Люсьена Фавра. Он был его полной противоположностью. Обаятельный мужчина «слегка за тридцать», как сейчас говорят. Он красиво ухаживал: дарил лилии, я ненавидела их приторный запах,но терпела, водил в маленькие театры Монмартра. С ним было интересно! Впервые за долгое время я ловила себя на мысли, что улыбаюсь по-настоящему. Буквально через месяц после смерти мужа я снова вышла замуж. Мне казалось, что это любовь. Я думала: вот оно, наконец-то я нашла счастье. Но нет. Постепенно его маска начала сползать. Его обаяние оказалось приманкой в капкане. Он был психом — контрол-фриком с наклонностями маньяка. Медленно, день за днём он обрезал мне все связи с внешним миром: сначала с друзьями, потом с родителями. Он запер меня дома. Это не была «золотая клетка». Это была тюрьма с мягкими стенами одиночества и страха. Родители были бессильны, да и не особо рвались спасать меня, а я... я тонула в собственных слезах и ужасе. Страх стал моим постоянным спутником. А затем пришло и насилие — сначала психологическое, ледяное молчание днями напролёт, а затем и физическое. Оно ограничивалось пощёчинами «для профилактики», как он говорил, но это было насилие. Я мечтала поступить в Сорбонну на филфак. Но Люсьен решил за меня: — Вот стрекоза. — фыркнул он презрительно за ужином, я снова пересолила суп. В его мире учителями были либо нищие старые девы без гроша за душой, либо богатые дамы от скуки с кучей связей. Я не расстроилась тогда. Я любила французский язык всем сердцем, а преподавание стало моей страстью и единственным способом не сойти с ума в четырёх стенах. В какой-то момент я твёрдо решила развестись. Мы были женаты почти три года — срок достаточный для любого суда. Когда я сообщила ему об этом за завтраком, он тут же нацепил маску жертвы: — Лиена! Как ты можешь? Я же люблю тебя! Ты всё для меня! Это всё твоя мнительность! Но я понимала: это очередная манипуляция в череде тех, что составляли мою жизнь с ним. Я ушла от Люсьена Фавра так же тихо и решительно, как когда-то согласилась выйти за него замуж — спасая то немногое, что осталось от моей души. — Это... неуместный вопрос. Элен рассмеялась — низким, грудным смехом. — Неуместный? Моя дорогая! Неуместно носить корсет в XX веке. Неуместно притворяться живой, когда внутри всё давно умерло. Она наклонилась вперёд, обдавая меня запахом вина и терпких духов. — Я вижу тебя насквозь. Ты приходишь сюда каждую неделю с этой своей идеальной осанкой и этой скорбной миной святой мученицы... но я вижу огонь в твоих глазах. Он тлеет под пеплом твоего благоразумия. И это меня пугает. — Пугает? — я подняла бровь. — Да! Потому что когда такой огонь вырывается наружу, он сжигает всё дотла. И тебя первую. Я молчала. Что я могла сказать? Что она права? Что я балансирую на краю пропасти? Элен была единственным человеком в мире, кому я могла бы довериться... если бы не боялась разрушить её представление обо мне как о «приличной женщине». Рассказать ей о Колетт было бы всё равно что выпустить джинна из бутылки — назад дороги уже не будет. Официант принёс эклеры. Огромные, посыпанные сахарной пудрой, они выглядели как маленькие белые облака на тарелке. Элен тут же вонзила вилку в свой десерт с азартом завоевателя. — Знаешь... — сказала она с набитым ртом, она никогда не отличалась хорошими манерами, — у меня был роман с одной пианисткой. Лет пять назад. Я удивлённо посмотрела на неё. Элен редко говорила о своих увлечениях так прямо. — И что случилось? — Она была замужем. За дирижёром филармонии. Пожилой импозантный мужчина... Она говорила мне: «Элен, это просто интрижка. Он даёт мне музыку и стабильность». А потом она забеременела от него третьим ребёнком и перестала мне звонить. В её голосе не было злости или обиды. Только констатация факта. — Любовь — это химическая реакция с непредсказуемым результатом. Иногда она взрывается фейерверком... а иногда оставляет после себя выжженную землю и запах гари. Я смотрела на свой нетронутый эклер. Крем внутри казался мне слишком приторным, слишком сладким для моего нынешнего настроения. — Ты жалеешь об этом? Элен задумалась, катая хлебный мякиш по столу. — Нет. Не о ней конкретно... А о том чувстве полёта перед падением. О том моменте, когда мир сужается до одного человека и тебе плевать на всё остальное: на мнение света, на здравый смысл... Её слова эхом отдавались у меня в голове. «Тебе плевать на мнение света...» Это было именно то чувство, которое я испытывала рядом с Колетт — чувство абсолютной свободы от правил гимназии Медалин Шаркл. Мы просидели в кафе до самого закрытия. Дождь прекратился, оставив после себя мокрый асфальт и запах озона. Мы шли по улице под одним зонтом Элен, мой остался сохнуть у Жюля. — Проводи меня до дома? — попросила Элен своим самым невинным тоном. Мы поднялись по скрипучей лестнице в её квартиру под самой крышей. Здесь пахло скипидаром, масляной краской и пылью веков. Повсюду стояли холсты, некоторые были завешены простынями, старинные кресла с вытертой обивкой и стопки книг до потолка. Элен включила старую лампу под абажуром из цветного стекла. Комната погрузилась в тёплый полумрак. — Хочешь выпить? У меня есть отличный кальвадос. Я согласилась скорее из вежливости, чем из желания напиться. Мы сидели на полу среди подушек, стульев у Элен для гостей не хватало, и пили крепкий яблочный бренди из маленьких хрустальных рюмок. Разговор снова вернулся ко мне. — Ты несчастна с ним? С этим твоим... архитектором? Как его? Лоренцо? Я поморщилась от звука его имени на языке Элен. — Он милый мальчик... — Мальчик! Вот именно! — Элен взмахнула рюмкой так резко, что немного кальвадоса выплеснулось ей на руку. — Тебе нужен мужчина или мальчик для утехи? Тебе нужен кто-то сильный... кто-то опасный... кто-то равный тебе по духу! Её слова были как пощёчина. Потому что я знала: она права насчёт Лоренцо. Он был безопасен и права насчёт того «равного», которого я встретила. Колетт была воплощением опасности. Бутылка кальвадоса быстро пустела. Голова начала приятно кружиться, а стены квартиры Элен словно стали мягче и ближе. — А ты? У тебя есть кто-то сейчас? — спросила я заплетающимся языком. Элен загадочно улыбнулась и встала с пола чуть менее грациозно. Она подошла к старому комоду и достала оттуда маленькую фотографию в простой деревянной рамке. На снимке была изображена молодая женщина с короткими тёмными волосами и смеющимися глазами. Она стояла на фоне моря или океана. — Это Софи... — тихо сказала Элен, поглаживая стекло пальцем. — Мы познакомились в Барселоне два года назад... В её голосе звучала такая нежность и такая боль одновременно, что у меня защемило сердце. — Что случилось? Элен долго молчала, глядя на фотографию так, будто девушка могла ожить от её взгляда. — Она вернулась к мужу... В Торонто у неё двое детей и дом с белым забором... Она поставила фотографию обратно на комод лицом вниз. — Вот так просто... Любовь оказалась просто отпуском от реальности для неё. Мы замолчали. В тишине было слышно только тиканье старых напольных часов да шум дождя за окном. Я смотрела на сгорбленную спину Элен у комода и видела не свою сильную подругу-циника, а просто одинокую женщину с разбитым сердцем. Внезапно она обернулась ко мне: — Поцелуй меня... Это было сказано так тихо и так внезапно, что я подумала, что ослышалась из-за шума дождя или выпитого алкоголя. — Что? Элен подошла ко мне вплотную, от неё пахло вином и кальвадосом. Её глаза в полумраке казались огромными озёрами янтаря. — Поцелуй меня... Просто чтобы доказать самой себе одну вещь... Я смотрела в её лицо, знакомое до мельчайших морщинок и понимала: она хочет проверить меня или себя? Или это просто пьяная прихоть одинокой души? Я медленно подняла руку и коснулась её щеки, кожа была тёплой. Наклонилась ближе... И остановилась в миллиметре от её губ. почувствовала её дыхание — сладковатое от алкоголя. Ничего не произошло, ни электрического разряда, ни трепета внизу живота который я чувствовала при одном взгляде Колетт. Я отстранилась, мой пульс остался ровным. Элен смотрела на меня несколько секунд, в её взгляде читалось разочарование или облегчение, а потом рассмеялась своим низким смехом: — Ну вот видишь! Я же говорила! Ты влюблена... Влюблена как кошка! Просто объект твоей страсти пока недоступен или запретен... Она была права, как всегда. Поцелуй с женщиной не вызывал во мне отторжения или ужаса, это был просто поцелуй. Но он не вызывал ничего похожего на то безумие, то головокружение, которое охватывало меня при мысли о Колетт Мортен. Это было другое чувство, более глубокое, чем просто физическое влечение к юношеской красоте Лоренцо или даже к его южному темпераменту, это было притяжение душ. Колетт видела меня настоящую, под всеми слоями брони и всё равно хотела быть рядом, или хотела уничтожить. Мы допили кальвадос, разговор перешёл на более безопасные темы: современное искусство и глупость арт-критиков. Я осталась у неё ночевать на старом диване, а утром мы расстались как ни в чём не бывало у дверей кафе «У Жюля».