Искусство ненавидеть

«Мы не выбираем, кто останется в нашей памяти. Мы только удивляемся, когда обнаруживаем там тех, кого хотели забыть».

Тэхен ввалился в квартиру, даже не закрыв за собой дверь. Скинул ботинки, не разуваясь — просто стянул их дрожащими пальцами, и они упали на пол с глухим стуком. Прошёл два шага в коридор и рухнул. Прямо на пол, на холодный линолеум, который никогда не знал подогрева. Прижался щекой к покрытию — оно было ледяным, таким приятным, таким спасительным для его горящей кожи. Сил раздеваться не было. Сил жить не было. Из комнаты вышел Юнги — наверное, услышал шум. Остановился в дверях, посмотрел на Тэхена, который лежал пластом, даже не пытаясь подняться, даже не пытаясь двигаться. Выдохнул — долго, тяжело, как человек, который привык к плохим новостям, но каждая новая всё равно бьёт под дых. — Ничего не говори, — прошептал Тэхен в пол. Голос был сорванным, чужим. — Я знаю. — Давай помогу, — ответил Юнги. Без лишних слов. Подошёл, взял Тэхена под мышки, приподнял. Тэхен был тяжёлым — не от веса, от бессилия. Юнги кое-как довёл его до дивана, усадил, подложил под спину подушку. Юнги всегда был таким. Тэхен помнил это с семнадцати лет. Они учились в одной школе, но в разных классах — Юнги на два года старше. Тэхен тогда был тихим, забитым мальчиком, который отлично учился и боялся лишний раз поднять голову. Юнги был другим — замкнутым, колючим, но внутри — добрым. Они случайно столкнулись в библиотеке, Тэхен уронил стопку нот, и Юнги помог поднять. Тогда он ещё не знал, что этот молчаливый парень с длинными волосами станет его спасательным кругом. Когда родители выгнали его, Тэхен стоял на улице с рюкзаком в одной руке и телефоном в другой. Заряда оставалось на пять процентов. Он набрал номер Юнги — единственный, который помнил наизусть. И сказал: «Меня выгнали. Я не знаю, куда идти». Юнги ответил: «Диван свободен. Приходи». Так началась их жизнь — шесть лет вместе, как братья. Не кровные, но ближе, чем кровные. Сейчас Юнги молча снял с Тэхена пальто — мокрое, холодное. Стянул свитер — мокрый от пота, липкий. Оставил в одной футболке, укрыл пледом. Пошёл на кухню, поставил чайник. Тэхена трясло. Всё тело дрожало крупной дрожью — зубы стучали, руки не слушались. Организму было жарко — огонь полыхал внутри, сушил горло, застилал глаза. Но телу было холодно — ледяной линолеум, ледяные руки Юнги, ледяной воздух из приоткрытой форточки. Он сжался в комок, подтянул колени к груди, попытался согреться. Не получалось. Юнги принёс градусник. Всучил под мышку, подождал три минуты. Вытащил, посмотрел. — Тридцать восемь и три, — сказал он спокойно, но в голосе прорезалась тревога. — Слушай, может, скорую? — Не надо, — прошептал Тэхен. — Перебьюсь. Юнги ушёл на кухню, заварил чай — зелёный, с жасмином, с мёдом. Горячий, почти обжигающий. Поставил кружку на столик у дивана, сел рядом на табурет. Молчал. Ждал. — Меня уволили, — выдохнул Тэхен, глядя в потолок. Юнги даже не повёл носом. Размешивал чай, смотрел на крутящуюся ложку. — За что? — спросил он ровно. — Нагрубил клиенту. — Ты и грубость людям? — Юнги поднял бровь, но без насмешки — скорее с удивлением. — Впервые слышу. Тэхен помолчал несколько секунд. Сглотнул — горло саднило, и каждое движение отдавалось болью. — Это был Чон Чонгук, — сказал он. Ложка Юнги замерла. Он медленно повернул голову к Тэхену. В глазах — не гнев, не удивление — холодная, тяжёлая тревога. — За какие такие заслуги ты ему нагрубил? — спросил он. Голос стал тише, жёстче. Тэхен закрыл глаза. Слова давались с трудом — не только из-за температуры, из-за стыда, который жёг сильнее жара. — А чё он лезет? — ответил он. Голос был слабым, но в нём ещё тлела злость. — Пришёл в кафе. Сидел. Смотрел. Потом сказал, что я плохо выгляжу, и предложил отвезти домой. А я… я не хотел. Просто вырвалось. Юнги отставил кружку, повернулся к Тэхену всем телом. — А можно как-то подробнее? — спросил он. Не давил, но в голосе была сталь. — Я же просил не связываться с ним. — Я и не связывался, — Тэхен открыл глаза, посмотрел на Юнги. В его взгляде — усталость, растерянность, какая-то детская беспомощность. — Просто обстоятельства вечно нас сводили. То в училище, то в кафе. И вот он… он меня выбесил. Но я не хотел. Он же ничего плохого не сделал. Наоборот — увидел, что мне плохо, хотел помочь… а я нагрубил. Юнги молчал. Смотрел на Тэхена долгим взглядом, в котором читалось что-то тяжёлое — не осуждение, скорее разочарование. Не в Тэхене — в мире, который заставлял его друга страдать. — Хотел отвезти домой? — переспросил Юнги. — Непохоже на Чон Чонгука. — Я правда не хотел грубить, — голос Тэхена дрогнул. Он приподнялся на локте, опёрся спиной о подушку. — Просто меня всё бесит. Понимаешь? Всё. Учёба бесит — хотя я люблю музыку. Работа бесила — хотя она меня кормила. Эта квартира бесит — хотя она стала моим домом. Он бесит — хотя он… я не знаю… он просто бесит. — Тэхен замолчал, потом добавил тихо: — Есть ли конец у всего этого дерьма? Или конец — это смерть? Юнги наклонился вперёд, положил ладонь на плечо Тэхена. Ладонь была тёплой, сухой. Он сжал плечо — не больно, но крепко. — Тэ, — сказал он. — В нашей жизни ещё будет свет. Как бы я сам в это ни верил — но он будет. Я не знаю, когда. Может, через год. Может, через десять лет. Но он будет. А Чонгук… перебьётся. Думаю, грубость ему слышать не впервые. — Да, но… — Тэхен замялся. — Я не знаю. — Что ты не знаешь? — Юнги прищурился. В его глазах мелькнула хитринка — та самая, которая появлялась, когда он собирался сказать что-то колкое. — Не говори, что втюрился. Тэхен резко поднял голову. Глаза округлились. — Ты идиот? — выпалил он. И тут же закашлялся — горло не выдержало, и кашель разодрал его изнутри, сухой, надрывный. Юнги подал кружку с чаем. Тэхен отпил — горячо, сладко, почти больно. Кашель стих. Он вытер губы тыльной стороной ладони и покачал головой. — Втюрился, — повторил он. — В него? В гомофоба, который считает, что парень с парнем — это дурка? В человека, у которого деньги, скорее всего, нечестные? Спасибо, не надо. — А кто сказал, что чувства выбирают? — спросил Юнги. Спокойно, без нажима. — Они приходят. Даже к тем, кого мы не должны любить. Даже к тем, кто нас никогда не полюбит. Тэхен сжал кружку так, что пальцы побелели. — Я не втюрился, — сказал он. — Я его вообще не знаю. Он просто… бесит. — Бесит, — повторил Юнги. Кивнул. — Ладно. Пусть бесит. Но ты сегодня нагрубил человеку, который хотел тебе помочь. И тебе от этого плохо. Не потому, что ты боишься его — а потому, что ты не привык быть грубым. Потому что ты — не такой. Тэхен опустил голову. Чай в кружке остывал, мёд опустился на дно густой янтарной лужицей. — Я уволен, — сказал он. — Искать новую работу… с учёбой… с этой температурой… — он не закончил. — Найдёшь, — ответил Юнги. — Не сразу, но найдёшь. А пока — лежи. Пей чай. Ни о чём не думай. — Легко сказать, — прошептал Тэхен. — А ты попробуй. Юнги встал, поправил плед, который сполз с плеча Тэхена. Взял кружку, ушёл на кухню, долил горячей воды, размешал мёд. Вернулся, поставил на столик. — Ты можешь перед ним извиниться, — сказал Юнги, не глядя. — Перед кем? Чонгуком? — А перед кем еще? — Он не заслуживает извинений, — Тэхен отпил чай, поморщился — горячо. — Он… гомофоб. Он оскорбил всех, кто любит не так, как он. — И ты решил бороться с гомофобией через грубость? — Юнги усмехнулся — незло, скорее грустно. — Не самый эффективный метод. Тэхен замолчал. Он смотрел в кружку, на свою руку, которая слегка дрожала. Потом тихо сказал: — Он сыграл на пианино тогда..после фуршета. Юнги удивлённо поднял брови. — Сыграл короткую мелодию. Детскую почти. Сказал, что мама играла, а он подглядывал. Сказал, что её больше нет в живых. — Тэхен говорил медленно, будто вспоминая что-то важное. — Он был другим в тот момент. Не страшным. Просто… человеком. Юнги сел на диван рядом с Тэхеном, положил руку ему на плечо. — Вот поэтому ты и грубишь ему, — сказал Юнги. — Потому что он не вписывается в твою картину мира. Потому что он и гомофоб, и человек, который помнит мамину музыку. Потому что он опасный — но сыграл для тебя на пианино. Ты не знаешь, как к нему относиться. И это бесит. Тэхен молчал. Потому что Юнги был прав. Как всегда. — Сделай вот что, — сказал Юнги. — Поправься сначала. Потом — найди новую работу. Потом — если захочешь — напиши ему. Или не пиши. Но не мучай себя. — Я не знаю его номера, — ответил Тэхен. — Найдёшь, — усмехнулся Юнги. — Ты же музыкант. У тебя слух абсолютный. — Это не слух. — А что? — спросил Юнги. Тэхен не ответил. Он допил чай, поставил кружку на пол, укрылся пледом с головой и закрыл глаза. Через несколько минут дыхание выровнялось — он уснул. Или сделал вид. Юнги сидел рядом, смотрел на кокон из пледа, в котором лежал его единственный друг, и думал о Чон Чонгуке. О том, что этот человек — слишком яркая, слишком опасная звезда для их маленькой, тесной квартиры. И о том, что такие звёзды либо сжигают всё вокруг, либо падают, не долетев до земли. Он надеялся, что Чонгук упадёт. Или уйдёт. Или забудет о Тэхене. Но Юнги знал — такие люди не забывают. Такие люди оставляют следы. Глубокие. Кровавые. Он вздохнул, закурил сигарету и вышел на балкон, чтобы Тэхен не дышал дымом. Дождь кончился. Небо было чёрным, звёзд не было. Только тучи, только ветер, только холод. Юнги курил и смотрел в никуда. А внизу, под окнами, на мокром асфальте, блестели фары проезжающих машин. Одна из них была чёрной, тяжёлой, почти бесшумной. Она проехала мимо дома Тэхена и скрылась за поворотом. ——— Чонгук ехал домой. В голове — спутанные мысли, на сердце — тяжесть, которой не должно было быть. Он сжимал руль, смотрел на дорогу и думал: «Почему?» Почему ему не всё равно? Почему он волнуется за этого парня, который послал его куда подальше? Почему он вообще поехал в кафе сегодня — зная, что Тэхен будет там? Чонгук ударил ладонью по рулю. Гудок коротко вскрикнул и замолк. — Идиот, — сказал он себе. — Конченый идиот. Он не знал, что Тэхен лежит сейчас дома с температурой и думает о нём — о том, как он играл на пианино, как сказал «Тэхен» вместо «господин Ким», как предложил помощь. Думает — и злится на себя за эти мысли. Два одиночества. Два разных мира. Одна нить, которую никто из них не хотел тянуть. Но нить уже была. Она связала их где-то там, в пустом актовом зале, под светом одной лампы, под музыку, которой больше никто не слышал. И оборвать её будет непросто. Почти невозможно. ——— Набережная Хангана ночью была пустой. Только фонари, только мокрый асфальт, только чёрная вода, которая отражала редкие огни противоположного берега. Чонгук заглушил двигатель, вышел из машины и просто стоял несколько минут, глядя на реку. Ветер был холодным, сырым — он пробирал до костей, заставлял ёжиться, но Чонгук не замечал холода. Он вообще перестал что-либо замечать в последние дни. Только его. Только эти глаза. Только этот голос. Он достал сигареты, закурил. Первая затяжка обожгла лёгкие — глубокая, злая. Выдохнул дым в серое небо, посмотрел, как он тает в воздухе, растворяется, исчезает. Ничего не остаётся. Всё проходит. И это пройдёт. Но не проходило. Тэхен дал Чонгуку отличный повод забыть о нём. Полный, железобетонный повод. Нагрубил. Послал. Сказал «свалите» — прямо в лицо, при свидетелях. Сделал это публично, унизительно, грубо. Чонгук мог бы разозлиться. Должен был разозлиться. Он всегда злился на тех, кто переходил ему дорогу. Всегда запоминал такие лица. Всегда возвращал должок — не сразу, иногда через месяцы, но возвращал. Это была его репутация. Его оружие. Его способ выживать в мире, где слабых съедают. Но он не злился. И это бесило больше всего. Почему? Почему он не может просто взять и забыть этого парня? Вычеркнуть из головы, как сотни других лиц, которые мелькали перед ним и исчезали навсегда. Уволилили — и скатертью дорога. Мало ли в Сеуле кафе? Мало ли официантов? Мало ли студентов, которые играют на пианино? Чонгук затушил окурок о перила, достал вторую сигарету. Закурил, не отрывая взгляда от тёмной воды. «Почему мне не легче от его слов? — думал он. — Почему я не хочу злиться? Почему я хочу видеть? Смотреть?» Он вспомнил, как Тэхен стоял за стойкой — бледный, красные пятна на скулах, глаза мутные от температуры. Как он брал заказы, как пальцы дрожали, как он почти падал от усталости, но продолжал улыбаться — фальшиво, через силу. Как он сказал «от вас тошнит» — и в этом было не только раздражение, но и что-то ещё. Боль? Страх? Отчаяние? Чонгук сжал сигарету так, что она переломилась. Выругался, выбросил её в урну, достал третью. Он злился. Да, он злился. Но не на Тэхена. На себя. На собственную слабость, которую не мог объяснить. На непонятную реакцию — когда внутри всё переворачивалось при виде этого парня, а разум кричал: «Остановись. Он тебе никто. Он тебя не интересует. У него нет ничего, что могло бы тебя зацепить». Но зацепляло. Всё. Усталые глаза. Тонкие пальцы, которые так легко бегали по клавишам. Голос, который сказал «мы друг другу никто» — и попал в самое сердце, хотя Чонгук был уверен, что сердца у него давно нет. Да чтобы он кому-то не нагрубил в ответ? Когда вообще такое было? Чонгук вспомнил себя пять лет назад — резкого, жестокого, готового сломать любого, кто посмеет сказать лишнее слово. Он не терпел неуважения. Он наказывал за него. Быстро, больно, показательно. Люди боялись даже смотреть на него не так. А этот — послал. Прямо в лицо. И Чонгук… ничего не сделал. Сжал челюсть, сдержался, ушёл. Потому что знал — ответная грубость разобьёт этого парня. Он и так был на грани — больной, уставший, беззащитный. И Чонгук не смог. Не захотел. Испугался? Нет. Просто… не мог. Он теряет хватку? Или в Тэхене есть что-то, что раскрывает в нём другую сторону? Ту, что он давно забыл. Ту, которую убил в себе много лет назад, когда построил свою империю на крови и страхе. Добрую. Чистую. Человечную. Чонгук провёл рукой по лицу, сжал переносицу. — Ты идиот, — сказал он вслух. Ветер унёс слова. Что это вообще было? Зачем он пришёл в кафе сегодня? Знал же, что Тэхен будет. Знал, что он болен. Знал, что они увидятся. И всё равно пришёл. Сел за свой столик, открыл ноутбук и не работал — просто сидел, смотрел, ждал. Ждал, когда этот парень выйдет из кухни. Ждал, когда он взглянет в его сторону. Ждал, когда почувствует тот самый укол в груди — непонятный, тягучий, опасный. Он хочет видеть. Хочет смотреть. Даже если этот взгляд полон ненависти и раздражения. Даже если Тэхен не скажет ни одного доброго слова. Даже если между ними только пустота и грубость. Чонгук затушил сигарету. Не стал доставать четвёртую. Просто стоял, опершись о перила, смотрел на реку и думал о том, что за всю свою жизнь он не встречал человека, который смотрел бы на него так, как этот парень. Не с ужасом, не с восхищением, не с желанием угодить. А с усталостью. С вызовом. С каким-то странным, почти звериным чутьём на фальшь. Тэхен видел его насквозь. И не боялся. Ни его денег, ни его власти, ни его репутации. Ему было плевать. Он жил в своей тесной квартирке, работал официантом, играл на пианино и никого не боялся. И это притягивало Чонгука больше, чем что-либо в этом мире. Он сел обратно в машину, завёл двигатель, но не поехал. Сидел, сжимая руль, глядя на тёмную набережную, и думал о том, что это неправильно. Всё неправильно. Он должен ненавидеть этого парня. Должен вычеркнуть его из своей жизни. Должен забыть, как страшный сон. Но он не забудет. Он знал это. Чонгук выехал на дорогу и поехал домой — в пустой пентхаус, на сорок второй этаж, в тишину, которая давила на уши. Завтра будет новый день. Новые встречи. Новые люди. Может быть, новая девушка — красивая, покладистая, которая не будет смотреть на него с вызовом. Которая будет делать то, что он скажет. Но он знал — даже в её объятиях он будет думать о другом. О том, кто сказал ему «свалите». Кто уволился из-за него. Кто лежит сейчас дома с температурой и, может быть, тоже не спит. Чонгук остановился на красный свет. Посмотрел на пустую улицу, на мокрый асфальт, на своё отражение в зеркале заднего вида. Чужое лицо. Чужие глаза. — Что ты со мной делаешь? — прошептал он. Светофор переключился на зелёный. Чонгук нажал на газ и уехал. А в тесной квартире на пятом этаже Тэхен спал, укрывшись пледом с головой, и ему снилось, что он играет на пианино в пустом зале, а в дверях стоит кто-то в чёрном. Стоит и слушает. Не уходит. Не мешает. Просто слушает. ——— Четыре дня Тэхен провалялся в постели. Он почти не вставал — только в туалет и на кухню, чтобы налить воды. Юнги приносил ему чай, суп, таблетки. Тэхен глотал всё без вкуса, без аппетита, просто чтобы не умереть. Температура не спадала — каждое утро ровно 38,3, будто организм издевался, застыл на одной цифре и не собирался двигаться дальше. Юнги предлагал вызвать врача, Тэхен отказывался. Врачи стоят денег. А денег теперь не было. Может быть, сам организм говорил ему: хватит себя насиловать. Хватит работать на износ, учиться до ночи, таскать подносы в кафе, когда еле стоишь на ногах. Хватит улыбаться, когда внутри пустота. Хоть раз в неделю улыбнуться по-настоящему. Хоть раз в месяц подумать о чём-то хорошем. Но Тэхену не хотелось думать вообще. Он лежал на диване, смотрел в потолок и прокручивал в голове тот день. Как зашёл в кафе. Как увидел Чонгука у окна. Как сварил ему кофе — чёрный, двойной, без сахара. Как нагрубил. Как сказал «свалите». Как уволили. Как вышел на улицу и пошёл домой под дождём, а Чонгук смотрел ему в спину из своей чёрной машины. Четыре дня прошло. Чонгук не появлялся. Не звонил. Не писал. И Тэхен знал — не появится. Чонгук из тех, кто уходит, если его попросить. Не возвращается. Не навязывается. Гордый. Опасный. Но с каким-то странным достоинством, которое Тэхен не хотел в нём замечать. Они вряд ли увидятся ещё раз. И это было правильно. Так и должно быть. Тогда почему внутри всё сжималось при этой мысли? Почему в груди была пустота — не та, привычная, усталая, а какая-то новая, острая, как осколок стекла? Тэхен переворачивался на живот, зарывался лицом в подушку и заставлял себя не думать. ——— Четыре дня Чонгук ездил на машине. «Майбах» стал его вторым домом — чёрный, тяжёлый, бесшумный. Он передвигался на нём везде: в офис, на встречи, домой, на набережную, где сидел по вечерам и курил одну за одной. Байк стоял в гараже, накрытый чёрным чехлом. Чонгук даже не смотрел в его сторону. Мысли были слишком громкими. Он не доверял себе на скорости. Чимин и Хосок за эти четыре дня видели его дважды — оба раза в офисе, куда они заезжали «просто проведать». Чимин приносил кофе (чёрный, двойной, без сахара — уже знал, не спрашивал), Хосок — домашние блинчики в контейнере. Они не спрашивали, почему Чонгук на машине. Не спрашивали, что случилось в кафе. Не спрашивали про того официанта, который уволился. Им было достаточно того, что Чонгук жив. Дышит. Ест. Отвечает на сообщения. Всё остальное — позже. Или никогда. Сделка продвигалась хорошо. Пэк Чунён отчитывался каждый день по защищённому каналу — коротко, сухо, без лишних деталей. Товар шёл по маршруту. Покупатель подтвердил готовность. Деньги лежали на промежуточных счетах. Всё тихо. Никаких посторонних ушей, никаких случайных взглядов. Но сердце Чонгука всё равно было не на месте. Он не мог сосредоточиться на цифрах. Не мог спать по ночам. Не мог не думать о парне, который послал его на три буквы и исчез из его жизни. Однажды ночью, когда город за окном спал, а Чонгук снова не мог сомкнуть глаз, он сел за ноутбук. Не знал, зачем. Не знал, что ищет. Пальцы сами открыли браузер, сами напечатали в поисковой строке вопрос. Чонгук посмотрел на экран и замер. «Как понять, что ты гей» Он смотрел на эти слова несколько секунд. В груди поднималась тошнота — не физическая, моральная. Ему стало противно от самого себя. От того, что он вообще задаёт этот вопрос. От того, что его пальцы напечатали эти буквы. От того, что он не может перестать думать о мужчине. Он скривился, как от боли. Хотел закрыть вкладку, но вместо этого пролистал ниже — увидел тесты, статьи, форумы. «10 признаков, что вам нравится мужчина», «Как распознать гомосексуальные наклонности», «Что делать, если вы сомневаетесь в своей ориентации». Чонгук чуть не сломал ноутбук. Он сжал его с такой силой, что корпус треснул — тонкая трещина пошла от угла к клавиатуре. Он захлопнул крышку, отбросил ноутбук на край кровати и закрыл глаза. — Нет, — сказал он вслух. — Нет. Нет. Нет. Он не гей. Не может быть геем. Он ненавидит геев. Ему противно на них смотреть. Он не такой. Не такой. Но тогда почему? Почему этот парень не выходит из головы? Почему он ищет его лицо в толпе, когда едет по городу? Почему он пришёл в кафе на следующий день? Хотя знал, что его там не будет. Почему он предложил помощь? Почему он не ответил на грубость грубостью? Мимолётное влечение, — убеждал он себя. — Из-за прекрасной игры на пианино. Из-за прямолинейного языка. Не более. Ничего более. Он почти поверил. Почти. Чонгук встал, прошёл в душ, встал под ледяную воду. Стоял долго, пока кожа не стала красной, пока дыхание не выровнялось. Выключил, вытерся, посмотрел в зеркало. В зеркале — чужой мужчина. С татуировкой на руке. С глазами, в которых нет ненависти. Только усталость. Только пустота. — Так не может продолжаться, — сказал он зеркалу. Зеркало не ответило. ——— На третий день Чимин заглянул в офис без звонка. — Мне нужен твой ноутбук, — сказал он, входя. — Отправить письмо. Мой сломался. Чонгук сидел за столом, смотрел в одну точку, перед ним стояла чашка остывшего кофе. Он поднял голову, кивнул, подвинул ноутбук. — Пароль не менял, — сказал он. Чимин открыл ноутбук, зашёл в почту, быстро написал письмо. Отправил. Закрыл вкладки. И тут же — случайно или нет — увидел историю поиска. Чонгук не удалил её. Вечно забывал. «Как понять, что ты гей» Чимин смотрел на экран несколько секунд. Его лицо не изменилось — ни тени удивления, ни осуждения. Он закрыл ноутбук, поставил на стол, сказал: «Я закончил, спасибо. Увидимся» — и вышел из кабинета. Чонгук кивнул, не глядя. Чимин спустился в холл, достал телефон, набрал Хосока. — Ты где? — спросил он. — Дома. Готовлю ужин. А что? — Я сейчас приеду. — Что-то случилось? — Поговорим при встрече. Чимин сел в машину, доехал до их квартиры, поднялся. Хосок встретил его у двери, с ложкой в руке, с тревогой в глазах. — Что? — спросил он, закрывая дверь. Чимин прошёл в гостиную, сел на диван, положил руки на колени. — Я залез в ноутбук Чонгука, — сказал он. — Он попросил отправить письмо. А потом… я случайно увидел историю поиска. — И что там? — Хосок сел рядом. — Он гуглил «как понять, что ты гей». Тишина. Хосок отставил ложку на журнальный столик. Посмотрел на Чимина долгим взглядом. — Ты серьёзно? — Да. — И что ты думаешь? Чимин покачал головой. — Я не делаю выводов. Чонгук — не гей. Точно не гей. Я знаю его пятнадцать лет. Видел с разными девушками. Он никогда… — Чимин замолчал, подбирая слова. — Ему просто не даёт покоя один парень. Только он. И никто больше. Хосок молчал. Потом тихо спросил: — Тот официант из кафе? — Думаю, да. — Красивый, — задумчиво сказал Хосок. — Очень красивый. И играет на пианино. — Это не оправдание, — отрезал Чимин. — Чонгук — гомофоб. Ты сам это знаешь. Он кривится от вида геев. Он не может быть… — Чимин не договорил. — А может, он борется с собой? — предположил Хосок. — Может, его гомофобия — это защита? Чимин посмотрел на друга. Долго. Потом вздохнул. — Не знаю, — сказал он. — Но я ничего ему не скажу. И ты не говори. — И не собирался, — ответил Хосок. — Просто… будем рядом. Если что. — Если что — что? — Если ему понадобится помощь, — тихо сказал Хосок. — Не в деньгах. В другом. Чимин кивнул. Они сидели молча, слушали, как за окном шумит вечерний город, и думали об одном и том же: их друг, который никогда не боялся ничего, сейчас боится самого себя. И они не знали, как ему помочь. Потому что с таким страхом никто не умеет справляться. Даже лучшие друзья.

***

В училище было тихо. Тэхен остался допоздна — после болезни он пропустил несколько занятий, и сегодня пришёл разобрать ноты, догнать программу, но вместо этого сел за пианино. Обычно в это время зал был закрыт, инструменты под замком, но Тэхену можно. Тэхену всегда можно. Он каждый год выигрывал конкурсы, приносил училищу славу, и преподаватели закрывали глаза на мелкие нарушения. Он открыл крышку пианино, провёл пальцами по клавишам. Инструмент был старым, но ухоженным — кабинетный рояль немецкой марки, который ректор привёз много лет назад и теперь показывал всем важным гостям. Чёрный, отполированный до блеска. Тёплый на ощупь. Он начал играть. Шопена. Ноктюрн. Тот самый, что играл на фуршете. Пальцы двигались сами, без усилий. Тело расслаблялось — сначала плечи, потом спина, потом руки, до кончиков пальцев. Голова светлела. Мысли переставали быть тяжёлыми, путаными, они выстраивались в ровные ряды, такие же ровные, как чёрные и белые клавиши. На секунду захотелось жить. Настоящей жизнью, не той, где надо считать каждую вону и улыбаться через силу, а той, где есть только музыка и пустой зал, и никто не смотрит на тебя с осуждением или восхищением. Просто — музыка. Он играл два часа. Не заметил, как пролетело время. Сначала Шопен, потом Дебюсси, потом что-то из джаза, потом снова Шопен. Пальцы устали, но не болели — они пели. Тэхен закрыл глаза, откинул голову назад и позволил себе просто быть. А потом пальцы заиграли незнакомую мелодию. Он не понял сначала — что это? Откуда? Пальцы сами легли на клавиши, сами нашли первые ноты, сами выстроили короткий, грустный мотив. Тэхен открыл глаза, посмотрел на свои руки, и вдруг узнал. Мелодия Чонгука. Та самая, что он сыграл в пустом актовом зале после фуршета. Детская, простая, незамысловатая. Только несколько тактов. Мамина мелодия. Тэхен запомнил её визуально — смотря на пальцы мужчины, на то, как они нажимали на клавиши, как перебирали белые пластины. Не специально. Просто запомнил. И теперь пальцы повторяли эту мелодию сами, без его воли, на автомате, как будто она всегда была здесь, в глубине его памяти. Он сыграл её целиком — все три коротких фразы. И уголки его губ чуть приподнялись. Не улыбка — тень улыбки. Лёгкая, тёплая, почти незаметная. Но он тут же убрал её. Сжал губы, опустил голову. — Что ты делаешь? — прошептал он себе под нос. — Зачем ты это играешь? Он убрал руки с клавиш, положил их на колени. В этот момент дверь открылась. Тэхен поднял голову. В зал вошли двое. Ректор — в своём вечном костюме, с вечной улыбкой. И он. Чон Чонгук. В чёрном — чёрные брюки, чёрный свитер, чёрное пальто, не снятое на входе. Татуировка выглядывала из-под рукава. Лицо — усталое, но живое. В глазах — что-то, чего Тэхен не мог прочитать. Ректор заговорил первым. — А это наша студия, господин Чон. Здесь мы проводим индивидуальные занятия, мастер-классы. Инструмент — немецкий рояль, вы только посмотрите, какой звук… Он увидел Тэхена за инструментом и заулыбался ещё шире. — А, Ким Тэхен! Наш лучший студент. Тэхен, не отвлекайся. Я на пару минут, только покажу господину этот зал. Тэхен кивнул, не поднимая глаз. Он услышал, как Чонгук сделал шаг вперёд, потом остановился. Наверное, смотрел на него. Тэхен чувствовал этот взгляд — даже не поднимая головы. Тяжёлый, пристальный. Знакомый до боли. — Очень хороший инструмент, — сказал Чонгук. Голос был ровным, без эмоций. — Да, да! Наша гордость, — закивал ректор. У ректора зазвонил телефон. Он взглянул на экран, виновато улыбнулся. — Прошу прощения, господин Чон. Очень важный звонок. Я на минуту выйду? — Идите, — кивнул Чонгук. Ректор вышел, закрыв за собой дверь. Щёлкнул замок. Или не замок — просто дверь закрылась, отсекая шум коридора. Тишина стала густой, почти осязаемой. В зале было темно. Горела только одна лампа в углу, у стены, где лежали ноты и стоял пульт. Света было мало — ровно столько, чтобы видеть силуэты. Тэхен сидел за пианино, Чонгук стоял в трёх метрах от него. Никто не двигался. Никто не говорил. Тэхен первым нарушил тишину. Он начал собирать вещи — ноты в папку, папку в рюкзак. Медленно, не глядя на Чонгука. — Ты запомнил мелодию? — спросил Чонгук. Тэхен замер. Четыре дня он не слышал этого голоса — красивого, надоедливого, который въелся под кожу. Сердце пропустило удар. Или два. Он не поднял голову. — У меня хорошая память, — ответил он. Голос был ровным, спокойным — он старался. Чонгук подошёл ближе. Медленно, очень медленно, будто спрашивал разрешения. Шаг, второй, третий. Остановился в метре от пианино. Тэхен чувствовал его присутствие — тепло, запах парфюма, тяжёлый взгляд. — Ты играешь её особенно красиво, — сказал Чонгук. Тэхен сглотнул. Горло пересохло. Он смотрел на свои руки, лежащие на клавишах — он даже не заметил, как положил их обратно. Пальцы чуть дрожали. Чонгук удивился собственным словам. Он не планировал говорить это. Не планировал говорить вообще. Слова вырвались сами — как тогда, в пустом зале, когда он рассказал про маму. Этот парень делал с ним что-то непонятное. Заставлял говорить правду. — Господин Чон, — тихо сказал Тэхен. Он поднял голову, посмотрел в глаза Чонгука. В его взгляде не было вызова — только усталость и какое-то странное, почти детское сожаление. — Если я вас обидел в тот раз… извините. Плохо себя чувствовал. Чонгук сжал челюсть. Он не ожидал извинений. От этого парня — тем более. Он думал, что тот будет молчать, игнорировать, смотреть сквозь него. А он извинился. Просто. Честно. Без унижения. — Ты очень рисковал, — сказал Чонгук. — Мне мало кто грубит. Тэхен молчал. Опустил глаза. — Тебя уволили? — спросил Чонгук. — Да. Чонгук помолчал. Смотрел на тёмные волосы, на бледную кожу, на синяки под глазами — они почти прошли за четыре дня, но всё ещё были видны. Этот парень не спал. Опять. Он всегда не спал. — И стоило ли твоя грубость этого? — спросил Чонгук. Тэхен усмехнулся — невесело, одними уголками губ. — Всю жизнь официантом не проработаешь, — сказал он. — Найду новую работу. Он говорил уверенно, но внутри не был уверен ни в чём. Работу найти трудно — особенно студенту, особенно без опыта, особенно если тебя уволили за грубость клиенту. Но он не мог признаться в этом Чонгуку. Не сейчас. Не ему. Чонгук стоял в метре от Тэхена. Не ближе, не дальше. Смотрел на него, анализировал, противоречил себе же. Каждая клетка его тела кричала: «Уйди. Забудь. Не лезь». А ноги не двигались. А язык не слушался. Он хотел спросить: «Ты поел сегодня? Ты болеешь ещё? Тебе нужны деньги?» — но не спросил. Он не умел задавать такие вопросы. Он умел только отдавать приказы и подписывать чеки. — Ты спешишь домой? — спросил он вместо этого. Тэхен поднял голову. В глазах — осторожность. Не страх, нет — он не боялся. Просто — осторожность. Как у зверя, который чует опасность, но не знает, откуда она придёт. — Я живу с другом, — сказал он. — Он будет волноваться. — Я закончу через десять минут, — сказал Чонгук. — Подожди меня на улице. Тэхен нахмурился. — Зачем? Чонгук посмотрел на него долгим взглядом. Не знал, что ответить. Не знал, зачем. Просто хотел, чтобы этот парень не уходил. Не сейчас. Не в темноту. Не один. — Я не знаю, Тэхен, — сказал он, и в его голосе впервые прозвучала не уверенность, не сталь, а что-то другое — растерянность. — Просто… просто подожди. Тэхен смотрел на его лицо. На сжатые скулы. На глаза, которые не отводили взгляд. На татуировку, которая виднелась из-под ворота свитера. Он мог сказать «нет». Мог взять вещи и уйти, не оглядываясь. Мог вернуться домой, лечь на диван и сделать вид, что этого разговора не было. Но он не сказал «нет». — Хорошо, — ответил Тэхен. Он встал из-за пианино, застегнул рюкзак, забрал ноты. Прошёл мимо Чонгука — близко, почти касаясь плечом. Запах парфюма ударил в нос — дорогой, горький, мужской. Тэхен вышел в коридор, не оглядываясь. Дверь закрылась за ним. А Чонгук остался стоять у пианино. Провёл рукой по клавишам — от низа до верха, от басов до дискантов. Звук разлился по пустому залу — громкий, неровный, мятежный. Он закрыл крышку. Взял себя в руки. Вышел из зала и пошёл искать ректора, чтобы закончить этот дурацкий осмотр и выйти на улицу, где его ждал парень в сером свитере. Который сказал ему «хорошо». Который не ушёл. Который ждал. Чонгук не знал, что скажет ему. Не знал, зачем попросил ждать. Знал только одно: он хочет видеть его лицо. Ещё немного. Совсем чуть-чуть. А потом — отпустить. Или не отпустить. Он ещё не решил.