Искусство ненавидеть

Ненависть к другим часто начинается с ненависти к себе. А любовь — с того, кто случайно замечает твои страхи и называет их милыми».

Чонгук действительно вышел через десять минут. Ни минутой раньше, ни минутой позже. Он вообще был точен во всём — во встречах, в обещаниях, в словах. Даже когда не хотел им быть. Тэхен за это время успел замёрзнуть на улице. Сидел на скамейке у входа, убрав руки в карманы пальто и закрывшись лицом в воротник. Дышал в него, чтобы согреть нос. Над головой — серое небо, мелкий дождь, который то начинался, то заканчивался. Вокруг — пустая парковка, мокрый асфальт, свет фонарей, отражающийся в лужах. Он выглядел как замёрзший воробей — нахохленный, несчастный, но гордый. Чонгук остановился на пороге, посмотрел на него и ухмыльнулся — не зло, не насмешливо, а как-то по-домашнему, будто видел что-то забавное и трогательное одновременно. — Ты ведь мог подождать в здании, — сказал он, подходя ближе. Тэхен поднял голову. Нос покраснел, глаза блестели на холодном ветру. — Думал, не так холодно, — ответил он. Голос чуть дрожал — от холода, от усталости, от того, что этот человек снова рядом. — Ты только выздоровел, — Чонгук открыл дверь машины. — Давай в машину. Он сказал это мягко. Неожиданно мягко. Даже для самого себя. Чонгук не узнавал свой голос. Он никогда так ни с кем не говорил — ни с девушками, ни с друзьями, ни с партнёрами по бизнесу. Только с этим парнем. Только когда рядом был он. И это пугало — сильнее, чем любые враги, чем любые сделки, чем любая опасность. Тэхен не стал спорить. Встал со скамейки, нырнул в тёплый салон «Майбаха». Чонгук сел за руль, сразу включил подогрев сиденья — на максимум. Не спросил, надо ли. Просто сделал. Молчали несколько секунд. Двигатель прогревался, стрелки на приборах ползли вверх. За окном моросил дождь. — Ты не голоден? — спросил Чонгук, глядя на лобовое стекло. — Будете кормить, как котёнка на улице? — ответил Тэхен. Голос был колючим, но в нём уже не было той злости, что четыре дня назад. Скорее — усталая ирония. Чонгук повернул голову. Посмотрел на Тэхена в упор. — Тэхен, прекрати. Ты сам называешь себя благотворительностью и котёнком. Я хоть раз такое сказал? Тэхен замолчал. Потом тихо ответил: — Да вы в целом мало говорили. Чонгук усмехнулся — уголком рта, невесело. — Ну да. Ты у нас спец болтать языком. — Я извинился, — напомнил Тэхен. — Лучше не стало. Тэхен нахмурился. Его брови сошлись к переносице, глаза сузились. — Я могу уйти, если что-то не нравится. — Сиди, — сказал Чонгук. — А то боюсь, действительно в котёнка превратишься. Тэхен хотел ответить — уже открыл рот, но передумал. В машине становилось теплее — подогрев сиденья прогревал спину, ноги, плечи. Он расслабился. Чуть-чуть. Совсем немного. Чонгук снял машину с ручника и выехал на дорогу. Ехал медленно. Не спрашивал, куда. Просто ехал. Тишина затягивалась. Не давящая, как раньше, а какая-то… другая. Тэхен смотрел в окно на мокрые улицы, на редких прохожих, на витрины магазинов, которые уже закрылись. Внутри было тепло. Не только от подогрева. — А вы изначально молчать хотели? — спросил он, не поворачивая головы. — Или может, я что-то должен сказать? Чонгук не ответил сразу. Потом спросил: — У тебя стипендия? Тэхен выдохнул. Долго, тяжело. — Можно и так сказать, — ответил он. — То есть? — Чонгук бросил быстрый взгляд в его сторону. Тэхен помолчал. Кусал губу, глядя на своё отражение в тёмном стекле. — Мой отец спонсировал училище, — сказал он наконец. — Поэтому мне дали стипендию. Но в этом году он больше не спонсирует. Так что, скорее всего, диплом я не получу. Чонгук сжал руль чуть сильнее. — Почему он перестал спонсировать? — Я даже не знаю, почему начал. — Не общаетесь? — Мг, — коротко ответил Тэхен. Чонгук не стал спрашивать «почему». Он помнил, как Тэхен ответил на похожий вопрос в прошлый раз. И помнил, что тот не любит говорить о семье. — Ты хочешь здесь учиться? — спросил он вместо этого. Тэхен замолчал надолго. Смотрел в окно, на серый город, на свою усталую жизнь. Потом ответил тихо, почти шёпотом: — Я этого хочу больше всего на свете. Чонгук кивнул. Сказал: — Ты же хороший ученик. Первые места приносишь училищу. Неужели ректор не позволит отучиться последний год? Тэхен усмехнулся — горько, без радости. — Тут всё строго. Нет денег оплатить год — уходи. Чонгук покачал головой. — Значит, не такое уж и хорошее место обучения. — Вообще-то оно самое лучшее в стране, — возразил Тэхен. — Это да, — согласился Чонгук. — Но если ректорский совет так относится к талантливым ученикам, то что хорошо в этом месте? Тэхен повернул голову, посмотрел на Чонгука. Долго. Внимательно. — Вы о моём таланте хотели поговорить? — спросил он. — О нём — в том числе. — Вы странный, — сказал Тэхен. Чонгук ухмыльнулся — искренне, почти весело. — Странный, — повторил он, пробуя слово на вкус. — Не страшный, не пугающий… странный. — А вас это оскорбляет? — спросил Тэхен. — Нет. Забавляет. — То есть мои слова вас забавляют? — Немного. — А что в вас пугающего? — Тэхен повернулся к нему всем телом. — Не понимаю, почему все так страшно о вас отзываются. Ну, вот только эта татуировка… Он кивнул на правую руку Чонгука, которая лежала на руле. Чёрный дракон, обвивающий сакуру, поблёскивал в свете приборной панели. — …хотя дракончик милый, — закончил Тэхен. — Вам к лицу. Чонгук замер. Дракончик. Никто никогда не называл его татуировку «дракончиком». Никто не говорил, что она милая. Никто не смотрел на неё так — без страха, без осуждения, с каким-то странным, почти детским любопытством. — Дракончик, — повторил он. — Ну, вроде дракончик, — Тэхен пожал плечами. — Точно не обезьяна. Чонгук улыбнулся. Не усмехнулся, не ухмыльнулся — улыбнулся. Широко, открыто, искренне. Так, как не улыбался последние пять лет. С тех пор, как умерли родители. С тех пор, как он стал тем, кем стал. С тех пор, как забыл, что улыбка бывает не только холодной или насмешливой. Тэхен заметил эту улыбку. И отвел глаза. Потому что на неё было больно смотреть. Потому что она делала Чонгука человеком. Просто человеком, а не «господином Чоном», не страшным спонсором, не опасным бизнесменом. Они проехали ещё несколько минут. Тэхен вдруг узнал улицу. — Мы по-моему здесь уже ехали… — сказал он, вглядываясь в знакомые витрины. — Да, я знаю, — спокойно ответил Чонгук. — Мы что, по кругу катаемся? — Да. Тэхен не удивился. От этого человека можно было ожидать чего угодно — и поездок по кругу, и странных вопросов, и неуместной заботы. — И сколько мы должны проехать кругов, чтобы я добрался до дома? — спросил он. — А ты хочешь домой? — вопрос прозвучал мягче, чем следовало. Чонгук сам удивился своему голосу. — Ну, вообще-то я устал, — ответил Тэхен. — И мне нужно искать работу. Без учёбы я ещё проживу, а вот без жилья, с такой погодой — вряд ли. Чонгук помолчал. Потом сказал: — Я оплачу следующий месяц. — Нет, — отрезал Тэхен. — Да. За месяц найдёшь работу. — Нет, я сказал. — А я сказал — да, — Чонгук говорил спокойно, но в голосе чувствовалась сталь. Тэхен отвернулся к окну. Сжал зубы. — Говнюк, — сказал он тихо, себе под нос. Почти шёпотом. Он не думал, что Чонгук услышит — шум мотора, дождь за окном. Чонгук услышал. — Говнюк, — повторил он. Голос был ровным, без гнева, даже с какой-то лёгкой насмешкой. — Как неуважительно. Тэхен замер. Медленно повернул голову. В глазах — испуг? Стыд? Растерянность? — Я… — начал он, но не нашёл слов. Оправдание не лезло в голову. Да и какое оправдание может быть, когда ты назвал человека, который предлагает тебе помощь, говнюком? — Ты думал, я не услышу? — спросил Чонгук. — У машины хорошая шумоизоляция, но не настолько. Тэхен молчал. Смотрел на Чонгука. Внутри всё сжалось — не от страха, а от стыда. Он правда не хотел, чтобы тот услышал. Просто сорвалось. Усталость, голод, этот странный вечер, эти круги по городу — всё накопилось. — Ты первый, кто назвал меня говнюком в лицо, — сказал Чонгук. — И при этом остался жив. Даже не покалечен. Можешь гордиться. — Я не… — начал Тэхен. — Я знаю, — перебил Чонгук. — Не хотел. Сорвалось. Ты устал. Ты голоден. У тебя температура была четыре дня. И ты переживаешь за учёбу и за работу. Я всё понимаю. Тэхен смотрел на него с недоумением. Этот человек — опасный, страшный, которого боятся все — только что объяснил его состояние лучше, чем он сам мог бы объяснить. — Но, — продолжил Чонгук, — если ты ещё раз меня так назовёшь, я высажу тебя на трассе и заставлю идти пешком. Тэхен фыркнул. Не удержался. Фыркнул и тут же прикрыл рот ладонью. — Тебе смешно? — Чонгук поднял бровь. — Нет, — ответил Тэхен, но глаза его смеялись. Впервые за много дней. — Я вижу, как тебе не смешно. — Вы просто показались мне… — Тэхен запнулся, подбирая слово, — не таким. — Каким? — Ну, я думал, вы разозлитесь. Будете кричать. Или меня ударите. Чонгук посмотрел на него долгим взглядом. В глазах — что-то тёмное, глубокое. — Я не поднимаю руку на тех, кто слабее меня, — сказал он. — И на тех, кто говорит правду, — тоже. А ты говоришь правду. Всегда. Даже когда она неприятна. Это… редкость. Тэхен отвернулся. Смотрел на дождь, который разбивался о стекло и стекал каплями вниз. — Вы правда оплатите месяц? — спросил он тихо. — Да. — А что взамен? — Ничего. — Не бывает ничего за просто так. — Бывает, — сказал Чонгук. — Но ты не обязан мне верить. Тэхен молчал. Думал. Внутри боролись гордость и необходимость. Гордость говорила: «Не бери. Он купит тебя. Ты станешь таким же, как все». Необходимость шептала: «У тебя нет выхода. Ты умрёшь на улице. Твои пальцы отморозятся, и ты никогда больше не сыграешь на пианино». Он выбрал необходимость. — Хорошо, — сказал он. — Но я отдам. Как только найду работу. Я отдам вам всё до копейки. — Договорились, — кивнул Чонгук. Он не сказал, что не возьмёт деньги. Не сказал, что это подарок. Не сказал, что ему ничего не нужно взамен. Потому что знал — если скажет, Тэхен откажется. Гордый. Упрямый. Глупый. Красивый. Чонгук свернул на знакомую улицу, остановился у подъезда. Того самого, с мигающим фонарём и мусорными баками. — Приехали, — сказал он. Тэхен не выходил. Сидел, смотрел на подъезд, на свет в окне квартиры Юнги — тот ещё не спал, ждал его. — Чонгук-щи, — сказал он. Впервые назвал его не «господин Чон», а по имени. С фамилией, но без официальности. Это прозвучало странно. Тепло. — М? — Чонгук повернул голову. — Спасибо. За… — Тэхен не договорил. Не знал, за что именно: за предложение оплатить месяц, за поездку по кругу, за то, что не злился, когда он позволил назвать его говнюком, за то, что просто был рядом. — Не за что, — ответил Чонгук. Тэхен вышел из машины. Закрыл дверь — аккуратно, не хлопнул. Быстро прошёл к подъезду, достал ключи. На пороге он обернулся. Чонгук смотрел ему вслед через лобовое стекло. Фары освещали мокрый асфальт, и в этом свете лицо Тэхена казалось совсем бледным, почти прозрачным. Тэхен скрылся за дверью. Чонгук ещё несколько минут сидел, глядя на тёмные окна, на мигающий фонарь, на мусорные баки, на всё это убожество, в котором жил этот странный, гордый, усталый парень. Потом завёл двигатель и уехал. Внутри было тепло. Не от подогрева сиденья — от чего-то другого. От улыбки, которую он не мог стереть с лица. От «дракончика», которого никто раньше не называл милым. От «говнюка», который прозвучал почти ласково. Чонгук ехал по ночному городу и понимал, что пропадает. Что тонет. Что этот парень разрушает все его стены, одну за другой. И ему не хотелось их строить заново. ——— Тэхен пришёл домой чуть живее, чем обычно. Не то чтобы он порхал — нет, ноги всё ещё гудели, голова была тяжёлой, а внутри всё сжималось от мыслей о прошедшем вечере. Но что-то изменилось. Какая-то лёгкость, которой не было раньше. Будто с плеч сняли мешок с песком — не весь, но хотя бы часть. Он скинул ботинки, повесил пальто — на этот раз попал на вешалку. Прошёл на кухню, налил стакан воды из-под крана, выпил залпом. Вода была холодной, почти ледяной — она обожгла горло, но Тэхену нравилось. Холод отрезвлял. Юнги сидел за столом, сгорбившись над кружкой с чаем, и смотрел на него поверх очков. Он ждал. Тэхен знал этот взгляд — не давящий, но настойчивый. Терпеливый. — Тэхен, — сказал Юнги, когда пауза затянулась. — Пару минут назад звонила хозяйка квартиры. Сказала, что получила деньги на следующий месяц. — Он сделал паузу. — Знаешь что-то? Тэхен поставил стакан в раковину, повернулся. Прислонился спиной к холодильнику, скрестил руки на груди. — Видимо, подарок за все наши страдания, — ответил он, стараясь говорить легкомысленно. Улыбнулся краем губ — та самая улыбка, которую он надевал, когда не хотел говорить правду. Юнги не повелся. — Я не шучу, — сказал он жёстко. — Ты как оплатил? У тебя нет таких денег. Даже если бы ты работал без выходных, ты бы не накопил за эти дни. Тэхен выдохнул. Провёл рукой по волосам, взъерошил их — нервный жест, который появлялся, когда он не знал, с чего начать. — Ты только не ругайся, ладно? — сказал он, глядя в пол. — Это не я. Это Чонгук. Юнги замер. Пальцы, которые держали кружку, чуть заметно побелели. — Но я всё ему отдам, — быстро добавил Тэхен. — Как только найду работу. Мы согласились на это вместе. Лучше так, чем оказаться на улице. Юнги молчал. Смотрел на Тэхена долгим, тяжёлым взглядом. Внутри у него всё кипело — злость, тревога, страх. Не за себя — за Тэхена. За этого мальчишку, который уже столько раз обжигался, но всё ещё доверял людям. — Он попросил что-то взамен? — спросил Юнги. Голос был ровным, но в нём чувствовалась сталь. — Ты в порядке? Он ничего с тобой не сделал? — Юн, всё нормально, — Тэхен поднял голову, посмотрел другу в глаза. — Правда. Мы просто… поговорили. И он подвёз меня до дома. — Просто поговорили? — Юнги не верил. Он знал Чон Чонгука по слухам. Знал, что этот человек не просто говорит. Он предлагает. Требует. Берёт. — Мне не нравится это. Появляется неизвестно откуда, к тебе подлизывается. Зачем ему это? Что ему от тебя нужно? — Ничего, — ответил Тэхен. — Он просто… — Просто что? — Просто… добрый, — выдохнул Тэхен. И сам удивился этому слову. Добрый. Чон Чонгук. Человек, которого боятся все. Который кривится при виде геев. Который носит татуировку с драконом и ездит на чёрном байке. Добрый. Юнги посмотрел на него так, будто у Тэхена выросла вторая голова. — Ты извинился перед ним? — спросил он. — Да, — кивнул Тэхен. — В училище. Сегодня. Сказал, что плохо себя чувствовал. — И он принял извинения? — Он сказал: «Лучше не стало», — Тэхен усмехнулся, вспомнив этот момент. — Но потом мы поехали кататься по городу. И он улыбался. По-настоящему. Юнги снял очки, потёр переносицу. Усталость навалилась на него — не физическая, моральная. Он не понимал, что происходит. Не понимал, почему этот опасный человек лезет в их жизнь. Не понимал, почему Тэхен не выгоняет его, а наоборот — позволяет приближаться. — Так это его «Майбах» внизу стоял? — спросил Юнги, хотя ответ знал. — Мг, — подтвердил Тэхен. — Бестолку, — покачал головой Юнги. — Из тебя информацию добывать, как в воде дышать — невозможно. — Ну, технически в воде дышать можно, — Тэхен не удержался. — Только захлебнёшься. Юнги посмотрел на него долгим взглядом. Потом его губы дрогнули — не улыбка, но что-то близкое. — Вот и я, — сказал он, — если начну спрашивать, то захлебнусь от злости и твоих однотипных ответов. Он замолчал, сделал глоток чая. Потом вдруг вспомнил: — Ты говорил, что он гомофоб. Тэхен сразу посерьёзнел. — А я и не сказал, что мы занимались сексом, — ответил он резче, чем хотел. — Он просто подвёз. Просто поговорили. Просто… я не знаю. Может, ему одиноко. — Дружить, наверное, хочет, — саркастически протянул Юнги. — В его возрасте друзей мало, — спокойно ответил Тэхен. — В каком его? Я на год его младше. — Но и из друзей у тебя только я, — парировал Тэхен. Юнги открыл рот, чтобы возразить, но не нашёл слов. Потому что Тэхен был прав. У Юнги не было друзей — только знакомые, только однокурсники, только люди, с которыми он играл в одной группе. Но настоящий друг был один. Тот, кто спит на диване в его квартире. Тот, кто пьёт горячий шоколад по утрам и ненавидит кофе. Тот, кто называет себя пидором и не боится этого слова, когда говорит с ним. Юнги закатил глаза — по-дружески, по-братски — и встал из-за стола. — Ты невыносим, — сказал он, убирая кружку в раковину. — Но я рад, что ты шутишь. Он хлопнул Тэхена по плечу и пошёл в комнату. Уже за ширмой добавил: — Ложись спать. Завтра рано вставать. И не думай о нём слишком много. Это опасно. — Не буду, — ответил Тэхен. Он соврал. Тэхен лёг на диван, укрылся пледом и уставился в потолок. Мысли не шли, они неслись — быстрые, путаные, бессвязные. Чонгук улыбался. Чонгук назвал его слова забавными. Чонгук сказал: «Я не поднимаю руку на тех, кто слабее меня, и на тех, кто говорит правду». Чонгук предложил помощь — и не попросил ничего взамен. Чонгук был странным. Добрым. Страшным. Непонятным. Тэхен вспомнил, как тот поправил воротник рубашки, когда их взгляды встретились в пустом зале. Как сыграл мамину мелодию — неуверенно, почти робко. Как сказал «Тэхен» — без «щи», без формальностей, просто имя. Что тебе от меня надо? — беззвучно спросил Тэхен у темноты. Темнота не ответила. Он закрыл глаза и провалился в сон — тяжёлый, без сновидений. И не знал, что в эту же ночь Чонгук сидел в своём пустом пентхаусе на сорок втором этаже, пил чёрный кофе и смотрел на ночной Сеул. И думал о том же: «Что ты со мной делаешь?» Два одиночества. Два разных мира. Одна нить, которая становилась всё толще и прочнее. И никто из них не знал, куда она приведёт.

***

Чонгук решил сегодня выпить. Это случалось редко — он вообще не любил алкоголь. Не потому, что не переносил вкус или быстро пьянел. Просто алкоголь делал его открытым. Расслаблял те внутренние замки, которые он выстроил годами тренировок и самоконтроля. Чонгук ненавидел быть открытым. Ненавидел, когда кто-то видел его настоящего — без брони, без маски, без холодной стали в глазах. Но сейчас он был один. В пустом пентхаусе на сорок втором этаже. За окном — ночной Сеул, миллионы огней, которые не грели. На столе — бокал с виски, янтарная жидкость, тяжёлая, как его мысли. Если уж говорить честно, то только с самим собой. Он сделал глоток. Виски обжёг горло, растёкся теплом по груди, спустился ниже, согревая то, что давно замерзло. Чонгук откинулся в кресле, поставил бокал на подлокотник, закрыл глаза. Тишина. Только шум ночного города за окном. Он думал о Тэхене. О том, как тот сказал «дракончик». О том, как назвал его «говнюком» — тихо, почти ласково. О том, как сидел на пассажирском сиденье, закутавшись в пальто, и смотрел на дождь. О том, как вышел из машины, обернулся, но нечего не сказал. Чонгук сделал ещё один глоток. Пальцы, сжимавшие бокал, были тяжёлыми, татуированными. Дракон на правой руке — тот самый, про которого Тэхен назвал «к лицу». — Дракончик, — повторил Чонгук вслух. Голос прозвучал глухо в пустой комнате. Он усмехнулся — невесело, скорее грустно. И тут же поморщился. Он ненавидел грусть. Ненавидел одиночество. Ненавидел то, что не мог перестать думать о человеке, который ничего ему не должен, ничего у него не просит и, кажется, вообще не нуждается в нём. Завибрировал телефон. Чонгук открыл глаза, взял его со стола. Экран светился — Хосок. Он ответил, поставил на громкую связь, откинулся обратно в кресло. — Слушаю, — сказал он. — Чонгук, братан, — голос Хосока был громким, радостным, как всегда. — Ты же помнишь, какой завтра день? Чонгук помолчал. Потом ответил: — Один из моих нелюбимых. — Я тоже рад, что ты мой друг. В общем, завтра мы с Чимином приезжаем к тебе. На счёт еды не парься, я приготовлю. Пить что будешь? — Воду, — ответил Чонгук. — Несерьёзно. — Хосок фыркнул. — Выпей в мой день рождения хотя бы рюмку за моё здоровье. Не будь занудой. Чонгук не ответил. Он смотрел в потолок — высокий, белый, безликий. В голове крутилась мысль: «Завтра восемнадцатое. Хосоку двадцать шесть. Он зовёт меня праздновать. А я сижу здесь, пью виски один и думаю о парне, который послал меня почти на три буквы». — И вот ещё что, — голос Хосока стал чуть тише, почти заговорщицким. — Ты можешь пригласить того официанта. Чонгук открыл глаза. Резко. Будто услышал что-то запретное, опасное, то, о чём нельзя говорить вслух. Он сел прямо, взял телефон, поднёс к уху — хотя можно было не подносить, он всё равно был на громкой. — Какого? — спросил он. Голос был ровным, но внутри всё оборвалось. — Ну студента, — Хосок говорил так, будто это было очевидно. — Не делай вид, что не понимаешь, о ком я говорю. Чонгук сжал челюсть. Пальцы на бокале побелели. — Зачем мне его приглашать? — спросил он. — Я подумал, что вы ладите… — Хосок сделал паузу. — Хотя нет. Я так не подумал. Ты со всеми плохо ладишь. Но он симпатичный, а мне красивые люди нравятся. Как его зовут? Чонгук молчал. Долго. Слишком долго. — Тэхен, — сказал он наконец. Имя прозвучало тихо, почти нежно. Он тут же одёрнул себя — сжал челюсть сильнее, сделал глоток виски, чтобы заглушить этот тон. — Ну ты скажи своему Тэхену, что я его приглашаю, — жизнерадостно произнёс Хосок. «Своему Тэхену.» Чонгук скривился. Словосочетание было нелепым. Неправильным. «Свой» — это то, чем владеют. А Тэхен не принадлежал ему. Тэхен никому не принадлежал. Он был сам по себе — гордый, колючий, независимый. И это сводило с ума. — Так скажешь или нет? — спросил Хосок, не дождавшись ответа. — Я не вижу смысла его приглашать, — ответил Чонгук. — Вы даже не знакомы. — К тебе же нашёл подход, — парировал Хосок. — К нам найдёт тем более. «Нашёл подход». Ещё одно нелепое словосочетание. Какой подход? Что за подход? Просто этот парень не боялся его — и всё. Просто смотрел в глаза, когда другие отводили. Просто говорил правду, когда другие лгали. Просто был собой. И это зацепило. — Я подумаю, — сказал Чонгук. — Вот и отлично, — голос Хосока снова стал весёлым. — В семь будем у тебя. Люблю, обнимаю, целую. Ой, без последнего. Короче, увидимся. Хосок скинул звонок. Чонгук убрал телефон на стол, откинулся в кресле и закрыл глаза. Тишина вернулась. Он сделал глоток виски — последний, потому что бокал опустел. Янтарные капли стекали по стенкам, оставляя тяжёлые следы. Чонгук смотрел на них, на своё отражение в стекле — бледное, усталое, чужое. «Своему Тэхену», — застряло в голове. — Нелепость, — сказал он вслух. Но уголки его губ чуть заметно поднялись. Ухмылка. Горькая, невесёлая, но ухмылка. Он встал, прошёл к окну. Сеул спал — миллионы огней, миллионы жизней. Где-то там, в тесной квартире на пятом этаже, спал парень в белой футболке. Спал на скрипучем диване, укрывшись старым пледом. И не знал, что завтра его могут пригласить на день рождения к человеку, который лучший друг «говнюка». Чонгук взял телефон. Открыл чат с Тэхеном — да, он нашёл его номер. Ещё несколько дней назад. Через знакомых, через ректора, через какие-то связи. Просто чтобы иметь. Просто на всякий случай. Он смотрел на экран. Пальцы зависли над клавиатурой. Написать? Не написать? Чонгук убрал телефон в карман. Написал. Чонгук: Завтра у моего друга день рождения. Он просил передать, что приглашает тебя. В семь вечера. Пришлю адрес. Отправил. И сразу пожалел. Он смотрел на экран, на галочку, которая означала «доставлено». Потом на «прочитано» — пришло через минуту. Тэхен не спал. Читал. Думал. Ответ пришёл не сразу. «Тэхен: У вашего друга? Мы не знакомы. Чонгук: Он хочет познакомиться. Говорит, что ты красивый. Тэхен: Это шутка? Чонгук: Хосок не шутит про внешность. Он вообще редко шутит про что-то серьёзное. Только если ему не страшно. Тэхен: А ему должно быть страшно? Чонгук: Ему не страшно ничего. Он мой друг. Тэхен: И поэтому вы меня приглашаете? Потому что ваш друг сказал?» Чонгук смотрел на экран. Пальцы застыли. Что ответить? Сказать правду? Что он сам хотел бы увидеть Тэхена завтра? Что этот вечер без него будет пустым — даже с друзьями, даже с едой, даже с виски? Он написал: «Чонгук: Да. Потому что он сказал. Тэхен: Ладно. Во сколько? Чонгук: В семь. Я пришлю адрес. Тэхен: Хорошо. Чонгук: Спокойной ночи. Он убрал телефон, прошёл в спальню, лёг на кровать. Потолок был белым и пустым. Тишина гудела. Чонгук закрыл глаза и улыбнулся. Улыбка была детской, почти счастливой. Той самой, которую он прятал годами. Он не знал, зачем пригласил Тэхена. Не знал, что скажет ему завтра. Не знал, как отреагируют Хосок и Чимин. Знал только одно: завтрашний вечер перестал быть «одним из нелюбимых дней». Потому что там будет он. Парень, который не боится. Который назвал его «говнюком». Который играет на пианино и пьёт зелёный чай по утрам. Который стал для него… чем-то. Чем-то важным. Чем-то, чего он не мог объяснить. Чонгук повернулся на бок, закрыл глаза и уснул быстрее, чем ожидал. И ему снилось пианино. И чьи-то тонкие пальцы. И чёрный дракон, который превращался в милого дракончика.

***

Тэхен тоже уснул почти сразу после этих сообщений. Но сначала — долго смотрел в потолок, держа телефон в руке, перечитывая диалог с Чонгуком. Свет от экрана падал на его лицо, делая его ещё бледнее, ещё усталее. Глаза бегали по строчкам — с начала, с конца, с середины. «Завтра у моего друга день рождения. Он просил передать, что приглашает тебя. В семь вечера. Пришлю адрес.» Тэхен перечитал это сообщение раз пять. Потом следующие. «У вашего друга? Мы не знакомы.» «Он хочет познакомиться. Говорит, что ты красивый.» Он поморщился. Красивый. Опять это слово. Сколько раз он слышал его за свою жизнь? Тысячу? Две? Красивый — значит, удобный. Красивый — значит, на тебя смотрят. Красивый — значит, ты не имеешь права быть уставшим, злым, грубым, потому что ты должен радовать глаз. А какой именно друг? Тот яркий? Или спокойный, в очках? Тэхен вспомнил их: один — улыбчивый, с открытым лицом и громким голосом, второй — молчаливый, с проницательным взглядом. Кто из них Хосок? Кажется, улыбчивого звали Хосоком. Точно. Чимин — тот, что в очках, который смотрел на Чонгука с какой-то особенной, почти родной тревогой. Странно. Нелепо. Непонятно. Тэхен отложил телефон, повернулся на спину, уставился в тёмный потолок. На кухне тихо капала вода из крана — Юнги забыл закрыть потуже. Где-то за стеной лаяла собака. Обычные ночные звуки, которые обычно убаюкивали. Сегодня они не убаюкивали. Откуда у Чонгука его номер? Тэхен задумался об этом серьёзно. Они никогда не обменивались контактами. В кафе Тэхен не давал ему визитку — у него их вообще не было. В училище Чонгук не мог взять номер из базы данных — это было бы нарушением закона о персональных данных. Хотя… Чонгук — это Чонгук. Для него закон, наверное, не писан. Он мог попросить у ректора. Или у кого-то из преподавателей. Или просто найти через знакомых. Тэхену стало не по себе. Не от того, что у Чонгука есть его номер — а от того, что тот воспользовался им не для угроз, не для шантажа, а для того, чтобы пригласить на день рождения друга. Странный человек. Чем занимается этот его друг? Какие у него привычки? Тэхен понял, что не знает о друзьях Чонгука ничего — только то, что они вместе завтракали в кафе и что один из них любит блинчики. Нужен подарок. Тэхен сел на диване, включил ночник — маленькую лампу на тумбочке, которую Юнги купил на распродаже. Свет был тусклым, жёлтым, он падал на стопку нот, на чашку с недопитым чаем, на старенькие часы, которые отставали на десять минут. Что дарить человеку, у которого, наверное, есть всё? Деньги? Тэхену нечем. Вещь? Какую? Сувенир? Бутылку вина? Он не знал вкусов его друзей, не знал, пьёт ли тот алкоголь, не знал, любит ли сладкое, коллекционирует ли что-то. Может, он вообще не такой, как Чонгук? Может, он простой, душевный, и ему будет приятен даже маленький знак внимания? Тэхен вспомнил, как его друзья улыбалсь в кафе — широко, искренне, как будто радовались каждому новому дню. Такие люди обычно не ждут дорогих подарков. Им важнее внимание. Но что можно сделать своими руками? Тэхен не умел печь — у него не было ни времени, ни ингредиентов. Не умел рисовать — только ноты. Не умел делать открытки — в детстве он их ненавидел. Он мог бы сыграть на пианино. Но разве это подарок? И где? У Чонгука дома есть пианино? Вряд ли. В таких домах наверное, всё из стекла и бетона, а не из дерева и струн. Тэхен вздохнул, провёл рукой по лицу. — Что за наказание, — прошептал он. Лёг обратно, накрылся пледом с головой. Глаза закрылись, но мысли не уходили. А вдруг Чонгук передумает? А вдруг это всё было шуткой? А вдруг завтра никто не откроет дверь, и он будет стоять один на пороге чужого дома, в незнакомом районе, с пустыми руками, и чувствовать себя дураком? Тэхен сжал край пледа. — Перестань, — сказал он себе. — Ты не обязан ему нравиться. Ты не обязан производить впечатление. Просто… будь собой. Но быть собой было страшно. Потому что «собой» означало быть геем. А Чонгук ненавидел геев. И Тэхен не знал, что хуже — если Чонгук узнает или если не узнает никогда. Он думал об этом, пока не провалился в сон — тяжёлый, без сновидений, но с каким-то смутным, далёким ощущением тепла. Будто кто-то накрыл его одеялом, которого не было. Будто кто-то сказал: «Всё будет хорошо». А в соседней комнате, за ширмой с цаплями, Юнги не спал. Он слушал, как Тэхен ворочается, как вздыхает, как иногда тихо произносит «чёрт» или «блин». И не спрашивал. Потому что знал — если Тэхен захочет рассказать, расскажет сам. И потому что боялся услышать то, что не захочет знать. Утро будет тяжёлым. Тэхен проснётся, будет пить чай, думать, что надеть, что взять с собой, как добраться до адреса, который Чонгук пришлёт утром. И будет волноваться. Как перед экзаменом. Как перед конкурсом. Как перед первым поцелуем, которого у него никогда не было. Но это будет утро. А пока — ночь. Тишина. И два человека, которые не могут уснуть, думая друг о друге.