Черепахи: философия Уайльда

Кондиционер в номере отеля «Копакабана Палас» выл со звуком заходящего на посадку бомбардировщика времен Второй мировой, но со своей основной задачей справлялся паршиво. Воздух в комнате оставался плотным, липким и слегка отдавал дорогим туалетным мылом. Нико сидел за массивным столом из темного бразильского дерева, уставившись в экран ноутбука, где бесконечные ряды цифр в таблицах Excel пытались убедить его в том, что жизнь имеет смысл. Цифры врали, жизнь все так же не имела смысла, она имела только бюджет, дебиторскую задолженность и логистические издержки. А иногда имела Хюлькенберга по самые гланды. Нико было тридцать восемь, и он занимался тем, что помогал очень богатым людям не стать просто богатыми, реструктурируя их портовые терминалы по всему миру. Это была чистая, хирургическая работа с чужой глупостью и жадностью, за которую ему платили столько, что он мог позволить себе не улыбаться людям, которые ему не нравятся. То есть примерно никому. Современный человек, думал Нико, поправляя дужки очков, которые надевал при чтении, тратит первую половину жизни на то, чтобы заработать язву и капитал, а вторую — на то, чтобы лечить язву в местах, где этот капитал невозможно применить. Рио-де-Жанейро в этом плане был апофеозом абсурда. Город, построенный между джунглями и океаном, казался Нико гигантским недоразумением, затянувшимся праздником. Из окна тринадцатого этажа океан выглядел как кусок мятого синего бархата, на который кто-то высыпал горсть пластикового мусора и мелкой белой гальки. На самом деле галька шевелилась, и это были тысячи тел, распластанных на желтом песке под безжалостным южным солнцем. Вся эта латиноамериканская романтика, с ее вечным карнавалом, нищетой фавел и показным блеском пятизвездочных резерваций для бледнолицых туристов, вызывала у Нико легкую тошноту. Его мозг, воспитанный на строгости протестантской этики и предсказуемости автобанов, отказывался понимать, как страна, где никто не приходит на встречу вовремя, умудряется до сих пор не обанкротиться окончательно. Местные бизнес-партнеры опаздывали на три часа, широко улыбались своими ослепительно белыми зубами, целовали его в обе щеки, обещали «всё сделать завтра» и исчезали в тумане бесконечной кайпириньи. Термин «завтра» в Бразилии имел метафизический характер. Это было не следующее утро, это было бесконечно удаленное пространство-время, аналог буддийской нирваны, куда стремились все дела, чтобы никогда не быть выполненными. Нико закрыл ноутбук. Звук захлопнувшейся крышки прозвучал непозволительно громко в тишине кондиционированного ада. Хватит на сегодня. С этой портовой логистикой в заливе Гуанабара пусть разбираются те, у кого терпения больше, чем седых волос на висках. Он подошел к зеркалу во весь рост, критически осмотрел свое отражение. Высокий, почти под два метра, сухой, с четко очерченными скулами и аккуратной щетиной, в которой солнце уже выжгло первые серебряные нити. На нем были простые льняные шорты и белая футболка. С возрастом чувство искреннего похуизма кристаллизовалось, превратившись в удобную, непробиваемую броню. Большинство человеческих страданий, как любил повторять Нико самому себе в моменты редкого меланхоличного похмелья, происходят от избытка свободного времени и недостатка воображения. Люди придумывают себе драмы, чтобы не замечать, как их тела медленно превращаются в прах под воздействием гравитации и алкоголя. Выйдя из прохладного вестибюля отеля, Нико словно врезался в невидимую стену из влажного тепла, запаха жареных креветок, выхлопных газов и кокосового масла. Он пересек Авенида Атлантика, лавируя между сумасшедшими велосипедистами и старыми «Фольксвагенами», которые дребезжали так, словно собирались рассыпаться на ходу прямо на португальскую мозаику тротуара. Пляж Копакабана встретил его какофонией звуков. Где-то справа надрывался старый магнитофон, изрыгая ритмы самбы, слева кричал продавец обжаренного сыра с портативной жаровней, а прямо перед ним шумел океан — огромный, равнодушный и грязноватый у берега из-за поднятого волнами песка. Нико арендовал у предприимчивого мулата шезлонг за безумные тридцать реалов, прекрасно понимая, что его наебали как последнего лоха, но спорить на португальском, используя три известных ему слова, было выше его достоинства. Он расположился чуть в стороне от основной массы отдыхающих, ближе к волейбольным сеткам, где местная молодежь крутила свои бесконечные, непонятные европейцу пляжные кульбиты. Нико лег, вытянув длинные мускулистые ноги, и надел солнцезащитные очки с поляризационными линзами. Мир вокруг сразу приобрел приятный янтарный оттенок, сделав нищету чуть менее заметной, а загар окружающих — более бронзовым. Мировоззрение Хюлькенберга зиждилось на одной простой истине: мир устроен плохо, но менять его — занятие для идиотов и комсомольцев. Единственное, что может сделать разумный человек, это устроиться в этом хаосе с максимальным комфортом и минимальным количеством социальных контактов. Отношения с женщинами у него давно перешли в разряд краткосрочных контрактов с четко прописанными условиями и взаимными обязательствами, без этой всей романтической чуши, которая только портит цвет лица и отнимает время от сна. Друзья? Друзья — это люди, которые знают о тебе слишком много, чтобы ты мог чувствовать себя в безопасности. У Нико были коллеги, были партнеры, были знакомые по гольф-клубу в Монако, но по-настоящему близко к себе он не подпускал никого уже лет десять. Так было проще. Солнце припекало сильнее. Кожа на плечах начала подозрительно покалывать, напоминая о том, что немецкий пигмент не предназначен для экваториальных экспериментов. Нико закрыл глаза, слушая мерный гул толпы, крики чаек и шлепки мяча о сухой песок где-то неподалеку. Этот шлепающий звук действовал гипнотически. Раз. Два. Три. Короткий свист. Крик на португальском. Снова шлепок. Взрыв боли в районе правого ребра был настолько неожиданным, что Нико сначала подумал, что в него выстрелили из какого-нибудь фавельного обреза. Тяжелый, мокрый и облепленный крупным песком кожаный мяч для футволея врезался ему точно под мышку, выбив из легких воздух с глухим, совершенно не респектабельным звуком «кххх». Шезлонг жалобно скрипнул под его весом. Очки слетели с носа, зарывшись в песок. — Твою мать, — прохрипел Нико по-немецки, садясь и хватаясь за бок. В глазах на секунду поплыли серые круги. Не успел он обрести способность нормально дышать, как над ним выросла фигура. Парень. Молодой, лет двадцати-двадцати двух, не больше. Из тех, кого в путеводителях называют «типичными представителями кариока», а в криминальной хронике — «подозреваемыми». На нем не было ничего, кроме микроскопических плавок, которые в Бразилии почему-то считаются нормальной мужской одеждой, и толстого слоя загара, смешанного с потом и песком. Волосы, темные, кудрявые, мокрые от пота, стояли дыбом. Парень дышал тяжело, его грудная клетка ходила ходуном, а в карих глазах прыгали черти абсолютного, незамутненного цивилизацией веселья. — Извини, амиго! — Парень заговорил по-английски с сильным, тягучим бразильским акцентом, от которого слова казались мягкими. Он широко улыбнулся, демонстрируя идеальные зубы. — Я не хотел. Сильный ветер, понимаешь? Нико посмотрел на него снизу вверх. С высоты своего опыта, возраста и банковского счета Хюлькенберг должен был уничтожить этого недоноска одним взглядом, вызвать полицию, администрацию пляжа или, на худой конец, просто послать его на хер с чисто вежливой прямотой. Но бок всё еще саднило, а песок, прилетевший вместе с мячом, неприятно чесался на шее. — Ветер? — Нико перешел на английский, его голос прозвучал сухо и скрипуче. — Парень, если это ветер, то у вас тут торнадо. И я тебе не амиго. Бразилец ничуть не смутился. Он наклонился, поднял мяч, ловко крутанул его на одном пальце, словно это был не грязный кусок кожи, а баскетбольный трофей, и присел на корточки рядом с шезлонгом Нико. От него пахло морем, дешевым кокосовым лосьоном и той дикой, бьющей через край жизненной энергией, которую Нико искренне презирал, потому что сам давно ее лишился. — Да ладно тебе, не ворчи, — парень протянул руку, свободную от мяча. — Я Габриэль. Габи. Ты в порядке? Ребра целы? Ты просто такой бледный, я испугался, что убил туриста. Нико посмотрел на протянутую ладонь, покрытую песчинками. В любой другой день он бы проигнорировал этот жест. Но что-то в лице этого Габи, возможно, полное отсутствие страха перед угрюмым белым великаном или эта идиотская, обезоруживающая улыбка, заставило его изменить своим правилам. Нико протянул руку и коротко, по-деловому пожал ладонь парня. — Нико, — представился он. — И я не турист. Я здесь работаю. Габи прищурился, оглядывая Нико с ног до головы, задержав взгляд на его дорогих часах, которые тот опрометчиво забыл снять перед выходом на пляж. — Работаешь? На пляже? — Габи рассмеялся, и этот смех был таким естественным, что Нико против воли почувствовал, как уголки его собственных губ дрогнули. — Чувак, никто не работает на Копакабане. Здесь люди либо загорают, либо воруют, либо играют в футбол. Ты из каких будешь? Для вора ты слишком заметный. Для футболиста слишком старый. Значит, загораешь. Но у тебя такое лицо, будто у тебя только что отобрали все твои миллионы. — У меня их трудно отобрать, — сухо отрезал Нико, обретая привычную уверенность. Он нащупал в песке свои очки, сдул с них песчинки и водрузил обратно на нос. Мир снова стал янтарным. — И я не старый. Мне тридцать восемь. — О-о, тридцать восемь! — Габи театрально схватился за сердце, чуть не выронив мяч. — Почти дедушка. Моему отцу сорок два, и он уже не может пробежать за мячом больше десяти метров без одышки. Но ты выглядишь... крепким. Для дедушки. Нико почувствовал, как внутри него просыпается спортивный азарт, который он обычно глушил на скучных заседаниях советов директоров. Этот пацан откровенно издевался над ним, но делал это так изящно и легко, что это не вызывало агрессии. — Слушай, Габриэль, — Нико приподнялся на локтях, глядя на парня сверху вниз, несмотря на то, что тот сидел на корточках. — Твой отец, возможно, и не может бегать, но я могу закопать тебя в этот песок вместе с твоим мячом, если ты еще раз назовешь меня дедушкой. И поверь мне, у меня хватит на это сил. Габи восторженно округлил глаза, в которых отражалось солнце. — О, немецкий гнев! Я слышал об этом в кино. «Яволь, герр комендант!» — Он шутливо приставил ладонь к виску, изображая воинское приветствие. — Ладно, ладно, не кипятись. Я просто пошутил. Хочешь кокосовую воду? Мой кузен держит палатку вон там, за третьей сеткой. Самая холодная вода на побережье, клянусь мамой. В качестве компенсации за моральный ущерб и синяк на твоем боку. Нико хотел отказаться. Его ждал недописанный отчет по модернизации портовых кранов Сантоса, его ждал ужин с унылым немецким консулом, который наверняка будет жаловаться на местную бюрократию, его ждала предсказуемая, чистая и дорогая жизнь. Но солнце пекло немилосердно, бок действительно горел, а перспектива возвращаться в номер с воющим кондиционером казалась сейчас самым унылым сценарием из всех возможных. — Кокосовая вода? — переспросил Нико, делая вид, что усиленно размышляет над предложением, цена которому была три копейки в базарный день. — Надеюсь, туда не подмешана ваша сивуха? Мне еще нужно соображать сегодня вечером. — Обижаешь! — Габи поднялся на ноги, легко и грациозно, словно в его суставах не было костей. Он подбросил мяч ногой, поймал его на шею, покатал между лопатками и снова скинул в руки. — Чистый продукт природы. Никакой химии. Твои старые почки скажут мне спасибо. Ну так что, идешь? Нико вздохнул, этот вздох был полон напускного страдания, но внутри него впервые за долгое время зашевелилось что-то похожее на простое, глупое любопытство. Он поднялся с шезлонга, стряхнул песок с коленей. Рядом с подтянутым, гибким Габи он казался монументальным сооружением из другой эпохи, слишком белым, правильным и сложным. — Веди, — буркнул Нико. — Но если это развод на деньги, учти: у меня отличные юристы во Франкфурте. Габи снова расхохотался, повернулся спиной и пошел в сторону синей палатки, утопающей в мареве горячего воздуха. Его походка была расслабленной, бедра покачивались в такт какому-то внутреннему ритму, а песок летел из-под его босых ног прямо на полотенца возмущенных туристов. Нико шел следом, чувствуя, как горячий песок обжигает ступни, и впервые за всю командировку поймал себя на мысли, что ему абсолютно не хочется смотреть на часы. Синяя палатка с гордым названием «Oasis de Copacabana» пахла гниющими фруктами, ржавым железом и старым льдом, который таял в пластиковых ваннах, превращаясь в мутную жижу. За стойкой стоял огромный, как портовый буксир, мулат с обрубком левого уха, тот самый кузен, о котором Габи говорил с таким почтением. Мулат даже не взглянул на Нико, он просто взял массивный, покрытый зазубринами мачете, тремя короткими, пугающе точными ударами снес верхушку зеленого кокоса, воткнул туда ядовито-розовую пластиковую трубочку и швырнул плод на липкую стойку. Мякоть кокоса была белой и скользкой, как внутренность какого-то морского гада. Габи подхватил оба кокоса, передал один Нико и увлеченно плюхнулся на пластиковый стул, который под его весом жалобно треснул, но устоял. Нико присел рядом на край аналогичного стула, чувствуя себя Гулливером в стране лилипутов, у которого к тому же жутко чесался правый бок от удара мячом. — Пей, дедуля, — Габи припал к трубочке, шумно втягивая жидкость. На его шее задвигался кадык, мелкие капли пота бежали от виска к ключице, теряясь в вырезе футболки. Нико покрутил холодный плод в руках. В Европе все было стерильным. Вода продавалась в стекле, на этикетке писали количество кальция и натрия, а если на бутылке была хоть одна песчинка, администратор ресторана увольнял официанта. Здесь вода была внутри волосатой зеленой херни, которую только что обрубили ржавым топором. Он сделал глоток. Вода оказалась прохладной, чуть сладковатой, со странным металлическим привкусом земли и соли. — Ну как? — Габи оторвался от своей порции, его верхняя губа была влажной. Он сидел слишком близко. В Германии такое расстояние между мужчинами считается либо объявлением войны, либо началом гей-прайда. Габи просто не знал, что у людей бывают границы, поэтому его колено, мокрое и в песке, бесцеремонно уперлось в бедро Нико. — Скажи же, пиздато? Твой босс во Франкфурте платит тебе миллионы, но хрен он тебе купит такой кокос. — Мой босс во Франкфурте — это я сам, — сухо заметил Нико, но колено убирать не стал. Было слишком лениво. Солнце плавило мозги, превращая мысли в тягучий сироп. — И вода нормальная. Излишне сладкая, но пить можно. Хотя я бы предпочел нормальный эспрессо. — Эспрессо! — Габи всплеснул руками, и несколько капель из его кокоса брызнули Нико на колено. Парень тут же потянулся и совершенно естественно, ладонью, размазал эти капли по коже Хюлькенберга. Рука у него была горячей и шершавой. — Вы, европейцы, просто мазохисты. Жара тридцать пять градусов, а ты хочешь пить горячую черную хуйню. Зачем? Чтобы сердце стучало быстрее? Так я могу сделать, чтобы оно стучало быстрее, и без кофе. Габи подмигнул. Это было сделано настолько в лоб, настолько беззастенчиво, что Нико на секунду завис. В мире бизнеса флирт был сложной шахматной партией с кучей условностей, скрытых намеков и потенциальных судебных исков за харассмент. Здесь этот пацан, который, кажется, даже шорты носил через раз, просто смотрел на него своими огромными карими глазами и откровенно набивался в компанию. — Ты всегда такой болтливый, Габриэль? — Нико откинулся на спинку стула, которая угрожающе прогнулась. — Я просто дружелюбный, — Габи придвинулся еще ближе, его плечо коснулось плеча Нико. От него пахло солнцем и той неудержимой, чистой молодостью, которую невозможно купить ни за какие деньги, даже если у тебя портовые терминалы по всему атлантическому побережью. — И мне скучно. Мои друзья ушли пить пиво, а я не хочу пить пиво, я хочу общаться. Ты интересный, ты выглядишь так, будто прилетел с другой планеты. У вас там, в Германии, все такие... большие и сердитые? — Только те, у кого есть мозги, — ответил Нико. Он поймал себя на том, что разглядывает профиль парня. У Габи был короткий, чуть курносый нос, пухлые губы и упрямый подбородок. — Мозги, знаешь ли, добавляют веса. И заставляют хмуриться. Когда ты понимаешь, как устроен этот мир, у тебя пропадает желание постоянно улыбаться, как дебил. — Ой, блять, началось, — Габи покачал головой, и его кудряшки забавно качнулись. Он снова коснулся руки Нико, на этот раз повыше локтя, сжав пальцами его бицепс. — Ты на себя посмотри. Бледный весь, почти как труп. Нико хмыкнул. Абсурдность происходящего достигла той точки, когда протестовать становится глупо, и единственное, что остается — это получать удовольствие от процесса. Его трогает полуголый бразильский твинк на глазах у половины Рио, его бок синеет от удара мячом, его отчет лежит недописанным, а он сидит и пьет воду из деревянного яйца. — Моя бледность — это признак расовой чистоты и аристократизма, — лениво отозвался Нико, позволяя своим пальцам слегка коснуться запястья Габи, которое все еще лежало на его предплечье. Кожа парня была влажной от пота. — А твоя гиперактивность — это, скорее всего, недостаток воспитания и избыток сахара в крови. Чем ты вообще занимаешься, Габи? Кроме того, что калечишь мирных немецких граждан на пляже? — Я учусь, — Габи гордо выпятил грудь, отчего его плавки, казалось, стали еще меньше. — На океанографа. Буду спасать черепах и изучать течения. Ну, или просто кататься на доске за счет государства, если повезет с грантом. А пока я подрабатываю в прокате серфов и играю в футволей. Это искусство. Нико аккуратно убрал руку Габи со своего плеча, но сделал это медленно, почти нежно, зафиксировав его пальцы в своей ладони на долю секунды дольше, чем требовала вежливость. — Твое искусство дорого мне обойдется. Если завтра я не смогу повернуться на встрече с министром транспорта, я отправлю тебе счет за лечение. — О-о, министр транспорта! — Габи заерзал на стуле, его глаза заблестели еще ярче. Он наклонился к самому уху Нико, так что тот почувствовал горячее дыхание. — Скажи мне еще эти скучные взрослые слова. Они меня так заводят. «Министр», «терминал», «инфляция»... М-м-м, продолжай, большой немецкий папочка. Нико не выдержал и коротко рассмеялся. — Ты невыносим, — сказал Нико, глядя парню прямо в глаза. В них не было стыда, вообще, только чистая, концентрированная наглость, замешанная на гормонах и морском воздухе. — В Германии за такие шутки тебя бы заставили пройти курс психологической коррекции. — Но мы не в Германии, — тихо, уже без прежнего шутовства произнес Габи. Он перестал улыбаться, и его лицо вдруг приобрело совершенно иное, взрослое и пугающе хищное выражение. Он смотрел на губы Нико. — Мы в Рио. Здесь другие правила. Здесь если тебе кто-то нравится, ты просто берешь его за руку и ведешь смотреть на закат. Атмосфера изменилась. Шум океана словно отодвинулся на задний план, крики продавцов кукурузы стали глухими, как сквозь вату. Нико чувствовал, как внутри него, где-то под слоями немецкой дисциплины и многолетнего цинизма, начинает трескаться лед. Оскар Уайльд как-то писал, что единственный способ избавиться от искушения — поддаться ему. Нико всегда считал это красивой глупостью для слабовольных поэтов, но сейчас, глядя на мокрые кудри Габи и чувствуя тепло, исходящее от его тела, он подумал, что старый ирландский извращенец был прав. — У меня много времени, Габи, — медленно произнес Нико, и его голос опустился на октаву ниже. — Весь отпуск. Точнее, все те часы, которые я смогу украсть у своих портовых кранов. Но закат еще не скоро. Что ты предлагаешь делать до этого времени? Продолжать пить эту сомнительную жидкость? Габи улыбнулся. Он понял, что рыба заглотнула крючок. Этот огромный, холодный европеец с миллионами в карманах начал таять. — Жидкость не сомнительная, кузен Баияно за нее жизнь отдаст, — Габи поднялся со своего трещащего стула, потянув Нико за руку. На этот раз Нико поднялся послушно, без ворчания. — Пойдем. Я покажу тебе место, где делают лучшую кайпиринью на Копакабане. От которой ноги становятся ватными, а голова лёгкой. — Я же сказал, мне нужно соображать вечером, — напомнил Нико, хотя сам уже мысленно отправлял немецкого консула с его бюрократией в самые глубокие фавелы города. — Вечер наступит еще не скоро, герр Хюлькенберг, — Габи переплел свои пальцы с пальцами Нико. Рука у парня была мокрой. — Пойдем. Тебе полезно разучиться соображать хотя бы на пару часов. Это продлевает жизнь. Я читал об этом в каком-то журнале. Нико посмотрел на их соединенные руки. Это выглядело дико. Белая, ухоженная рука тридцативосьмилетнего бизнесмена и смуглая, исцарапанная рука юного пляжного бездельника. — Ладно, — сказал Нико, делая шаг вслед за парнем из прохладной тени палатки обратно под убойное бразильское солнце. — Веди к своей кайпиринье. Габи обернулся, его глаза сияли абсолютным, сумасшедшим счастьем, которое невозможно было сымитировать. Они пошли по раскаленному песку, оставляя позади волейбольные сетки, воющих чаек и весь тот упорядоченный, предсказуемый мир, который Нико так долго и тщательно строил вокруг себя. Воздух дрожал от жары, океан шумел, как огромный зверь, а впереди была долгая, липкая и совершенно безумная бразильская линия горизонта. *** Семь дней пролетели так, как закрывается прочитанная взахлеб книга: ты перелистываешь последнюю страницу и вдруг обнаруживаешь вокруг глухую полночь. Позже, уже в полумраке самолетного салона, Нико пытался восстановить эту неделю шаг за шагом, но память упрямо отказывалась выстраиваться в хронологическую прямую. Воспоминания рассыпались. Вот они стоят у парапета в Санта-Тереза, прихлебывая безвкусное дешевое пойло из пластиковых стаканов, а внизу, в сизой дымке, раскинулся огромный, безумный, распахнутый настежь город. Вот Габи на рыбном рынке экспрессивно, помогая себе всей шириной ладоней, спорит с местным торговцем, переходит на полуматерные интонации, а после оборачивается к Нико с обезоруживающей улыбкой: «Говорит, мурена сегодня свежайшая». А вот они в полупустом кинотеатре на бразильской драме; Нико не понимает ни слова, и Габи горячо шепчет ему на ухо собственный, весьма вольный перевод, где экранный злодей через слово оказывается «редким мерзавцем» и обещает устроить всем проблемы. Рио-де-Жанейро — этот грандиозный, абсурдный, вечный карнавал, который в первые часы вызывал у Нико едва ли не физическое отторжение, под конец перестал казаться враждебным. Город не изменился, не стал чище или лучше. Пробки все так же намертво сковывали проспекты, бюрократия дышала в спину, а латиноамериканские партнеры продолжали трактовать слово «завтра» как абстрактную философскую категорию. Но Нико просто перестал сопротивляться. Он шел за Габи по раскаленному асфальту, слушал его нескончаемую, легкую болтовню и ловил себя на странном ощущении: глубоко в груди, под привычной сдержанностью, что-то медленно оттаивало. Чувство было не из приятных, так отходят на сильном морозе замерзшие пальцы: сначала больно, покалывает и саднит, но именно через эту боль возвращается способность осязать мир. Отчет по модернизации портовых кранов Сантоса так и остался лежать в ноутбуке нераспечатанным. Нико звонил в европейский офис раз в сутки, говорил сухо и исключительно по делу. Его секретарша по ту сторону океанского провала в шесть тысяч километров была слишком умна, чтобы подать вид, будто удивлена: ее шеф, всегда требовавший поминутных докладов, впервые за четыре года закруглял разговор за пять минут. Немецкий консул, запутавшийся в собственных дипломатических протоколах, получил вежливую записку об отмене ужина и больше не докучал. А у Габи все еще полностью отсутствовало понимание личных границ. Не то чтобы он нарушал их намеренно, просто в его картине мира этой черты не существовало. Он мог посреди фразы уронить голову Нико на плечо, потому что держать спину прямо ему внезапно надоело. Мог без предупреждения перехватить его ладонь на пешеходном переходе, потому что поток машин казался слишком плотным. Мог застыть посреди набережной, прервать увлеченный монолог об океанических течениях и просто поправить Нико съехавшие на переносицу очки. Первое время Нико, воспитанный в строгой северной культуре телесной автономии, инстинктивно каменел от каждого такого прикосновения. А на третий день поймал себя на том, что сам, без всяких мыслей, мягко кладет ладонь на лопатки Габи, когда они останавливаются посмотреть на прибой. Это открытие слегка его озадачило, но он запретил себе рефлексировать. Самоанализ — роскошь для выходных, а у него не было выходных уже очень давно. Вечера растворялись в безымянных барах на крышах, на щербатых ступенях старых церквей с облупившейся лазурью. Габи обладал талантом находить места, не отмеченные ни в одном путеводителе. Путеводители ведь пишут те, кто боится заблудиться, а Габи не боялся потеряться в принципе. Как-то они три часа плутали в трущобах между скалой и автострадой: Габи божился, что помнит дорогу к кабаку, где его двоюродный дядя когда-то сорвал приличный куш в домино. Тот бар они так и не нашли, но забрели в другой. Пожилой бразилец за соседним столом полчаса изливал им душу на португальском, а Габи лениво переводил каждую третью фразу, уверяя, что все остальное неважно. Нико вернулся в отель под утро, внезапно осознав, что не помнит, когда в последний раз так искренне и много смеялся. Последний день начался вкрадчиво. Нико проснулся в шесть утра по многолетней привычке, четверть часа изучал взглядом потолок, слушая, как кондиционер постепенно снижает обороты, переходя на шепот. Встал, оделся, собрал чемодан. Все движения были отточены до автоматизма: рубашки к рубашкам, документы в верхнее отделение, провода и зарядные устройства в отдельный несессер. Этот ритуал он повторял в сотнях отелей по всему миру последние двадцать лет. Но сегодня руки двигались словно в замедленной съемке. Застегнув молнию, он приставил чемодан к косяку и сел на край постели. До рейса оставалось почти пятнадцать часов. Целая вечность. Целый день. Габи пришел в половине девятого. Три коротких, отчетливых удара в дверь — его личный неизменный почерк. Он стоял на пороге в помятых льняных шортах и выцветшей майке. Кудри на голове жили своей хаотичной жизнью; судя по всему, спал он от силы часа четыре. В руках Габи сжимал два картонных стакана с кофе и бумажный пакет, насквозь пропитавшийся маслом от свежих пастеизу. — Доброе утро, Нико, — улыбнулся Габи. — Уже на чемоданах? — Еще на рассвете, — Нико отступил, приглашая его войти. Габи сделал шаг внутрь, бросил взгляд на сиротливо стоящий у двери багаж и на секунду притих. Его вечно насмешливое лицо вдруг изменилось, подернулось какой-то тихой, глубокой осознанностью. Но мгновение прошло, он тряхнул головой и протянул Нико остывающий стакан. — Пойдем. Нечего тут сидеть. Они ушли на побережье. Габи миновал шумную Копакабану с ее пестрой толпой, криками торговцев и навязчивым запахом жареной кукурузы. Он увел Нико дальше, в сторону оттуда, где береговая линия сужалась, петляя между обветшалыми рыбацкими эллингами и поржавевшими остовами лодок. Там, на плоских, нагретых полуденным солнцем камнях, они устроились у самой воды. Океан в этом месте не грохотал, а накатывал тяжелыми, ленивыми валами, отступая с протяжным пенистым вздохом. Габи стянул майку, свернул ее валиком под голову и растянулся на скале, зажмурившись от яркого света. Нико сел рядом, обхватив руками длинные колени, и уставился на горизонт. Смартфон в кармане брюк молчал. В Германии сейчас разгар рабочего дня, но его исполнительная ассистентка, очевидно, все поняла без слов, шеф недоступен по причинам, не терпящим вмешательства. — Расскажи мне про черепах, — негромко попросил Нико. Фраза сорвалась с губ прежде, чем он успел ее обдумать. Габи даже не открыл глаз, лишь уголок его губ дрогнул в улыбке. — Серьезно? — Серьезно. Расскажи. Габи рассказывал о морских черепахах логгерхедах, о том, как они неизменно возвращаются откладывать яйца на те самые пляжи, где когда-то сами выбрались из песка. Говорил об их удивительной навигации по магнитному полю Земли, о способности пересечь Атлантику и спустя двадцать лет безошибочно отыскать нужный клочок суши. В его словах не было академической сухости; он то и дело перебивал сам себя живыми ремарками: «Эту штуку мне рассказал один старый профессор, который сам чертовски похож на черепаху», или «Мы как-то караулили их ночью». Нико слушал. Впервые за долгие годы он действительно просто слушал, не прокручивая в уме рабочие графики, сметы и планы встреч. Солнце поднималось к зениту, гранит под ладонями становился горячим, легкий бриз покрывал воду мелкой рябью. В какой-то момент Габи замолчал. В наступившей тишине слышался только мерный плеск воды. Габи шевельнулся, приподнялся на локте и совершенно естественно переложил голову Нико на бедро, без лишних вопросов, словно это было единственно верным продолжением их разговора. Нико посмотрел на него сверху вниз. Тот сощурился, глядя в пронзительно-синее небо. — Во сколько вылет? — спросил Габи. — В одиннадцать вечера. — Значит, у нас еще уйма времени. — Уйма. Нико не пошевелился. Он поднял руку и, поддавшись какому-то необъяснимому порыву, осторожно убрал влажную от пота кудрявую прядь с чужого лба. Волосы Габи пахли солью и солнцем. Габи никак не отреагировал на этот жест, лишь плотнее прикрыл веки. Они провели так около часа. Нико — человек, не мысливший своей жизни без полезного действия, вечно просчитывающий риски, просто сидел на раскаленном камне и слушал океан. Внутри него воцарился тот редкий, почти забытый покой, который невозможно купить, спланировать или внести в расписание. Это была живая тишина, та, что рождается, когда слова больше не нужны, потому что рядом находится правильный человек. Позже они вернулись в лабиринт городских улиц. Бродили без маршрута. На каком-то развале Габи с невероятным азартом ввязался в торг за копеечный плетеный браслет, с треском проиграл его, переплатил втрое и с победным видом застегнул ремешок на своем запястье. Обедали они в крошечной забегаловке размером со спичечный коробок, где заправляла дородная темнокожая женщина почтенных лет. Она называла Нико не иначе как «meu amor» и подкладывала ему в тарелку рис. Габи без умолку шутил с ней, и хозяйка раскатисто хохотала, кокетливо прикрывая рот ладонью. Нико поймал себя на мысли, что хотел бы перевести эти фразы, но тут же решил: пусть все останется как есть. Когда они снова вышли к набережной, солнце уже медленно клонилось к закату, словно специально растягивая минуты. Торговцы сворачивали палатки. Небо над океаном окрасилось в такой неправдоподобный, пронзительно-оранжевый цвет, который на туристических открытках кажется дешевой ретушью, а вживую заставляет замереть и молча смотреть. Габи стоял, привалившись спиной к бетонному парапету, но смотрел не на заходящее солнце, а на Нико. Тот замечал этот пристальный взгляд боковым зрением, но делал вид, что увлечен пейзажем. — Скажи, — тихо произнес Габи. — М-м? — Ты ведь вернешься сюда? Нико помедлил. Рациональный ум подсказывал, что никакой деловой необходимости возвращаться в Рио в ближайшие пару лет не предвидится. Но этот же ум сейчас казался ему чем-то бесконечно далеким и неважным. — Вернусь, — ответил Нико. — Когда? — Не знаю. Но обязательно вернусь. Габи удовлетворенно кивнул и снова повернулся к воде, а затем опять перевел взгляд на Нико. Это было то самое взрослое, сосредоточенное лицо, которое Нико разглядел в их первую встречу. Только теперь в нем не было вызова, была редкая, почти опасная беззащитность. — Мне было очень хорошо с тобой, — сказал Габи просто. — Ты занудный, слишком серьезный, постоянно хмуришься, но мне было хорошо. — Ты тоже невыносим, — парировал Нико. — Никогда не приходишь вовремя, путаешь все, и от тебя вечно пахнет морем. — Разве это плохо? — Нет. Совсем нет. Габи тихо рассмеялся и шагнул ближе. Он поднял ладонь и положил ее Нико прямо на грудь. Нико почувствовал это тепло сквозь плотную ткань хлопковой рубашки. — Ты живой, — прошептал Габи. — Слышишь? Стучит. — Это обычная анатомия, Габи. — Нет. Неделю назад оно колотилось как сумасшедшее. Будто ты бежишь марафон и никак не можешь остановиться. А сейчас спокойно. Нико опустил взгляд на его ладонь, а затем накрыл ее своей. Рука Габи была шершавой от морской соли, солнца и песка. Нико мягко сжал его пальцы. — Ты обвел меня вокруг пальца на каждом рынке, — заметил Нико. — Ты платил с таким видом, будто эти купюры жгли тебе карман, — ухмыльнулся Габи. — Я лишь помог тебе восстановить душевное равновесие. Это социальная миссия. — Благотворительность, значит? — Вроде того. Они смотрели друг на друга в сгущающихся сумерках. Последние багровые лучи догорали над океаном. Нико снова вспомнил Оскара Уайльда, который умел находить эстетику в самых гибельных вещах, и это его разрушило, но зато он по-настоящему жил. Сам Нико прожил тридцать восемь лет безупречно правильно, просчитывая каждый шаг и минимизируя эмоциональные издержки. И ради чего? Портовые краны в Сантосе едва ли оценили бы эту жертвенность. Он наклонился к Габи. Медленно не от нерешительности, а для того, чтобы дать тому возможность отстраниться, если он передумает. Но Габи не шелохнулся. Он лишь приподнял подбородок и прикрыл глаза с абсолютным доверием к моменту, с которым делал все в этой жизни. Поцелуй вышел мягким, лишенным кинематографического надрыва и напускной страсти. Просто сухие, солоноватые губы Габи, пахнущие кофе, и ладонь Нико, зарывшаяся в мягкие кудри на его затылке. Габи не торопил время. Он целовался так, словно впереди была вечность, а ночного рейса в одиннадцать вечера никогда не существовало. Когда они отстранились друг от друга, Габи тихо выдохнул: — Ну наконец-то. — Ты мог бы сделать это еще давно, — заметил Нико. — Мог. Но важно было, чтобы ты сделал это сам. — Почему? — Потому что ты.., — Габи негромко рассмеялся, утыкаясь лбом в его плечо. — Тебе требовалось время, чтобы составить аналитический отчет, взвесить все риски и утвердить бюджет. Вот почему. — Глупый, — беззлобно отозвался Нико, не убирая руки с его шеи. Они постояли так еще немного. Габи обнял его крепко-крепко, всем телом, и Нико ощутил эту бьющую через край чужую жизнь, теплую, невозможную, пахнущую океанским штормом. Он устроил подбородок на макушке Габи и смотрел, как последняя полоска оранжевого света тонет в темноте Атлантики. До отеля они шли пешком через ночной город. В темноте Рио преображался: сумасшедший дневной хаос уступал место густой, тягучей южной ночи, наполненной неоновыми огнями и приглушенными звуками самбы, доносившимися из распахнутых окон фавел. Они молчали. Слова стали ненужным балластом. У стеклянных дверей гостиницы, под бездушным люминесцентным светом фонаря, Габи остановился. Они замерли друг напротив друга. — Пиши мне, — сказал Нико. — Ты не оставил мне номера. — Держи. Нико достал из кармана строгую тисненую визитку с логотипом консалтинговой фирмы, своим именем и тремя телефонами. Габи взял ее, покрутил в пальцах. — Нико Хюлькенберг, — прочитал он вслух, забавно коверкая немецкие согласные. — Эксперт по логистике портовых терминалов. Монако, Франкфурт, Дубай... — Он поднял глаза. — По любому из этих номеров ты найдешь меня. — А если я наберу в три часа ночи? — Ты собираешься звонить мне в три часа ночи? Габи на секунду задумался. — Вполне возможно. Иногда мне не спится. Я думаю о течениях и миграции черепах. — Звони. В любое время. Они обнялись на прощание так же крепко, как на пляже. Габи прижался к нему со всей своей бесшабашной силой, и Нико ответил тем же, чувствуя, как этот невозможный, прекрасный человек держит его и не хочет отпускать. Первым отстранился Нико. Просто потому, что иначе он бы не заставил себя войти в этот лифт. Двери кабины закрывались медленно. В узкую щель Нико успел увидеть, как Габи стоит на тротуаре, глядя ему вслед и задумчиво вертя в руках белую карточку визитки. В номере царила прохлада; кондиционер мерно гудел на своей привычной низкой ноте. Одинокий чемодан ждал у порога. Нико сел на кровать, не включая свет. За панорамным окном Рио мерцал мириадами огней, дрожащих в темной глади залива. Телефон молчал. Нико подумал, что Уайльд, пожалуй, одобрил бы этот сюжет. Но, наверное, из этой затеи не выйдет ничего путного, хотя иногда это и не требуется. Вполне достаточно просто знать, что на другом конце планеты, на раскаленном побережье, стоит человек с твоей визиткой в кармане и думает о черепахах. Лайнер оторвался от взлетной полосы ровно в одиннадцать вечера. Строго по расписанию. В три часа ночи по времени Рио, когда самолет уже летел над бездонной ночной Атлантикой, экран телефона в кармане Нико слабо засветился. Пришло короткое сообщение с незнакомого номера, без приветствий и лишних знаков: «черепахи правда возвращаются» Нико долго смотрел на экран в полумраке салона. Рядом дремал холеный мужчина в дорогом костюме, отражение самого Нико из его прошлой, упорядоченной жизни. Нико набрал ответ: «знаю» И спрятал телефон обратно в карман.