Чертополохи рассердились

В семье Чон существовало правило, которое передавалось от матери к детям, от бабушки к внукам, от шёпота к шёпоту:

Никогда не влюбляйся.

Потому что каждый человек, которого они любили по-настоящему, умирал. Не сразу и необязательно трагично. Иногда от затяжной болезни, иногда от несчастного случая, иногда просто исчезая из мира так внезапно, будто сама судьба вырывала его из жизни, дабы сохранить равновесие. Проклятие было старым, как соль, рассыпанная по подоконнику, и горьким, как полынь. Чонгук узнал о нём в тринадцать лет, когда впервые влюбился в своего сверстника. Хван Мён учился с ним в параллельном классе и был, пожалуй, единственным ребёнком, который не стремился обидеть или разозлить Чонгука. Дети всегда были жестокими, особенно в отношении тех, кто каким-либо образом отличался от прочих. А Чонгук отличался: он шептался с цветами на клумбах, не боялся брать в руки пауков и склизких червей; забываясь, переворачивал страницы учебника, не используя рук. В школе его обходили стороной как прокажённого, обзывали Кикиморой и никогда не разговаривали без надобности. Друзей, ясное дело, у него не было, не считая похожих на него — отличных от прочих смертных, способных заставить замолчать силой мысли или спустить с ног обидчика штаны, задержав на них взгляд дольше положенного. Но Хван Мён оказался переведён в их школу внезапно в середине полугодия и потому не знал о странностях Чонгука. Он сам подошёл к нему в коридоре, чтобы уточнить дорогу к литературному классу. Они очень быстро поладили, найдя общую тему для разговора благодаря брелоку Человека-паука на портфеле Чонгука. Впоследствии мальчики без умолку болтали о комиксах и фильмах, задерживаясь на переменах и опаздывая из-за этого к уроку. Чонгук влюбился непозволительно быстро. Краснея с головы до пят, он сам пригласил Мёна погулять с ним в парке и даже купил на собственные карманные два билета в кино. Мён согласился — и это было его ошибкой. Чонгук ждал мальчика возле дороги, когда кустарник чертополоха, росший неподалёку, заговорил с ним. Конечно, не в буквальном смысле: говорить с ним по-настоящему Чонгук пока не мог, ведь магия в нём была нестабильна и ещё не сформировалась в полной мере из-за возраста. Он, скорее, чувствовал настроения: отличал невнятные слова в шуршании листвы, слышал смех в дрожащих бутонах тюльпанов, недовольство в скрипе старых деревьев и плач в листве, опадающей под натиском сильного ветра. Пока он стоял у дороги, ожидая Мёна, колючий чертополох цеплялся за его штанину и злился. — Ну чего? — прошептал Чонгук, пытаясь стряхнуть его с себя, но растение не слушалось. Оно бранилось и тянуло мальчика подальше от дороги. Чертополох ворчал, недовольно качая сиреневыми игольчатыми головами. «Не… иди… глупый… глупый… будет… больно… больно… больно…» Чонгук закатил глаза и сильно дёрнул ногой, освобождаясь от настырного куста. Он улыбнулся, завидев Мёна, машущего ему с другой стороны дороги рукой. Быстро к нему шагнул, но так же быстро остановился, когда Мёна внезапно снесла машина, возникшая из ниоткуда. Хван Мён чудом выжил, но остался из-за этого случая хромым на всю жизнь. Чонгук бегал к нему в больницу почти каждый день, приносил вкусности и лечебные чаи, приготовленные его бабушкой. Он так много и так горько плакал из-за этого случая, что однажды вечером, пока заглушал всхлипы подушкой, к нему в комнату тихо постучали. — Росточек, не спишь? Дверь скрипнула, и седовласая старушка заглянула внутрь, горестно вздыхая при виде красных опухших глаз внука. Чонгук привстал с кровати, утирая длинными рукавами мокрое лицо, и покачал головой. — Пойдем-ка со мной, милый, думаю, настала пора рассказать тебе тайну нашей семьи. Бабушка держала в руке свечу, которая при каждом шаге меняла цвет с синего пламени на красное. Вдвоём они поднялись на чердак их дома, обосновались на больших замшевых подушках среди ковров, засушенных трав, старых книг и банок с лунной водой. Бабушка щёлкнула пальцами, и множество свечей, разбросанных тут и там, загорелись, мерцая всеми цветами радуги. Бабушка начала тасовать карты таро, пока Чонгук тихо наблюдал за ней, вдыхая чердачную сверкающую пыль и запах шалфея. — О какой тайне ты говорила, бабушка Наён? — Потерпи, Росточек, — шикнула она, прижимая палец, украшенный кольцом с большим изумрудом, к своим губам. — Отодвинь колоду. Чонгук послушно двинул пальцы вперёд, и бабушка Наён протяжно выдохнула, вытягивая верхнюю карту. На ней было сердце, увитое колючим плющом, и то сердце было проткнуто кинжалом. — Так я и думала, — прошептала она, накрывая дрожащей ладонью пальцы Чонгука. — Ох, мой милый мальчик, мой бедный Росточек. — Бабушка… — прошептал Чонгук, не понимая причин её грусти. — Что такое? — Это проклятие нашего рода — очень давнишнее и сильное. Оно преследует семью Чон уже многие поколения. Это ужасная чёрная магия, магия, построенная на крови. Она не даёт нам любить, мой мальчик. Она заставляет нас горевать, оставляя сердце холодным, вынуждает быть одиноким. Твой отец погиб из-за него, твоего деда, моего дражайшего супруга, постигла ту же участь. — Бабушка! — Чонгук выдернул свою ладонь из её сухих пальцев. Её слова, повисшие в полумраке, не на шутку его испугали. — Ты должен быть готов, Чони-Чон, — сказала она ласково. — Лучше раньше, чем позже. Последствия нашего бремени крови непредотвратимы и неминуемы: все, кого мы любим, вынуждены страдать, — прошептала она совсем тихо. — Ты просто решила напугать меня на ночь глядя! — Вскочил он на ноги. — Это неправда! Фиалки на подоконнике затряслись, взволнованно дрожа розовыми лепестками. «Мы… видели… правда… нет… обмана…» Чонгук заткнул уши, чтобы их не слышать, забормотал под нос околесицу. Он завертелся на месте, взвинтился так, что несколько склянок на полках лопнуло. Бабушка Наён лишь вздыхала, уверенная, что её нежному мальчику с правдой будет смириться сложнее прочих. А ведь она сама в своё время не услышала о проклятии заблаговременно, влюбилась настолько сильно и прочно, что жалела об этом по сей день. Не имея намерения больше слушать её глупые россказни, Чонгук сбежал к себе в комнату. И хотя он не поверил бабушке, она поселила в нём семя сомнения, которое с каждым днём пускало в него корни всё глубже. Он больше не подходил к Мёну — даже не смотрел в его сторону. Чонгук бегло здоровался с ним в коридоре и сразу же прятался за дверью, каждый раз чувствуя вину при виде его костылей. Окончательно он уверился в словах бабули Наён, когда его мама, дама крайне занятая и деловая, посещавшая их в провинции Канвондо по великим праздникам, заявила о том, что её очередной кавалер созрел для предложения руки и сердца. Бабушка бранилась, разговаривая с ней по телефону, а от взмахов её руки занавески на кухне трепыхались из стороны в сторону. — Хари, когда ты уже угомонишься?! — кричала старушка в трубку, расхаживая вокруг стола, за которым Чонгук сидел, без всякого аппетита ковыряясь ложкой в супе. — Ты погубишь его! Ты всех их губишь! Хватит пытаться изменить то, что не поддаётся контролю! Она сбросила трубку, тяжело дыша. Занавеска угомонилась, плавно опускаясь с потолка вниз. — Твоя мама приедет на этих выходных, будет знакомить нас со своей новой жертвой, бестолковая, — говорила бабушка Наён, не гнушаясь ругать собственную дочь при её сыне. Сразу же после своих слов она начала подготавливать ингредиенты для кексов, которые всегда пекла, когда нервничала. Однажды Чонгук начал видеть в их саду чёрную кошку, которую больше не видел никто кроме него. Бабушка Наён тогда заперла внука в комнате, засыпала оконные рамы солью, наказав не выходить на улицу несколько дней, и без остановки замешивала тесто. Кексов было так много, что их пришлось ввиду благотворительной акции раздавать каждому прохожему. На слова бабушки Чонгук кивнул, отодвигая тарелку супа подальше к середине стола. Есть ему перехотелось окончательно. Мама его была женщиной сложной и своеобразной. Из-за неудавшейся личной жизни ей было не усидеть на месте; она постоянно переезжала, сменяя один город на другой, будто думала, что её счастье пряталось от неё где-то на противоположном краю мира. Именно поэтому бабушка Наён забрала Чонгука на своё попечение, ещё когда ему не было и двух лет. «Твоя мать похожа на собаку, которая не может ухватиться за собственный хвост», — смеялась одна из тётушек Чонгука. Когда на одном из праздников она сказала это во всеуслышание, на её голову опрокинулся зачарованный бабушкой Наён кувшин с водой, потому что плохо о своём ребёнке право говорить имела только его мать.

***

Долго ждать Хари не пришлось. В день, когда она приехала в Канвондо знакомить семью со своим женихом, небо было ясным до боли в глазах. С самого её появления сад за домом беспокойно шумел: высокие подсолнухи скрипели стеблями, будто спорили друг с другом, а старый вяз у калитки ронял листья, хотя до осени было ещё далеко. «Не… Надо… Плохо… Плохо…» — Да что с вами всеми сегодня? — буркнул Чонгук, проходя мимо клумбы. Цветы спрятались, запахнули лепестки и свернулись в бутоны. Чертополох без конца чертыхался, вторя бабушке Наён, которая в очередной раз нервничала и пекла. Дом из-за её кулинарного буйства за неделю успел провонять ванилью и корицей, заставляя Чонгука без конца чихать. Вот и сейчас он едва сдержался, осторожно заглядывая на кухню, где сами собой хлопали дверцы шкафчиков, а мука и яичная скорлупа летали в воздухе, вынуждая их рыжего кота Танчжарина подпрыгивать за ними. Бабушка Наён между тем раскатывала тесто с таким видом, будто собиралась прибить скалкой любого вознамерившегося посягнуть на спокойствие их дома. — Где мама? — тихо спросил Чонгук. — Красится, — сухо отозвалась бабушка. — И ярко улыбается, совсем не переживая о том, что уготовано для её женишка. Чонгук нервно сглотнул, крепче хватаясь за шлейки рюкзака. Он только вернулся из школы и впервые жалел, что уроки кончились так скоро. Предчувствие у него было нехорошее; оно усилилось, когда он наконец столкнулся с виновником торжества. Чонгук буквально налетел на него, поднимаясь по лестнице. Мужчина чудом из-за этого с неё не упал, благо Чонгук вовремя перехватил его за руку. Мальчик тут же принялся извиняться. — Аджосси, — заговорил Чонгук, пытаясь начать кланяться, но мужчина быстро воспрепятствовал этому. — Зови меня Минсок, Чонгук. Или, если уж совсем смотреть правде в глаза, — папой. Мы же совсем скоро станем настоящей семьей, — лучезарно улыбнулся мужчина. Он казался вполне дружелюбным, но от его поспешности всё внутри Чонгука похолодело. Пришлось, выдавливая неловкую улыбку, кивнуть и даже перетерпеть потрёпывание волос большой ладонью. Вскоре Минсок начал раздавать подарки: дорогой чай для бабушки и коллекционное издание комикса про Доктора Стрэнджа для Чонгука. Вечером, спустя несколько неловких часов знакомства, они ужинали всей семьёй в гостиной. Хари рассказывала о Сеуле, о новом ресторане, который собиралась открыть, о свадьбе весной. Минсок сидел рядом с ней, положив ладонь поверх её пальцев, и смотрел настолько мягко, что даже у Чонгука защемило в груди. Только бабушка Наён почти не ела. Она перебирала чётки из сушёных ягод рябины и всё время косилась в окно. Возможно, именно она нагадала плохую погоду, потому что небо почернело быстро и без предупреждения, словно кто-то накрыл мир крышкой. Ветер ударил в ставни, сад загудел, деревья застонали. Чонгук вздрогнул, но не потому что испугался грома, а из-за цветов, которые вдруг закричали: «Беги… Беги… Беги…» Именно в эту минуту Минсок поднялся из-за стола, похлопывая себя по карманам. — Кажется, я оставил телефон в машине, — виновато улыбнулся он. — Сейчас вернусь. — Не выходи, — резко сказала бабушка Наён. Все обратили на неё взгляды. Старушка сидела бледная, как смерть. Тихий пузатый телевизор, транслирующий музыкальный канал, потух за её спиной. — Простите? — растерянно переспросил Минсок. — Не выходи, — повторила она уже тише. Хари раздражённо фыркнула, кидая в свою тарелку салфетку, которой до этого слишком поспешно стёрла с губ помаду. — Мама, перестань устраивать спектакли. — Хари… — Это просто дождь! Минсок неловко улыбнулся и всё же вышел наружу, а всего через несколько секунд мир раскололся белым светом. Грохот был такой силы, что задребезжали окна. Чонгук испуганно вскрикнул, Хари сразу же вскочила, бабушка Наён закрыла глаза, выпуская чётки из слабых пальцев. Сушеная рябина посыпалась по полу, но семейный кот Танчжарин был слишком напуган, чтобы высунуться из-под дивана и начать играть с бусинами. Когда они втроём выбежали на улицу, дождь лил стеной, ломая стебли цветов, а заодно и душевным равновесие семьи Чон. Минсок лежал возле машины неподвижно. Молния ударила в ясень рядом с дорогой, от дерева отлетел кусок коры и попал прямо ему в голову. Мокрый воздух до сих пор пах палёной древесиной и совсем немного — кровью. Хари упала на колени рядом с женихом и закричала настолько истошно и страшно, что Чонгук потом слышал этот крик во сне ещё много месяцев. Бабушка Наён просто стояла под дождём, позволяя воде стекать по её морщинистому лицу. В её мудрых глазах не было ни капли удивления.

***

После похорон дом погрузился в тяжёлую тишину. Хари почти не выходила из комнаты для гостей, бабушка перестала печь, и даже сад притих. Цветы больше не смеялись и не шептались, только иногда скорбно склоняли головы, когда Чонгук проходил мимо. Теперь-то он верил в проклятие. Проклятие, что жило в их крови, что убивало каждого, осмелившегося полюбить её обладателя. — Значит, я никогда не смогу любить? — Чонгук спросил это, глупо разглядывая стол, за которым они с бабушкой сидели в густом молчании. После грозы телевизор так и не заработал, а вызвать специалиста никто не спешил, оставляя дом на растерзание звуков осеннего кашля, голодного мяуканья и тихого воя из гостевой спальни. — Сможешь, — ответила бабушка, шумно отпивая имбирную комбучу, чайный гриб для которой месяцами настаивался в их захламлённой кладовой. — Но не всю жизнь. Оно всегда забирает их. В ту ночь от её ответа Чонгук проплакал долгие часы. Он был тих и почти беззвучен, настолько печален, что даже всегда особо нежные и ласковые белые лилии на его столе не осмелились заговорить с ним.

***

Через два месяца Чонгуку исполнилось четырнадцать. Бабушка всё-таки заставила ожить дом ради праздника: на кухне снова пахло ванилью, по потолку летали зачарованные бумажные фонарики, а тётушки шумели так громко, словно намеревались заглушить хохотом память о смерти Минсока. На собственный праздник Чонгук испёк печенье для гостей. Оно вышло слегка уродливым, разбухнув в духовке и став в три раза больше их первичного размера. Печенье было без муки и сахара, сделанное по рецепту «Для стройности» из поварской книги их семейной небольшой библиотеки. Чонгук очень любил выпечку, но тяга к ней аукнулась ему раздавшимися щеками и нелестными комментариями одноклассников, вынуждая пересмотреть взгляд на своё питание. Последний месяц он постоянно экспериментировал в готовке, так что это печенье для праздника должно было стать его гордостью. Или абсолютным провалом. Нервничая, Чонгук поставил тарелку перед своей троюродной сестрой Боми — вредной девчонкой на год старше него, которая вечно ходила с таким лицом, словно весь мир был недостаточно хорош для неё. Боми скептически посмотрела на печенье. — Никогда, слышишь, Чони-Чон, никогда не пытайся завоевать чье-то сердце через желудок, — сказала она, кривя нос. — Я не буду это есть, выглядит ужасно, — вздёрнула она вверх подбородок, напыщенная, как индюшка. Индюшку, подумал Чонгук, в Америке к столу подавали на День благодарения. — Это вкусно, — попытался убедить её Чонгук. Перебарывая себя, она сделала крошечный неуверенный укус, пожевала и тут же сморщилась. — Фу, ну точно, так в тебя никто никогда не влюбится, в мире просто не найдётся человека, которому бы это… — Она указала пальцем на тарелку, явно перебарщивая с отвращением на лице. — …Могло бы понравиться. Никогда. — Что? — Чонгук переспросил, недоумённо моргая. — Повтори, Боми. — Твоё печенье ужас… — Нет, не это. — В мире просто не найдётся человека, которому бы понравилось твоё печенье? — уточнила она, сама не понимая, чего от неё требовали. — Точно, Боми, ты такая умница! — Чего? — Его сестра смотрела на брата во все глаза, ожидая совсем не той реакции. Её никто и никогда не хвалил за то, что она говорила в лицо неприятные вещи. Чонгук же радостно засмеялся, сорвал девочку со стула и несколько раз прокружился с ней, крепко держа за руки. Тётушки умилялись их коммуникации и даже отвлеклись от гранатового вина и перемывания костей своих недругов, доставая фотоаппараты. Потанцевав с Боми ещё немного, Чонгук пихнул её на диван и побежал в свою комнату, не обращая внимания на крики с первого этажа. Он подпёр дверь стулом, чтобы никто не смел мешать ему, и рухнул на кровать вместе с блокнотом и волшебными чернилами. Если проблема была в его любви — если проклятие убивало всех, кого семья Чон любила, то нужно просто никогда не влюбляться. Нужно загадать звёздам человека, которого он смог бы полюбить, но настолько невозможного, чтобы его в принципе не существовало. Чонгук долго сидел над пустой страницей, постукивая гусиным пером по губам, а потом вывел сверху: «Невозможный мужчина». Он хмыкнул. Это казалось ему гениальным, ведь если придумать настолько нереального человека, что его никогда не встретишь, то и любить будет некого. А значит — никто не пострадает. Отчего-то нервничая, Чонгук начал писать. «Он должен ненавидеть комиксы». Мальчик сразу же поморщился: нет, звучало слишком реально. Он быстро зачеркнул написанное. «Он должен любить дождь, но ненавидеть зонтики». Пойдёт. «У него должны быть серебряные волосы». «Он ненавидит кофе и острую пищу». Едва ли такой человек мог найтись у них в провинции Канвондо, где люди боролись друг с другом за порцию кимчи и толпились в очередях у приморских кофеен. «Он не должен бояться магии». На этой строчке Чонгук остановился, потому что таких людей почти не существовало. Обычные люди боялись таких, как он. Боялись шепчущих растений, самодвижущихся предметов и странных глаз, которые иногда вспыхивали золотом в темноте. Чонгук медленно выдохнул и продолжил писать. «Он должен смотреть на меня так, будто я нормальный». Сад за окном тихо и весьма зловеще зашелестел. «Будет… Больно…» — Нет, — твёрдо сказал Чонгук в пустоту комнаты. — Не будет. Он ругался каждый раз, когда дописывал в список что-то, что звучало недостаточно невозможным. Ему пришлось яростно зачеркнуть строчку про серебряные волосы. В Сеуле наверняка существовали люди с крашеными волосами — а значит, пункт не годился. Скомканный лист полетел мимо корзины и приземлился прямо на морду сбежавшего от суеты, происходящей за пределами комнаты, Танчжарина. Кот открыл один глаз и осуждающе мяукнул. — Не смотри на меня так, — проворчал Чонгук. За окном зашумел ветер. Ветки яблони царапали стекло, стремясь заглянуть в комнату. «Не… получится…» — Получится, — упрямо прошипел Чонгук в ответ и продолжил писать. «Он должен считать меня раздражающим». Этот пункт Чонгук перечитал несколько раз и нахмурился, потому что: — Нет, это уже как-то грустно. Он зачеркнул строчку так сильно, что порвал бумагу. Растения на подоконнике тревожно зашелестели листьями. «Осторожно… опасно…» — Да знаю я! Перо зависло над страницей, и Чонгук устало потёр глаза. Если подумать, то ведь проблема была не в самом существовании человека — проблема была в том, чтобы самому не влюбиться. А вот это было уже куда сложнее. — Возможно, нужен кто-то совершенно невыносимый, — пробормотал он себе под нос. В комнате повисла тишина, а потом фиалки на подоконнике вдруг тихо захихикали. «Хи-хи… Не… выйдет…» — Выйдет! Он снова вернулся к тетради, записывая быстро и особо не думая: «Он должен быть самовлюблённым, высокомерным, невыносимо красивым». Чонгук замер. Он медленно перечитал написанное и раздражённо застонал, роняя голову на подушку. — Да почему это звучит, наоборот, привлекательно?! Он размашисто перечеркнул написанное одним большим крестом. Образ плохого парня совершенно не годился — в таких по телевизору глупые особы влюблялись довольно просто. Разве Чонгук чем-то от них отличался? Мальчик долго грыз кончик пера, щурясь на исписанные страницы. Большинство пунктов он уже безжалостно вычеркнул: они были слишком обычными. Где-то наверняка существовал мужчина с серебряными волосами и ненавистью к острому. Мир был огромным и, к сожалению, полным странных людей. Но потом Чонгук вдруг подумал вот о чём: невозможным человека делали не только странности, но и количество любви, которое он был способен в себе уместить. Мальчик медленно перевернул страницу тетради и начал писать заново, но уже аккуратнее. «У него будет настолько огромное сердце, что ему придётся носить его в руках». Чонгук тихо фыркнул себе под нос. Да, вот это уже звучало достаточно нелепо. Он закинул ноги на спинку кровати, устраиваясь удобнее, и продолжил: «Он будет уметь понимать животных». Тут Чонгук задумался. Вообще-то, это было бы довольно удобно: если бы кто-нибудь мог объяснить, почему их кот орал под окнами каждую ночь. Перо заскрипело дальше. «У него будут серые глаза. И карие. И зелёные. А ещё голубые». — Да определись ты уже, — забормотал он сам себе. За окном согласно зашелестели листья. «Он будет настолько сильным, что с лёгкостью поднимет меня одной рукой». Чонгук покосился на собственные худые запястья и недовольно цокнул языком. «Ему будет нравиться приготовленная мной еда. И бабушкин чайный гриб». «И шоу «Мужчина моей дочери». Тут он не выдержал и тихо засмеялся, потому что бабушка обожала это дурацкое шоу. Она всегда смотрела его слишком эмоционально, будто лично собиралась проклясть каждого неподходящего ухажёра. Порой телевизор даже начинал искрить от её возмущения. «Ему не будет скучно слушать мои рассказы о гербологии». Это был особо важный пункт, потому что Чонгук мог рассказывать о растениях часами. О ядовитых травах, о лунных цветах, о мхе, который рос только на кладбищах ведьм, о том, как плачут ивы во время грозы. Обычно люди уставали уже через пять минут. «Он будет фанатом трота. И Ланы Дель Рей. А ещё блюза и хип-хопа». — Абсолютно невозможно, — довольно заключил Чонгук, а хихикающие ещё недавно фиалки подозрительно затихли. «Он будет уметь летать. И играть на скрипке. И на саксофоне». На этом пункте Чонгук представил человека, одновременно парящего в воздухе со скрипкой и саксофоном, и прыснул в кулак. «Он будет способен достать языком до локтя». Это было принципиально: бабушка Наён однажды сказала, что такое невозможно анатомически, а Чонгук любил спорить с реальностью. Последний пункт он писал особо долго, нерешительно задерживая кончик железного пера над бумагой. Снаружи тихо и зловеще шелестел сад, яблоня продолжала стучать в окно, призывая опомниться. Чонгук закусил губу, а потом всё-таки написал: «А ещё он будет любить меня сильнее всех на свете». Он перечитал строчку несколько раз, и улыбка медленно исчезла с его лица: именно этот пункт был самым невозможным из всех. Не став долго насчёт этого думать, Чонгук вырвал итоговый список из блокнота, вооружился маленькой совковой лопатой и бутылкой, в которой совсем недавно ютился малиновый компот. Стараясь быть тише мыши, он пробрался сквозь заросли в сад. Яблоня неодобрительно скрипела, чертополох с неизменным упоением возмущался. Чонгук проигнорировал их недовольство, обратил взгляд к звёздам и начал нашёптывать желание в бутылку, подкрепляя каждое предложение кинутыми внутрь желудями, кристаллами, шишками и золотыми пуговицами. — Прошу, звёзды, исполните моё желание, — прошептал он в окончание, закупоривая бутылку винной пробкой и закапывая её после в самом дальнем углу сада, чтобы шаловливые руки бабушки Наён не смогли до неё добраться. С чувством выполненного долга Чонгук вернулся в дом с беззаботной улыбкой и перемазанным землёй лицом. Пока все расспрашивали, чем это он таким был занят, мальчик думал только о том, что загаданный им мужчина уж точно не мог существовать в их мире.