Божественная зависимость

Это был поздний вечер. Вокруг сгустилась темнота, и прохладный ветер обдувал застывшего на балконе Квакити, который курил сигарету крепкого «Мальборо». Он стоял на балконе своего любимого казино — места, где власть и деньги переплетались с табачным дымом. Казалось, он никого не ждал. Казалось. Но вот дверь тихо приоткрылась, и на террасу вышел один из охранников. Охранник был крупным мужчиной с тяжёлой челюстью и холодными глазами человека, который знал своё дело и привык слушаться. Беспрекословно. Охранник: — Эм… Сэр, там мужчина средних лет. Пришёл в казино, требует встречи с вами. Алекс нагло перебил охранника — деньги давно сделали его характер резким и нетерпеливым. Квакити: — Ох, это бизнес-партнёр. – он замолчал на секунду. – Впускай сразу. Охранник: — Мистер Квакити, это точно не бизнес-партнёр. Он выглядит бедно, от него ужасно пахнет. Говорит, что он ваш старый знакомый. Квакити замолчал, медленно покачал крылом и пристально уставился на охранника. Молчит. Вспоминает. Память подводит — годы и табак сделали своё дело. Квакити: — Хорошо… впусти, пожалуйста. И проводите его ко мне.

***

Прошло около пяти минут. Квакити успел докурить сигарету до самого фильтра и снять чёрное пальто — даже под прохладным ветром здесь, на балконе, было жарковато. Воздух тяжёло давил на плечи, словно предчувствуя неладное. И вдруг дверь резко распахнулась. На пороге стоял тот самый охранник, а за его массивной спиной маячил силуэт, от которого у Квакити перехватило дыхание. Это был Уилбур. Чёртов Уилбур?! Но ведь он мёртв. Он мёртв. Мёртв. Квакити сам видел, как Филз зарезал его — своего же сына: проткнул живот острым кинжалом Уилбура. Проткнул и вытер лезвие о рукав. Квакити видел это своими глазами. Видели все. И тут же нахлынули ужасные, липкие воспоминания. Их романтика в дождливой Погтопии. Их лёгкий, опасный флирт на грани. Вино по бессонным ночам — густое, тёмное, как сама кровь. Это было незадолго до войны с Мэнбургом, когда мир ещё не рассыпался на осколки. А теперь Уилбур стоял здесь. Живой. И смотрел в упор. Изменилось в нём.. лишь седая прядь на чёлке. Уилбур: – Привет, утёнок. – кратко улыбнулся мужчина. Старая кличка. Та самая, что жалила больнее всего. Во времена их отношений в Погтопии он называл его так постоянно. Теперь же это слово повисло в воздухе, как пощёчина. Квакити ошеломлён. Застыл на мгновение, не веря глазам. Квакити: – Уилбур, блять? Ты... Что... Что ты здесь делаешь? Но оцепенение длится недолго. Квакити мгновенно переключается в режим глухой, холодной ненависти. Тот, кто бросил его. Одного. Среди руин Л'Мэнбурга. Тот, кто заставил разгребать чужое дерьмо и оставил с разбитым сердцем — сразу после Шлатта. Пять лет прошло. Пять чёртовых лет. Такое не забывается. Уилбур: – Дрим воскресил меня. Я ему благодарен. Теперь он мой бог. Я провёл тринадцать лет в Лимбо — чтобы сегодня утром он вернул меня, подарил мне новую жизнь. Я никогда не смогу отплатить за это... – говорит Уил, немного вдохновлено. – Кхм. Ты что, не рад мне? Квакити: – Рад. О, как же я рад, – цедит Квакити, и его голос сочится сарказмом. – Ах, Уил... Не смотри на меня так невинно, прошу. Сука. Он резко, раздражённо фыркает. В его глазах больше нет той прежней любви — хотя сердце, проклятое сердце, предательски колет от старых воспоминаний. Сут тем временем хмурится, на его лице — тень разочарования. Он тяжело, почти обречённо вздыхает. Он жалеет о прошлом. Очень. До боли. Уилбур: – Я жалею, что вообще создал Л'Мэнбург, – тихо говорит Уилбур. – Но я готов исправляться. Начать что-то новое. И... Ты изменился, Кваки. Квакити: — В отличие от тебя... да. Я и похудел. И волосы отрастил. — усмехаясь, но с холодком в голосе. Он демонстративно встряхивает головой. Отросшие пряди летят в сторону, будто сбрасывая пыль прошлого. — Я теперь умён, Уил. И не доверяю таким мудакам, как ты. Я другой человек. Не тот утёнок. Уилбур: — Не знаю. В моих глазах ты всё ещё маленький утёнок. И рост твой не изменился... — бродяга на мгновение задерживает взгляд на горизонте с балкона, потом поджимает губы. — Это... это даже хорошо. Я, чёрт возьми, горжусь тобой. Лучше, чем Л'мэнбург. — медленно, с сухой полуулыбкой, глядя куда-то вдаль. Холодный ветер поднимается внезапно — режущий, сухой. Песок летит по пустынным улицам, стелется низко, будто сама пустота напоминает о себе. Квакити, наверное, заслужил эту похвалу. Ей-богу, ему приятно это слышать. Даже если это лесть. Даже если внутри всё ещё кипит. Всё же... Алекс когда-то строил своё государство, оглядываясь на советы Уилбура. И те и правда помогли ему во многом. Но признать эту благодарность сейчас — значит сдать свои же принципы. Не теперь. Не ему. Ветер дует снова — сильнее, почти до хрипоты в воздухе. Квакити, резко, почти обрывая паузу: Квакити: — Я знаю. Не нужно льстить. Пошли лучше в мой кабинет...

***

Они проходят в кабинет. Тяжёлая дверь закрывается с приглушённым стуком. Уилбур сразу идёт к стойке, берёт бутылку вина — не спрашивая, по-старому — и разливает по бокалам. Себе и Квакити. Уилбур: — Тринадцать лет в Лимбо, — усмехается он, присаживаясь на край дивана. — Звучит как героическая эпопея? Ха. Нет, брат. Это просто метро. Вечный перегон между станциями. Сыро, темно, поезда гремят мимо, а ты стоишь на путях и даже не знаешь, жив ли ты вообще.... Долгая пауза. Оба молчат. Долго и напряжённо.. Уилбур: — Я разговаривал с крысами, Кваки. Представляешь? Сначала звал Дрима. Потом — тебя. Потом — просто кого-то, кто скажет хоть слово. Но тишина. Только эхо и скрежет колёс. – Он отпивает вино, кривит губы в ироничной улыбке. – А когда привыкаешь к одиночеству — это самое страшное, потому что оно становится домом. — Он смеётся. коротко, сухо, будто и не жалко ничего. Квакити молчит. Смотрит в бокал. Сердце снова колет. Квакити:— Ты и раньше был наркоманом драмы, Уил, — бросает он с напускной грубостью, но голос уже не такой острый. Уилбур: — А ты помнишь ту пещеру в Погтопии? Холодную. С капающей водой и нашими глупыми улыбками. – Уилбур поднимает бровь. Квакити вздыхает, но не отворачивается. Помнит. Как тогда Уилбур толкнул его плечом, назвал "утёнком" впервые, а он делал вид, что бесится. Как воздух пах влажной землёй и чем-то новым, почти опасным. Квакити: — Ты тогда сказал, что я "симпатично злюсь", — тихо говорит Квакити. — Я думал, ты просто подкатываешь. Уилбур: — Подкатывал, — легко отвечает Сут. — И ты клюнул, утёнок. Квакити: — Не называй меня так. Уилбур: — А ты больше не злишься, — замечает Уилбур, и в его глазах что-то теплеет. Квакити наконец берёт бокал. Делает глоток. Вкус — терпкий, тёплый. Кабинет медленно перестаёт быть полем битвы. Квакити: — Я скучал, — вдруг говорит утка тихо, почти не разжимая губ. И тут же: — Не говори никому. Уилбур: — Не скажу, — Уилбур почти серьёзен. — Это наше, да? Пещера, Лимбо, Л'мэнбург... и этот ебанный кабинет. Я никуда не денусь теперь. Если ты, конечно, не выставишь меня вон. Квакити фыркает, но в его взгляде — сломанное, усталое, тёплое облегчение. Квакити:— Успею ещё, — говорит он. — Сначала допей моё вино. Вино тёплое, тягучее. В кабинете горит низкий свет, и тени ложатся мягко, словно сама комната даёт им передышку. Квакити делает ещё глоток, откидывается в кресле, смотрит в потолок. Квакити: — Помнишь, как готовились к войне с Мэнбургом? — голос тише, чем он хотел. — Ты был… безумным. Тактики, карты, ты носился по Погтопии как угорелый. Уилбур: — А ты сидел до трёх ночи, пересчитывал ресурсы. Злой, уставший, но отказывался уходить спать. — усмехается, крутит бокал в пальцах. — А потом я приносил тебе чай, и ты смотрел на меня так, будто я выиграл тебе войну ещё до первого выстрела. Квакити: — Потому что ты был рядом, — тихо отвечает Биг Кью. — Всё это дерьмо имело смысл, пока ты стоял по ту же сторону карты, что и я. Уилбур: — А помнишь пещеру? Не ту, где мы прятались от дождя. А ту… холодную. Где мы перестали врать себе. – Уилбур поднимает взгляд. Квакити медленно кивает. Он помнит слишком хорошо. Холодный камень. Сырой воздух. Их дыхание паром перед лицами. И как Уилбур смотрел на него — без насмешки, без защиты. Как сказал: «Утёнок, я сейчас сделаю что-то очень глупое». А потом не спросил — просто шагнул. И Квакити не отступил. Квакити: — Твои руки тогда были ледяными, — тихо говорит Квакити. — А губы — горячими. Ты пах порохом и дымом костра. Уилбур: — Ты дрожал, — добавляет воскресший. — Не от холода. Я чувствовал, как колотится твоё сердце. А потом у нас был очень жаркий секс, уточка. В комнате повисает густая, щемящая тишина. Только ветер за окном и поскрипывание половиц. Квакити отставляет бокал. Прячет лицо в ладонях на секунду. Квакити: — Ты меня бросил, Уил. — Голос ломается, но не плачет. — Ты знаешь, что я не справился один. Л'мэнбург рухнул, люди ушли, а я остался в этом чёртовом пепле. Я ненавидел тебя так сильно, что сам себе стал противен. Уилбур опускает голову. Молчит долго. Когда поднимает взгляд — в нём нет оправданий. Уилбур: — Я знаю. Я… я просто сломался, Кваки. Я не умею просить помощи. Я умею сбегать. И я сбежал. От тебя. От нас. От всего. — его голос садится. — Прости меня. Не за смерть. А за то, что ты остался один. Этого ты не заслужил. Квакити: — Я прощаю, — выдыхает он, будто нёс этот камень все пять лет. — Я злился… но чёрт возьми, я никогда не переставал ждать, что ты вернёшься. – Квакити сглатывает. Глаза блестят, но он держится.