Божественная зависимость

Уилбур вернулся в кабинет не сразу. Секунду, другую он стоял за дверью, прижавшись лбом к холодному дереву, и пытался собрать себя по кускам. Пальцы дрожали. В груди — рваная, неровная пустота, как после взрыва. Он сделал глубокий вдох, выдавил на лицо что-то, отдалённо похожее на спокойную улыбку, и вошёл. Квакити даже не повернулся. Он сидел в том же кресле, бокал вина уже наполовину пуст, пиджак расстёгнут, ноги вытянуты вперёд — расслабленный, почти домашний. Тёплый свет лампы мягко ложился на его отросшие волосы, на острые скулы, на чуть припухшие веки. Квакити: — Ну что, бродяга, — голос Квакити был низким, тягучим, без капли прежней колючести. — Дрим доволен? Или опять устроил спектакль? Уилбур усмехнулся — механически, как заводная кукла — и опустился на диван рядом. Не слишком близко, но и не на другом конце комнаты. Уилбуря: — Всё в порядке, — сказал он. Слова были слишком громкими для его внутреннего состояния, и он тут же пожалел о них. — Дрим... он просто проверяет, как я. Требовательный бог, знаешь ли... Квакити:— Все боги — мудаки. Особенно живые. – Квакити фыркнул, но беззлобно Они снова заговорили. О пустяках. О погоде, о старых знакомых, о том, как дурацки выглядит новая вывеска над казино. Квакити рассказывал что-то смешное про охранников, и Уилбур смеялся в нужных местах, кивал, подливал вино. Снаружи всё было гладко. Как хорошо отрепетированный спектакль. Но внутри него — ад. Каждое слово Квакити врезалось в рёбра, как пуля. Каждая улыбка — нож под дых. Уилбур смотрел на его руки — тонкие пальцы, обхватившие бокал, — и представлял, как эти руки холодеют. Смотрел на его шею — открытую, беззащитную — и чувствовал вкус собственной тошноты на языке. «Я должен убить тебя. Дрим приказал. Я обязан. Он воскресил меня. Но я не могу. Не могу. Не могу. Не могу». Мысли бились, как птицы в запертой комнате. Уилбур пил вино, надеясь, что алкоголь притупит эту боль, но спиртное лишь делало его острее. Квакити был здесь. Живой. Тёплый. Смеющийся. Он доверял ему — после всего, после пяти лет ненависти, после разбитого сердца — он снова сидел рядом, болтал о ерунде и даже не подозревал, что человек напротив него получил приказ на его смерть. Боже. Боже, какая же это пытка.

***

Время текло как смола. Где-то за окном окончательно стемнело. В кабинете стало совсем уютно — запах вина, старой бумаги и чего-то тёплого, почти домашнего. И тогда Квакити вдруг пересел. Без слов. Без предупреждения. Просто поднялся, сделал два шага и опустился на диван вплотную к Уилбуру — плечо к плечу, бедро к бедру. Так близко, что можно было разглядеть каждую ресницу, каждую трещинку на губах. Квакити: — Знаешь, — тихо сказал Квакити, и в голосе его появилась та самая, старая, забытая нотка, от которой у Уилбура всегда подкашивались колени. — Я, кажется, всё это время скучал не по Л'мэнбургу. Даже не по нашей конченной войне. — он помолчал, глядя прямо в глаза. — Я скучал по тебе, Уил. По тому, как ты смотришь на меня, когда думаешь, что я не вижу. Уилбур замер. Сердце пропустило удар, потом другой. В голове промелькнуло: «Нет. Нет, не сейчас. Не делай этого. Я не выдержу». Но Квакити уже наклонился. Медленно. Почти застенчиво. Как много лет назад в той холодной пещере, когда воздух пах порохом и страхом, а они оба поняли, что бежать уже некуда. Их губы встретились. Это был не тот жадный, голодный поцелуй пятилетней давности. Другой. Мягкий, тягучий, пьяный — в самом лучшем смысле этого слова. Квакити пах вином и сигаретами, и его рука легла на затылок Уилбура, пальцы запутались в волосах. Уилбур закрыл глаза, и на мгновение весь мир сузился до этого касания. Ни Дрима. Ни приказов. Ни Лимбо. Только Квакити. Только его дыхание, его язык, его тихий выдох, сорвавшийся с губ. Поцелуй длился долго. Или всего секунду — Уил не мог сказать. Когда они отстранились, у обоих кружилась голова. Квакити улыбнулся смущённо и пьянно и уткнулся лбом в плечо Уилбура. Квакити: — Мы можем... — начал он тихо. — Не сейчас. Может, позже. Я слишком пьян для большего. И слишком... — он не договорил, только вздохнул. Уилбур обнял его. Просто обнял. И это было слаще любого секса и больнее любой раны. Уилбур: — Всё в порядке, — прошептал он в макушку Квакити, и голос его дрожал. — Всё хорошо. Посидим так. Они молчали. Вино допито. Часы на стене тикали слишком громко. А через несколько минут дыхание Квакити стало ровным, глубоким, сонным. Голова его тяжелела на груди Уилбура, тело обмякло, пальцы разжали ворот рубашки. Он уснул. Прямо так — на груди у человека, которого когда-то ненавидел, который его бросил, а теперь вернулся. Сут смотрел на него — на рассыпавшиеся по плечу волосы, на приоткрытые губы, на тени под глазами, которые во сне казались не такими острыми. Квакити был беззащитен. Тёплый, живой, доверчивый. И Уилбуру хотелось выть. Он медленно, очень медленно провёл ладонью по его спине — убаюкивающе, осторожно — и прошептал в тишину то, что никто не должен был услышать: Уидбур: — Прости меня... за то, что я, возможно, сделаю. И за то, что не сделаю. Луна за окном всё так же висела низко, жёлтая, больная. А бродяга так и сидел, не двигаясь, боясь разбудить Квакити, и чувствовал, как по щеке скатывается что-то мокрое. Тишина в кабинете была густой, как мёд. Только часы на стене. Только тяжёлое, надрывное биение собственного сердца. «Ты обещал Дриму. Ты обязан ему жизнью. Он воскресил тебя. Он вытащил из Лимбо. Из темноты. Из крыс. Он бог. А что такое Квакити? Просто мальчишка из прошлого. Просто утёнок. Просто...» Уилбур зажмурился, будто мог вытолкнуть эти мысли силой. Но они лезли. Ползли, как змеи, из самой глубины воскрешённого сознания. Голос Дрима — сладкий, мурлыкающий — звучал теперь не снаружи, а внутри. Он врос в кости. В кровь. В каждый нерв. «Он — ошибка, Уил. Ошибка, которую ты должен исправить. Ты хочешь снова в Лимбо? Хочешь стоять на тех путях, слушать грохот поездов и понимать, что тебя никто не слышит? Никто. Кроме меня. Только я. Я твой бог. Я твоё спасение. И я приказываю...» Сут открыл глаза. Взгляд его упал на столик у дивана. Там, между пустых бутылок и грязных бокалов, лежал нож. Небольшой. Острый. Обычный канцелярский нож, которым Квакити вскрывал письма. Металлическая ручка тускло блестела в лунном свете. Уилбур смотрел на него, и мир вокруг начал расплываться. Пульс участился. Ладони взмокли. В ушах шумела кровь, и сквозь этот шум прорывалось всё то же: «Возьми. Возьми его. Сделай это. Докажи, что ты достоин жизни. Убей. Убей. УБЕЙ». Уилбур:— Нет... — прошептал Уилбур одними губами. — Я не... я не могу... Он посмотрел на Квакити. Тот спал — крепко, без задних ног, ровно дыша. Под глазами — тени, на губах — лёгкая улыбка. Ему снилось что-то хорошее. Может, та самая пещера. Может, Л'мэнбург в день, когда всё только начиналось и не болело так сильно. «Он счастлив. Он спокоен. Он доверяет тебе. И ты убьёшь его. Ты правда это сделаешь?» Рука Уилбура дрожала, когда она медленно потянулась к ножу. «Не надо. Пожалуйста. Не надо. Остановись. ОСТАНОВИСЬ». Но другая сила — та, что была сильнее любых мольб, — толкала его вперёд. Рука сомкнулась на рукояти. Холодный металл обжёг ладонь. Квакити вздохнул во сне, прижался щекой к груди Уилбура, и это почти разбило его. Почти. Но не до конца. Потому что в следующее мгновение голос Дрима в голове стал громче, чем собственное сердце: «Сейчас. Сделай это сейчас. Он спит. Он не почувствует. Быстро. Чисто. И ты свободен. Ты живой. Ты снова мой. Всегда мой. Сделай это, Уилбур. СДЕЛАЙ». Уилбур поднял нож. Руки не тряслись теперь. Странно. Внутри было пусто и тихо, как в Лимбо. Только холодное, механическое: «Надо. Должен. Приказ». Он посмотрел на лицо Квакити. На его волосы, разметавшиеся по груди. На родинку у ключицы, которую когда-то целовал в той пещере. И слёзы — тихие, без всхлипов — потекли по его щекам. Уилбур: — Прости меня, утёнок, — прошептал он так тихо, что не услышал бы даже призрак. Нож вошёл мягко. Почти без звука. Один раз. Второй. Третий. Квакити дёрнулся — один раз, коротко, как от удара током. Веки его дрогнули, губы раскрылись, но не выдали ни крика. Только хриплый, мокрый выдох. А потом тело обмякло. Тепло уходило быстро — слишком быстро для того, кто только что был живым. Глаза Квакити на мгновение приоткрылись. Мутные, ничего не видящие. Уилбур успел разглядеть в них удивление. И боль. И что-то ещё — последнее, невысказанное, что так и осталось между ними навсегда. А потом они закрылись. Кровь растекалась по дивану тёмным, почти чёрным пятном. Пахло железом и красным вином. Маньяк сжимал нож, глядя на свои руки — красные, горячие, чужие. В кабинете больше не было времени. Оно остановилось где-то между ударом сердца и тем, как кровь Квакити перестала растекаться по дивану. Теперь она просто была — тёмное, липкое пятно, которое холодело с каждой секундой. Уилбур сидел не шевелясь. Нож выскользнул из пальцев и упал на пол с глухим, невыразительным стуком. Квакити всё ещё лежал на нём. Тёплый. Тяжёлый. Мёртвый. И этот вес — не физический, а тот, другой, что раздавливал душу — был невыносим. Уилбур смотрел на собственные руки, испачканные в крови, и не узнавал их. Чьи это пальцы? Кто сжимал нож? Кто вонзил его в того, кого обещал себе любить вечно? Уилбур: — Я… — его голос сорвался, превратился в хрип. — Что я наделал… В голове больше не было голоса Дрима. Тишина. Абсолютная, звенящая, пустая. Только внутри, где-то в грудной клетке, что-то трещало и ломалось, как сухие ветки под сапогом. И вдруг — накатило. Всей волной. «Стоило ли это того? Твоя новая жизнь — стоит ли она его смерти? Он любил тебя. Он доверял тебе. Он уснул на твоей груди, а ты…» Слёзы всё равно текли — горячие, солёные, бесконечные. Он впервые за много лет плакал не по себя. По Квакити. По тому маленькому утёнку, которого когда-то нашёл в холодной Погтопии, который злился красиво, любил трудно и прощал — через пять лет, через боль, через ненависть — прощал. «Зачем ты вернулся? Зачем воскрес? Чтобы сделать это? Чтобы убить единственного, кто ждал тебя?» Он вспомнил Лимбо. Те туннели. Вечную темноту. Грохот поездов, которые никогда не останавливались. Крыс. Холод. И своё собственное отчаяние, которое шептало: «Только бы выбраться. Только бы жить. Любой ценой». Любой ценой. Какой же он был дурак. — Кваки, — прошептал Уилбур, прижимаясь губами к его волосам — уже начинающим холодеть. — Кваки, прости меня. Я должен был… я должен был умереть там. В Лимбо. Я не должен был соглашаться. Я должен был отказаться. Я должен был… защитить тебя. Даже от себя. Даже от Дрима. Слова разбивались о тишину. Мёртвые не слышат. «А что, если бы ты попробовал? Что, если бы сказал Дриму «нет»? Что, если бы сбежал с ним — далеко, где никто не найдёт? Что, если бы выжили вдвоём?» Уилбур почти засмеялся — страшно, надрывно. Уилбур: — Мы могли бы… построить что-то новое. Без войн. Без богов. Без Л'мэнбурга. Просто — мы. Ты и я. И этот дурацкий кабинет, где мы пили вино и целовались, как мальчишки… — голос его оборвался. Он понял это слишком поздно. Как всегда. Стоило попробовать спасти Квакити? — Да. Тысячу раз да. Даже без шанса. Даже зная, что Дрим убьёт их обоих. Лучше умереть вместе, чем жить с таким грузом. Стоило попробовать выжить вдвоём? — Тоже да. Ради той минуты, когда они смотрели друг на друга без брони. Ради поцелуя. Ради того, как Квакити уснул на его груди. Но теперь это уже не исправить..