Слепая зона

Нью-Йорк вымок насквозь. Поздний дождь смыл с улиц дневную духоту, оставив городу влажный асфальт да расплывающиеся в лужах цепочки фар. У служебного терминала несло керосином и дешёвым кофе из автомата. Ветер тянул с лётного поля металлическую сырость. Дэвид приехал раньше. Всегда приезжал раньше. С годами эта привычка перестала быть выбором и просто вросла в скелет. Ему было тридцать девять. Возраст, когда мужчина уже не молод, но ещё не готов с этим мириться. Не из тщеславия, а потому что внутри по-прежнему живёт кто-то, кто помнит себя двадцатилетним и искренне удивляется, куда, чёрт возьми, делись все эти годы. Сняв мокрую куртку, он аккуратно перебросил её через руку и, не торопясь, прошёл по коридору для экипажей. Чемодан бесшумно катился за ним. На стенах висели безжизненные рекламные постеры: фальшиво улыбающиеся пассажиры и слишком синее небо. Дэвид мельком глянул на своё отражение в тёмном стекле. Волосы привычно зачёсаны назад. Лицо спокойное, сухое. Возраст выдавали только серые глаза. В них давно засела глубокая усталость, которую не вылечить никаким сном. Нью-Йорк / Лос-Анджелес — он знал этот маршрут как заезженный до дыр трек. Шесть часов тридцать минут над тёмной страной. Сон в отеле. Разворот. И обратно. В кармане коротко звякнул телефон. Экран подсветил сообщение от жены: Лив: «Майя только что уснула. Просила передать, чтобы ты не забыл посмотреть на луну». Пальцы быстро набрали ответ: Дэвид: «Обязательно. Поцелуй её от меня». В брифинг-комнате уже горел свет. Кондиционер монотонно ворчал, напоминая старый проигрыватель с растянутым ремнём. На столе неизменно лежали стопки полётных документов и тарелка с печеньем, к которому никто никогда не притрагивался. Второй пилот зашёл без четверти одиннадцать. Молодой, только-только допущенный на этот тип судов. Высокий, подтянутый. В карих глазах ещё горела та чистая, не выжженная ночными рейсами концентрация, которая бывает только на старте карьеры. — Капитан Вэнс? — Голос у парня был негромкий, приятный. Он подошёл ближе и протянул руку. — Я Лиам Лоуренс, ваш второй пилот на сегодня. Хватка уверенная, но без лишнего самоутверждения. — Просто Дэвид, — поправил он. — Нам торчать в кабине шесть часов, Лиам. Официальный тон утомляет быстрее, чем встречный ветер. Дэвид сел за стол и придвинул к себе распечатку метеосводки. Лиам устроился напротив, листая страницы в планшете. — Первый выход на магистраль? — спросил Дэвид, не поднимая глаз от цифр. — Да. До этого работал только на региональных джетах. — Нервничаешь? Лиам взял секундную паузу: — Немного, но в хорошем смысле. — Правильный ответ. У молодых пилотов один набор: идеальная стрелка на брюках, зазубренные чек-листы и панический страх облажаться. Дэвид помнил это по себе. Когда-то он был точно таким же, хотя сейчас казалось, что с тех пор прошло не пятнадцать лет, а пара чужих жизней. — Ладно. Что у нас по маршруту? — Дэвид откинулся на спинку стула. — На вылете из Кеннеди умеренный дождь, видимость рабочая. Но над Огайо, на тридцати четырёх тысячах, обещают болтанку, фронт уходит к югу. Думаю, стоит сразу просить тридцать шесть или тридцать восемь, если диспетчеры дадут добро. За стеной глухо дышал аэропорт. Кто-то с грохотом катил чемодан по плитке. По внутренней связи объявили о задержке рейса в Сиэтл. И всё снова утонуло в ровном электрическом гуле. — Разумно, — поддержал Дэвид. — Что с топливом? — Берём с запасом на сорок минут ожидания. В Лос-Анджелесе может быть плотный трафик на посадку, — прикинул Лиам без малейших колебаний. Отвечал точно, без лишней суеты. Дэвид повёл бровью. Парень явно не просто зубрил мануалы, а понимал, что делает. Школа хорошая. Брифинг закончили быстро. К гейту пошли через длинный служебный коридор. За панорамными окнами глухо чернела ночь. — Шесть часов в воздухе, — бросил Лиам вслух, подстраиваясь под его шаг. — Не считай время. Если начнёшь смотреть на часы, полёт растянется на вечность. Они толкнули тяжёлую дверь и вышли в пластиковый рукав телетрапа. Впереди, намертво пристыковавшись к терминалу, их дожидался боинг. В кабине было темно, пахло озоном и прохладой. Приборные панели замерли в режиме ожидания, индикаторы горели ровным янтарным светом. За лобовым стеклом струи дождя разбивали огни перрона на хаотичные цветные пятна. Дэвид привычно бросил сумку за левое кресло и бегло осмотрел рабочее место. Штурвал, тумблеры, рычаги, папка с чек-листами. Всё на своих местах. Эта стерильная упорядоченность всегда успокаивала. Самолёт, в отличие от жизни, не прощал двусмысленности. Если делаешь всё по инструкции, то и результат получаешь предсказуемый. — Ладно… — Дэвид опустился в левое кресло и похлопал ладонью по козырьку приборной панели. — Пора просыпаться, приятель. Он щёлкнул тумблером бортового питания, и кабина ожила. По дисплеям побежали строчки самодиагностики, из темноты проступили каскады системных сообщений, а зуммеры выдали короткую серию дежурных щелчков. — Предполётный чек-лист? — спросил Лиам, надевая гарнитуру. — Давай. Погнали по пунктам. Началась предвзлётная проверка. Дэвид слушал, как Лиам зачитывает пункты, и фоном отмечал его голос. Мягкий, но довольно глубокий, с чистой дикцией. С таким бы ночные эфиры на радио вести, когда ведущий ставит старый винил и говорит с полусонным городом о чём-то личном. — Навигация? — Ввод завершён, сверяю. — Топливо? — Сверяю. Снаружи по стеклу хлестал тяжёлый, косой дождь. Стеклоочистители с глухим, мерным стуком рассекали воду. Ритмичный звук походил на метроном, отсчитывая секунды до вылета. Сквозь него изредка прорывался далёкий, приглушённый гул других бортов, уходящих на исполнительный. — Данные на взлёт внесены. — Сверено. Они работали слаженно, хотя летели вместе впервые. В авиации так бывает не всегда: порой даже опытные экипажи в одной кабине напоминают людей, танцующих под разную музыку. Здесь же всё шло чисто. Минимум слов, никаких шероховатостей. Дэвид на секунду оторвался от панели и глянул в боковое стекло. Внизу, в свете прожекторов, суетились наземники в ярких жилетах. Аэродромный тягач медленно разворачивался, оставляя на мокром бетоне блестящие чёрные полосы. Где-то у дальней рулёжки замер чужой борт, и его красный проблесковый маяк ритмично резал темноту. Он перевёл взгляд на навигационный дисплей. Впереди лежали тысячи миль над городами, которых никак не узреть. Над хайвеями, мотелями и заброшенными заправками, где прямо сейчас кто-то покупает паршивый кофе в бумажном стакане. Дэвид знал эту невидимую карту наизусть. — Топливо проверено, центровка в норме, — обозначил Лиам, прерывая его мысли. — Хорошо, — Дэвид коротко кивнул. — Запрашивай буксировку и запуск. Разрешение пришло через минуту. Наземники подтвердили готовность, и боинг мягко покатился назад. Кабину заполнил плотный, вибрирующий гул. Пошёл запуск. Сначала правый двигатель, затем левый. Звук отдавался не столько в ушах, сколько в подошвах обуви и ладонях, лежащих на рычагах. Лиам быстро, но чётко повторил диспетчеру схему руления. Тяжёлая машина медленно поползла к полосе. Мимо стёкол, залитых водой, поплыли цепочки рулёжных огней. — Как ощущения от перехода на «тяжёлую» машину? — спросил Дэвид, удерживая носовое колесо на осевой. Скорость была небольшой, узлов пятнадцать, но мощь боинга даже на рулении требовала постоянной концентрации. — Инертность чувствуется на каждом движении, — отозвался Лиам. — Понимаю, — Дэвид кивнул. — Первое длинное плечо всегда кажется бесконечным. Организм будет требовать привычной динамики, а её не будет. Коварная штука. Через пару часов наступит фаза монотонности, и внимание может соскользнуть. Лиам ничего не ответил, лишь едва заметно кивнул. В полумраке кабины Дэвид увидел, как на его шее бьётся жилка, чуть быстрее, чем следовало бы. Лиам волновался, но хорошо скрывал это. — Liberty Airlines 1147, взлёт разрешён, ветер ноль-восемьдесят, — раздался в наушниках голос диспетчера. — Liberty Airlines 1147, взлёт разрешён, — повторил Лиам. Дэвид плавно толкнул рычаги управления до упора вперёд. Турбины взвыли, переходя с плотного гула на высокий, чистый свист. Перегрузка мягко, но уверенно вжала их в спинки кресел. Боинг рванул по мокрому бетону, разрезая лужи и оставляя за собой гигантский шлейф водяной пыли. Кабину мелко затрясло. — Сто узлов, — громко, перекрывая рёв двигателей, выдал Лиам. Его взгляд намертво застыл на приборе скорости. — Принято. — Рубеж. — Подъём. Нос лайнера задрался, тяжёлые колёса оторвались от бетона, и грохот взлётной полосы тут же оборвался, уступив место мощному свисту встречного потока. Огни Нью-Йорка внизу мгновенно смазались в горсть мокрых бриллиантов, а в следующую секунду самолёт намертво поглотила глухая чернота облаков. Машина шла сквозь плотную облачность с тяжёлым, ровным усилием. Турбулентность на вылете была не критичной, но ощутимой. Корпус то и дело подрагивал. — Положительный набор. — Шасси убрать, — скомандовал Дэвид. Лиам рванул рычаг вверх. Где-то под полом кабины раздался глухой металлический вздох, сменившийся плотным ударом. Замки встали на место. Сопротивление воздуха упало, и самолёт пошёл вверх чище, пробивая дорогу к назначенному эшелону. На безопасной высоте Дэвид щёлкнул тумблером автопилота. Приборы коротко пискнули, подтверждая захват курса. Штурвал под его ладонями качнулся сам по себе, зажив своей собственной, механической жизнью. Дэвид откинулся на спинку и поправил гарнитуру. — Облачность прижимает плотнее, чем обещали в прогнозе, — заметил Лиам, не отрываясь от навигационного дисплея. Его лицо, подсвеченное снизу погодным радаром, казалось восковой маской. Только ресницы подёргивались, когда он переводил взгляд с одного экрана на другой. — После Филадельфии должно отпустить, — Дэвид достал из кармана пачку ментоловых леденцов и протянул напарнику. — Будешь? — Да, спасибо. Шлепок фольги, и по тесной кабине разлился резкий, чистый запах мяты, мгновенно вытравивший дух кондиционера. Лиам повернулся к боковому стеклу. За ним стояла абсолютная чёрная пустота, которую раз в несколько секунд беззвучно резали вспышки стробоскопов на крыле. — Давно летаете по этому маршруту? — негромко спросил Лиам. — Двенадцать лет, — ответил Дэвид, глядя прямо перед собой на светящийся авиагоризонт. — Порой кажется, что я знаю каждую яму в этом небе. В ту же секунду боинг наконец пробил кромку циклона, и кабину мгновенно залило холодным, призрачным светом. Полная луна, огромная и безупречно круглая, висела прямо над ними, превращая бесконечные поля облаков внизу в искрящуюся снежную пустыню. В этой мертвенно-белой вспышке всё внутри изменилось. Тени стали резкими и длинными. Свет прорисовал лицо Лиама с кинематографичной чёткостью: прямая линия носа, жёсткий контур подбородка и густая тень от ресниц, упавшая на скулу. — Красиво, — констатировал Лиам. Он не оборачивался, но Дэвид видел, как лунный диск отражается в его широко раскрытых глазах. — Ради таких минут я и пошёл в авиацию. Самолёт шёл идеально ровно, автопилот бесшумно держал курс на запад. Далеко внизу под ними спал континент, наглухо укрытый плотной белой пеленой. Лиам почувствовал, как напряжение в плечах наконец отпускает. Предвзлётная собранность сменилась странным, почти гипнотическим покоем, который бывает только на эшелоне, глубокой долгой ночью. Едва ли этим удавалось насладиться на региональных рейсах. Навигационные приборы тихо гудели, транслируя в темноту ровные цифры координат. Время в кабине текло иначе, не минутами, а милями и галлонами сожжённого керосина. Уверенность, исходящая от Дэвида, успокаивала лучше любого транквилизатора. Это было не то показное спокойствие, которым часто щеголяли старые пилоты в барах при отелях, а глубокое, природное умиротворение. КВС сидел, глубоко откинувшись в кресле. Левая рука свободно лежала на подлокотнике, а пальцы правой отстукивали по колену какой-то свой, внутренний ритм. Рядом с ним пространство вокруг казалось абсолютно безопасным. Лиам поймал себя на том, что разглядывает его слишком долго. Присутствие Дэвида действовало странно. Оно не дурманило, а, наоборот, очищало разум, оставляя в нём только самое важное. Все лишние, изматывающие мысли, которые Лиам притащил с земли, вдруг потеряли вес. Исчезли. Осталось только это замкнутое пространство и едва слышный свист воздуха за обшивкой. Лиам никогда прежде не чувствовал ничего подобного. Это была абсолютная безмятежность. — Порядок? — не поворачивая головы, спросил Дэвид. Казалось, он кожей чувствовал этот пристальный взгляд. — Да, — Лиам качнул головой, сбрасывая оцепенение. Горло пересохло. Он отвёл взгляд, неосознанно зафиксировав движение губ Дэвида. Лиаму вдруг отчаянно захотелось, чтобы этот полёт длился вечно. Чтобы ночь не кончалась, а Лос-Анджелес с его неоном и утренним смогом так и оставался далёкой точкой на дисплее. Появилось дикое, иррациональное ощущение: откажи сейчас все двигатели, но скажи Дэвид, что всё под контролем, — он бы поверил. И встретил бы землю в абсолютном, пугающем покое. От этой мысли Лиам резко выдохнул и выпрямился в кресле. Внутри шевельнулся липкий, холодный страх. Что за бред? Он машинально скользнул взглядом по индикаторам герметизации и давлению в кабине. Всё в норме. Кислородного голодания нет, причина не в воздухе. Дэвид протянул руку вверх и нажал кнопку вызова на оверхед-панели. Раздался короткий двухтональный зуммер. После негромкого щелчка дверь приоткрылась, впуская шлейф женского парфюма. В проёме показалась старшая проводница, высокая брюнетка с безупречно стянутыми в пучок волосами. На тёмно-синем жилете поблёскивал серебряный бейдж: «Айви». — Вызывали, капитан? — спросила она. В голосе проскользнул мягкий южный акцент. — Да, Айви, если не трудно, два чёрных кофе, пожалуйста. Лиам не шевелился, но краем глаза замечал каждое движение. Он отчётливо видел, как изменилось лицо девушки, стоило Дэвиду заговорить. В её глазах вспыхнул легко читаемый интерес, который женщины проявляют только к мужчинам определённого типа: зрелым, сильным и, что главное, недоступным. Айви перевела взгляд на правое кресло и мягко улыбнулась Лиаму. Профессионально, тепло, отметив его очевидную привлекательность, но в этой улыбке уже не было той затаённой искры, что предназначалась капитану. — Конечно. Пять минут, — сказала она тихо, ещё раз скользнув взглядом по развороту плеч Дэвида. Бронированная дверь захлопнулась, и кабина снова погрузилась в полумрак. — Красивая девушка, — как можно непринуждённее произнёс Лиам, глядя на приборы. — Да, симпатичная, — отозвался Дэвид, лениво проверяя параметры двигателей. Его голос оставался неизменно ровным. Этот безмолвный знак внимания его вообще не задел. Вероятно, Дэвид уже привык к такому отношению и даже не тратил на это мысли. На его левой руке, свободно лежащей на подлокотнике, тускло отливало обручальное кольцо. Простое, классическое, без изысков. Лиам заметил его ещё на предполётном брифинге, но сейчас упорно гнал от себя мысль о том, что его КВС женат. Это знание казалось лишним, даже мешающим, будто посторонний треск в радиоэфире, забивающий частоту. И всё же внутри шевельнулось острое, как игла, любопытство: какая женщина ждёт его на земле? Какими качествами нужно обладать, чтобы удерживать рядом с собой такого человека? Дверь открылась ровно через пять минут. Айви аккуратно протиснулась в кабину с подносом, и вместе с ней ворвался запах пережжённого кофе. Дэвид поблагодарил её коротким кивком. За бортом ничего не менялось. Луна висела над облаками бледным диском, точно лампа в пустой комнате, которую забыли выключить. Боинг шёл ровно. Лишь изредка по фюзеляжу пробегала дрожь, будто кто-то снаружи вежливо постукивал пальцами по алюминиевой обшивке. — У тебя есть кто-нибудь? — спросил Дэвид спустя пару минут. Обычный вопрос на эшелоне, когда пилоты решают немного разбавить тишину. Лиам сделал глоток и тут же вернул бумажный стакан в подстаканник. К этой горькой бурде он больше не притронется. — Вроде того. Есть подруга. — Давно вместе? — Пару лет, — прикинул Лиам. Точную дату он вспомнить не смог, и это лёгкое беспамятство кольнуло привычной тревогой. Когда отношения длятся долго, от них ждёшь ясности, а у него внутри росло прямо противоположное чувство. Дэвид коротко кивнул, принимая ответ, и на его губах мелькнула понимающая улыбка. — А у вас? — Жена. Дочь, — ответил он без малейшей запинки. Так говорят о вещах незыблемых, давно ставших фундаментом. Этот ответ идеально встал на место в том образе, который Лиам уже нарисовал в голове. Семья, дом, понятный и нерушимый порядок. Было бы странно, окажись такой человек холост. Они знали друг друга от силы пару часов, но Лиам был уверен, что Дэвид не из тех, кто плывёт по течению. У таких мужчин важные вещи не происходят случайно, между делом. Они выбирают свой маршрут осознанно и держат его до конца. Лиам вспомнил Хлою, и внутри всё сжалось. Он ведь тоже мог сейчас быть женат, окажись недавняя задержка не гормональным сбоем, а беременностью. Он честно попытался представить себя отцом, но не почувствовал ничего, кроме глухого страха. И пугал даже не сам ребёнок, а постыдная, эгоистичная мысль: это навсегда привязало бы его к Хлое. А этого он не хотел. Они сходились и расставались слишком часто, слишком легко. В какой-то момент Лиам понял, что именно эта временность его и держит. В ней была своя честность. Или, если не врать самому себе, обычное удобство. — Ей пять лет, — добавил Дэвид. — Моей дочери. Перед вылетом она попросила меня посмотреть на луну. Спросила, намного ли она «сверху» больше, чем в нашем дворе. Лиам поднял глаза на лобовое стекло. Лунный диск по-прежнему висел прямо по курсу. — И вы посмотрели. — Да, — ответил Дэвид. Он наклонился вперёд, сверился с данными и сделал несколько быстрых пометок в планшете. — Меня пугает мысль о детях, — неожиданно для самого себя признался Лиам, рассеянно протирая большим пальцем край остывшего бумажного стакана. Дэвид на секунду оторвался от приборов, бросил на него короткий, оценивающий взгляд и снова повернулся к стеклу. — Ты молод, — ответил он просто. Далеко внизу, под бесконечными слоями облаков, лежали города. Кто-то курил на балконе, кто-то ждал звонка, кто-то считал минуты до рассвета. Отсюда земная суета казалась далёкой, почти нереальной. Но Лиама это от внутреннего мандража не избавляло. — У вас тоже так было? — поинтересовался он. — Мне было тридцать четыре, когда родилась Майя. И мы её очень ждали, — Дэвид на секунду замолчал, отслеживая мигающий маркер на дисплее. — Но даже если бы это случилось на десять лет раньше, я всё равно был бы счастлив. Лиам промолчал. Он вдруг отчётливо понял, что дело вообще не в детях. И даже не в Хлое. Просто некоторые люди, вроде Дэвида, однажды находят точку, где готовы бросить якорь навсегда. А сам он до сих пор жил так, словно сидел на чемоданах и в любую секунду мог встать и уйти. Диспетчер дал команду на смену эшелона. Дэвид коротко кивнул, и Лиам тут же зажал тангенту связи, подтверждая набор. Боинг послушно задрал нос. Луна за стеклом поползла вниз, на мгновение замерла и скрылась за верхней кромкой остекления. Над Огайо, точно по прогнозу, началась болтанка. Несильная, но противная, с короткими воздушными ямами, от которых неприятно ёкало под ложечкой. Табло «Застегните ремни» в салоне горело уже давно. Дэвид сидел неподвижно: левая рука на подлокотнике, пальцы правой едва касались штурвала, хотя автопилот без труда отрабатывал каждый толчок. Лиам поймал себя на том, что следит за его руками. Капитан контролировал процесс, не делая ни одного лишнего, суетливого движения, и это завораживало. Внутри зрело странное, необъяснимое чувство. Лиам откровенно не понимал, что с ним происходит. Проще всего было списать всё на банальную усталость, на тревожность от длинного рейса или на глухую изоляцию, где на высоте тридцать шесть тысяч футов заперты двое мужчин. Оставалось только механически отвечать диспетчерам, сверять цифры на дисплеях и изредка перебрасываться дежурными фразами. Так разговаривают на кухне глубоко за полночь, когда изнурение делает людей куда честнее, чем следовало бы. — Вы всегда хотели летать? — поинтересовался Лиам. — Нет, не всегда, — Дэвид улыбнулся, глядя на тёмное стекло. — Когда был моложе, думал, что буду рок-звездой. По крайней мере, местной. — Серьёзно? — У нас даже была группа. Ничего особенного. Репетировали в гараже у приятеля, по выходным играли в барах на Лонг-Айленде. Мне казалось, этого вполне хватит для счастья. Если бы не Оливия… В общем, она верила в меня куда больше, чем я сам. Без неё я бы до сих пор перебивался случайными заработками, а не сидел в этом кресле. — На чём играли? — Бас. — Неожиданно… — Лиам взглянул на него уже иначе, с искренним интересом, без обычной вежливой дистанции. — Да, было дело, — Дэвид коротко усмехнулся своим мыслям. Лиам помедлил, на секунду засомневавшись, стоит ли лезть в душу капитану, но любопытство перевесило: — Почему бросили? — Перегорел, — ответил Дэвид ровно. — Конфликты в группе, нехватка времени… В общем, обычная история, которая сейчас уже не имеет значения. Он скользнул взглядом по навигационному дисплею и снова повернулся к Лиаму: — А ты? Чем дышишь, кроме авиации? — Вообще-то я тоже играю, — Лиам улыбнулся, глядя на отражение приборов в стекле. — Помогает разгрузить голову между рейсами. — И что у тебя? — Так, балуюсь иногда, — отмахнулся он. — Электрогитара. И вокал. Дэвид понимающе кивнул. Эта деталь встала в его представление о Лиаме так ясно, будто всегда там и была. — Тогда всё сходится. — В каком смысле? — не понял Лиам. — Голос, — пояснил Дэвид. — Я ещё при зачитывании первого чек-листа заметил. Опора хорошая, поставлен правильно. Лиам усмехнулся и опустил глаза к приборной панели. — Никогда не думал, что это можно определить по обычной проверке перед запуском. Этот разговор неожиданно сбил волну внутреннего напряжения. Всё снова вернулось в понятные, рабочие рамки. Своё странное, зыбкое состояние Лиам теперь со спокойной совестью списал на усталость, скомканные биоритмы и специфику длинного ночного рейса. Через сорок минут в дверь снова негромко постучали. Айви принесла бутылки с водой и коротко спросила, не нужно ли чего-нибудь ещё. Дэвид отказался, Лиам качнул головой. Замок щёлкнул, и кокпит снова превратился в герметичный, отрезанный от вселенной мир, где существовали только приборы и два бьющихся сердца. К середине маршрута они перераспределили обязанности. Лиам полностью забрал на себя радиообмен и текущий контроль параметров. Это помогло. Когда руки заняты делом, а внимание приковано к цифрам, мысли затихают. Он почти заставил себя поверить, что просто переутомился от новой ответственности и непривычно длинного плеча. Ничего больше. Но затем Дэвид снял пиджак. В этом жесте не было абсолютно ничего особенного. Обычная процедура на эшелоне: капитан расстегнул пуговицы форменного пиджака, аккуратно снял его и повесил на плечики за спинкой кресла. Белая рубашка плотно обтянула широкие плечи. Рукава он привычно подвернул до локтей, обнажив крепкие запястья. Лиам тут же перевёл взгляд на дисплей, мгновенно разозлившись на себя за саму необходимость этого движения. Усталость. Это просто чёртова усталость и странная оптика ночного полёта, когда любая мелочь кажется значимее, чем есть на самом деле. — Это нормально, — заговорил Дэвид, точно читая его мысли. — На первом длинном плече, тем более ночном, организм всегда уверен, что ты над ним издеваешься. К трём часам ночи накрывает сильнее всего. Далеко внизу, в разрывах плотных облаков, начали проступать редкие россыпи огней. Затем потянулись тусклые нити загородных шоссе и снова тёмные, безжизненные провалы. Ночная Америка медленно прокручивалась под крылом боинга, как старая, потрескавшаяся киноплёнка. Когда они прошли Колорадо, в небе что-то изменилось. Луна сместилась к левому борту, свет в кабине стал тусклее, а на западном краю горизонта проступила бледная, едва различимая полоса. Ещё не утро, но уже его первое, холодное обещание. Лиама накрыла внезапная тоска. Рассвет означал скорую посадку. А посадка — конец этой странной, изолированной ночи, где все ощущения почему-то обострились до предела. Ему впервые в жизни не хотелось, чтобы полёт заканчивался. Дэвид потянулся к панели управления связью и переключил тумблер интеркома, чтобы сделать объявление для пассажиров. По кабине разнёсся его собственный голос, усиленный динамиками. Ровный, глубокий, безупречно профессиональный. Он докладывал стандартные вещи: расчётное время прибытия, погоду в Лос-Анджелесе, лёгкую облачность на подлёте. Этот будничный тон окончательно выбил почву из-под ног у и без того измотанного Лиама. Он смотрел прямо перед собой на индикатор лобового стекла, пытаясь убедить себя, что это просто игры уставшего разума. Но боинг уже послушно опустил нос, и вертикальная скорость поползла вниз. Снижение началось гораздо раньше, чем ему хотелось.

~

Автобус до отеля был почти пустым. Они вышли из служебного терминала в предрассветную прохладу Лос-Анджелеса, совсем не похожую на нью-йоркскую. Здесь воздух не резал лицо сыростью и керосином, а был сухим, с еле уловимым запахом пыли. Небо на востоке уже подёрнулось серостью, однако ночь отступала неохотно. Казалось, она тоже тянула время, не желая ставить точку в этом рейсе. Экипаж грузился в шаттл молча, с той особой, свинцовой усталостью, когда любая фраза требует слишком большого усилия. Айви устроилась на переднем сиденье и сразу уткнулась в телефон. Другая бортпроводница, Джанин, бессильно привалилась виском к стеклу. Кто-то позади судорожно, со стоном зевнул. Водитель, пожилой мексиканец в выцветшей бейсболке, пересчитал их по головам в зеркале заднего вида, и автобус тронулся. Дэвид занял место у окна в середине салона. Лиам после секундной заминки опустился на соседнее кресло. За стеклом поползли серые контуры аэропорта. Глухие стены ангаров, замершие топливозаправщики, высокие хвосты лайнеров и брошенные грузовые тележки. Чуть позже пейзаж сменился пустыми многополосными хайвеями и бледным, выцветшим небом, в котором уже угадывался изнуряющий жар калифорнийского дня. — Хорошо отработал, — сказал наконец Дэвид, не поворачивая головы и глядя на пролетающие мимо дорожные знаки. Это прозвучало просто, без малейшей наставнической интонации, и оттого весило куда больше дежурных комплиментов. — Спасибо, — ответил Лиам. — На радиообмене над Колорадо я всё-таки знатно притормозил. — Ерунда, — отмахнулся Дэвид. — Нормальная реакция для конца смены. Автобус качнулся, и они снова ушли под купол молчания.

~

Отель оказался абсолютно безликим, как и большинство сетевых гостиниц. Высокая коробка из стекла и бетона встретила их гулким, кондиционированным холлом, где пахло полиролью, лимонной водой из кулера и чужой транзитной жизнью. Двое портье за стойкой улыбались слишком бодро для шести часов утра. Экипажу быстро раздали пластиковые ключи и напомнили время выезда. Все слушали вполуха. Усталость перешагнула тот порог, за которым человек превращается в биоробота и двигается исключительно на автопилоте. — Завтрак до десяти тридцати, спортзал круглосуточно, бассейн на террасе, — чеканила девушка за стойкой с одинаковой для всех любезностью. Разумеется, никто не собирался ни в зал, ни тем более в бассейн. — Ужин по ваучерам авиакомпании в ресторане на первом этаже до девяти вечера, — добавила она. Вот эту информацию восприняли заметно внимательнее. Номер Лиама оказался на одном этаже с капитаном. Это выяснилось уже у лифта, когда они одновременно скользнули взглядами по бумажным конвертам с ключ-картами. — Двенадцатый, — констатировал Дэвид, когда двери кабины с тихим шорохом разъехались в стороны. — Тоже, — ответил Лиам, шагая следом за ним в зеркальный зев лифта. Кабина подняла их наверх в мягкой, зеркальной тишине. Джанин вышла на десятом, на ходу бросив вялое «до вечера». Последние два этажа они ехали вдвоём. Лифт едва слышно гудел, цифры на табло сменялись с издевательской неторопливостью. Лиам упрямо смотрел на индикатор, чтобы не встречаться с Дэвидом взглядом в зеркальной обшивке и не думать о том, как близко они стоят. Их номера оказались в одном крыле, через один друг от друга. Дэвид остановился первым у своей двери. Он приложил карту к датчику, замок щёлкнул, и капитан на секунду прислонился лбом к косяку, будто мысленно уже провалился в сон. — Посплю часа четыре, — произнёс он негромко, обращаясь скорее к пустому коридору, чем к Лиаму. — Иначе весь день насмарку. — Да, — согласился Лиам, остановившись в паре шагов. — Самое разумное. Дэвид коротко кивнул. Железная собранность, которая держала его в тонусе всю ночь, окончательно дала трещину. Но даже сейчас, с опущенными плечами и залегшими под глазами тенями, он оставался человеком, у которого всё под контролем. Просто этот контроль был временно переведён в режим ожидания. Дверь открылась. Дэвид вошёл внутрь, не оглядываясь, и сразу исчез в полумраке прихожей. Лиам остался стоять на месте. Всего на несколько секунд, которых хватило, чтобы почувствовать собственную слабость как нечто противоестественное. Словно он внезапно забыл, кто он, где находится и что должен делать дальше. Наконец он моргнул, стряхивая оцепенение, рванул вдохом сухой воздух, приложил карту к своей двери и шагнул в номер. Единственное, чего он сейчас должен был хотеть, — просто упасть в кровать. Тело послушно выдавало все симптомы истощения. Веки налились свинцом, в затылке пульсировала тупая боль, колени подкашивались. Но вместо привычной послеполётной пустоты внутри продолжало вибрировать тугое, звенящее напряжение. Оно было отчётливым, ясным и оттого пугающим. Лиам опустился на край кровати и с силой провёл ладонями по лицу. Кожа стала сухой от салонного воздуха. Он посидел так пару минут, уперев локти в колени и невидящим взглядом сверля безликий ковролин. На автомате дотянулся до телефона. Экран резанул по глазам ярким светом. Уведомление от Хлои висело уже минут сорок: Хлоя: «Прости меня. Я снова перегнула палку. Как долетел?» Лиам пробежал глазами по строчкам. Потом перечитал их ещё раз, медленнее, словно от этого в словах мог проступить какой-то другой, нужный сейчас смысл. Но текст оставался прежним. Типичная Хлоя. Их стандартная, предсказуемая ссора. Обычное, дежурное примирение, которое, по идее, должно было принести облегчение. Но внутри не колыхнулось ровным счётом ничего. Полный, звенящий штиль. Сон не шёл. Лиам ворочался, то натягивая одеяло до подбородка, то сбрасывая его на пол. Он то включал, то выключал кондиционер, но настроить комфортную температуру не получалось. В номере становилось либо слишком сквозисто и холодно, либо совсем душно. Вместо спасительного забытья он навязчиво, до тошноты, прокручивал в голове весь полёт. Каждую реплику диспетчера, каждый щелчок тумблера, каждый наклон штурвальной колонки. Это было глупо. Он летал много раз, и, пускай этот рейс был первым магистральным, Лиам отработал его чисто. Но сейчас его собственная оценка ничего не весила. Вся значимость сосредоточилась в человеке через номер от него. Мнение Дэвида стало единственным мерилом его профессиональной пригодности. Лиам раз за разом вспоминал тот короткий, одобрительный кивок капитана, испытывая почти болезненное удовлетворение от того, что не облажался. От того, что хотя бы на эти несколько часов смог соответствовать его уровню. Лиам с силой сжал переносицу, пытаясь физически затормозить этот ментальный конвейер, когда по телу вдруг прошла тяжёлая, горячая волна. Тягучее напряжение, не имевшее уже никакого отношения к авиации, тугим узлом завязалось внизу живота. Ничего удивительного, если подумать. Хлоя перед его отлётом устроила очередной выматывающий концерт, оставив после себя лёд в постели и неудовлетворённую злость. Он засунул руку под резинку боксеров. Пальцы коснулись горячей, до предела натянутой плоти. Лиам поморщился от собственного бессилия, но обхватил упругий ствол всей ладонью. Кожа была болезненно чувствительной. Следовало просто закрыть глаза и пустить по накатанной колее привычные фантазии. Любое женское тело всегда было знакомым маршрутом, по которому воображение шло без усилий. Но сейчас изгибы Хлои и вообще любые женские образы казались блёклыми, выцветшими, как старый снимок на солнце. Раздражаясь от собственной осечки, Лиам свободной рукой схватил телефон. Пальцы слегка подрагивали, когда он вбивал адрес порносайта. Ткнул в первое попавшееся видео с ярким превью, где большегрудая блондинка ублажала себя на камеру, широко раздвинув бёдра. На экране крупным планом блестела её влажная промежность, пальцы бесстыдно растягивали розовые складки. Лиам попытался схватиться за этот кадр, внушить собственному телу, что отдал бы сейчас всё, чтобы войти в неё с размаху и оттрахать как следует. Но мозг, доведенный бессонницей и стрессом до опасной черты, отказался подчиняться картинке. Экранная порнография вдруг показалась фальшивой и совершенно бессмысленной. Вместо этого перед глазами с пугающей четкостью вспыхнуло совсем другое. Белая рубашка, плотно обтянувшая широкие, литые плечи. Рукава, привычно подвернутые до локтей. Крепкие предплечья. И этот размеренный, гипнотизирующий тембр голоса. Дэвид, снимающий пиджак в полумраке кабины. Лиам замер. Его рука на мгновение остановилась, а сердце пропустило удар, прежде чем забиться в горле тяжелым, неритмичным молотом. Кровь прилила к лицу не от возбуждения, а от ужаса. Ему стало физически плохо от самого себя. Отвращение и дикий, первобытный страх перед собственной тягой поднялись к горлу горькой волной. Психика отчаянно выставляла блоки, кричала, что это противоестественно, но тело среагировало вопреки воле. От одного лишь образа Дэвида член ощутимо дернулся, и на чувствительной головке выступила капля предэякулята. Рука Лиама начала двигаться быстрее и жестче, почти с яростью. Он наказывал себя, пытаясь силой вытолкнуть из сознания этот морок, снять напряжение и рухнуть в сон. Но каждое трение о влажную кожу только глубже вгоняло его в сюрреалистичный кошмар. Телефон с порносайтом остался валяться на простыне, брошенный дисплеем вниз. Лиам просто сходил с ума в этой удушливой тишине двенадцатого этажа. Когда всё закончилось, он откинулся на подушки, тяжело дыша. К горлу подступила тошнота, челюсти свело от напряжения. Лиам был рад тому, что так ничего и не поел на борту, иначе бы его точно стошнило. Он лежал на спине, глядя в потолок. В комнате пахло потом, спермой и дешевым освежителем воздуха. Белый гипсокартон казался теперь не просто поверхностью, а чем-то вроде савана, натянутого над его жизнью.