Джо

Никогда не знаешь заранее, что произойдёт. Всегда говорят: «ничто не предвещало беды» или «это был самый обыкновенный день». Со мной всё было именно так. В тот день, когда мы познакомились с Остином, я ужасно опаздывала. Бегала по квартире с одним ботинком в руке, судорожно ища резинку для волос. Из необычного было только само опоздание — я всегда была жутко пунктуальной и требовала того же от других. — Может, посмотришь на диване? — предложила Айрис, моя соседка, не отрываясь от утренних новостей. — Нет, я точно помню, что оставила её где-то здесь! — Да возьми ты мою! — Айрис наконец взглянула на меня. — Ты и так уже рекордно опаздываешь. — Ненавижу это чувство, — простонала я, натягивая резинку. — Пожалуйста, выгуляй сегодня собаку миссис Колби, я совсем не успеваю. — Ни за что! — Айрис вскинула брови. — Этот пудель — исчадие ада. В прошлый раз он сожрал мои сапоги. — Айрис, прошу тебя! Я не хочу, чтобы меня уволили. Жорж просто жаждал внимания, он же не со зла… — Ладно, иди уже, адвокат дьявола! — она махнула рукой. — Ты мне должна. Я чмокнула её в макушку, схватила тосты и унеслась. Не могу сказать, что Айрис была моей лучшей подругой, но мы определённо были близки. Она училась на журналиста. Мы познакомились случайно: сидели рядом на лекции по социологии, и она просто протянула мне Скитлс, поймав мой голодный взгляд, который уже десятый раз искал еду под столом. В свои двадцать четыре года она обладала зрелой, уверенной привлекательностью: высокая, статная, с теплым контрастом светлых волос и глубоких, тёмно-карих глаз. В ней не было ни капли высокомерия, её любили за харизму, прямоту и внутренний стержень. Айрис в сочетала в себе удивительный ум и сильный, независимый характер, умея чётко обозначать границы. Этот независимый характер и острый ум идеально подходили для выбранной профессии журналиста. Она писала остросоциальные статьи, умела увлечь любым разговором и мастерски «строила» мужчин. Опоздав на автобус, я пробежала два квартала и влетела на работу с двадцатиминутной задержкой. Босс не скрывал недовольства, а я, сутулясь, заползла за кассу. День прошёл в компании Квентина Тарантино и Люка Бессона — я пересматривала фильмы и периодически косилась на книгу, которую пыталась начать уже два месяца. У меня всегда так: после по-настоящему сильного романа я впадаю в уныние. Боюсь начинать новое — а вдруг будет хуже? А вдруг не зацепит? Друзья твердили: «Оторвись от обыденности, начни следовать мечтам!». Но мне это не по плечу. Мне нравится стабильность. Перемены пугают. Я даже не умею жить одним днём. После смены я заскочила в кафе, пила чай и терзала взглядом ту самую книгу. У меня есть свои ритуалы: погладить страницы, понюхать переплёт, заглянуть в предисловие. В итоге я решила поступить как обычно — перечитать что-то проверенное. Мне до смерти захотелось перечитать «Гордость и предубеждение». Вспомнив, что старая копия дома совсем развалилась, я побежала в магазинчик мистера Лина, но он, как назло, закрылся раньше. Тогда я решила прогуляться. Не хотелось возвращаться домой. Иногда слышала, что человек может быть одинок даже в толпе. Я же, наоборот, в окружении людей не чувствую себя одинокой, но почему-то сама выбираю уеденение. Я часто отказываюсь от встреч с друзьями, придумывая оправдания. Я точно знаю, о чём они будут говорить — как в прошлую пятницу, в прошлом месяце, в прошлом году. Моя жизнь стала сплошным днём сурка. И я не знала, что с этим делать — менять окружение или саму себя. Поглощённая этими мыслями, я не заметила, как оказалась в районе, в котором никогда не бывала. Уже решила повернуть домой, как вдруг увидела маленький книжный магазинчик на углу. Вечерний холодок сентября, яркий свет из витрины контрастировал с тёмной улицей. Сквозь стекло можно было разглядеть уютные диванчики и живые цветы между стеллажами. Я перешла дорогу и открыла дверь. Внутри пахло бумагой и чем-то цветочным — лёгким, едва уловимым. На жёлтом диване сидели мама с ребёнком, листая книгу с яркими картинками. Девочка беззаботно хихикала, мама улыбалась, поглаживая её белокурые волосы. В углу продавец расхваливал бестселлер парнишке с одним наушником в ухе — второй болтался на плече, из него доносилась незнакомая музыка. Я прошла к секции детективов, провела пальцами по корешкам. Взгляд зацепился за «Семь смертей Эвелины Хардкасл» — книга о человеке, который проживает один и тот же день снова и снова. Прямо про меня. Но описание читать не стала — боялась спойлеров. Я уже шла к кассе, когда заметила стеллаж с букинистикой. Диккенс, Достоевский, Стендаль… И вот она. «Гордость и предубеждение». Я потянулась к ней — пора было обновить своё издание, пережившее «третью мировую» в зубах пуделя Жоржа. И тут я почувствовала холодное касание чужих пальцев. Обернулась. Передо мной стоял мужчина. Высокий, явно старше меня — на вид около тридцати пяти. Каштановые волосы, чуть вьющиеся у висков, уложены набок. Правильные, почти аристократичные черты лица и маленький шрам на губах, который придавал ему какой-то необъяснимый шарм. Глаза — светло-серые, почти прозрачные, с тонкими морщинками в уголках. Взгляд был настолько пронзительным, что у меня перехватило дыхание, а в голове некстати зазвучала музыка, как в банальном ромкоме. Он был невероятно красив. Настоящий мистер Дарси. Только сценарий, как выяснилось, был написан совсем другим автором. — Ой, простите, не заметил вас. Широкая улыбка, обнажившая идеально ровные белоснежные зубы. Эту улыбку я не забуду до последней минуты своей жизни, даже если очень захочу. В ней было нечто особенное — какая-то концентрированная теплота, будто он улыбался только тебе и только сейчас. Я уже видела такую улыбку раньше. Моя школьная подруга Мэри обладала этим редким даром. Мы часто прогуливали школу вместе, шептались на ночёвках, а на одной из тех нелепых вечеринок я впервые поцеловалась с Джоном Кравински — он пах фруктовыми мармеладками и дешёвым пивом. Позже Мэри уехала в Чехию, вышла замуж за профессионального велосипедиста, и больше я о ней ничего не слышала. Меня вернул его голос: — Эй, вы в порядке? — Что? — прошептала я. — Что вы сказали? — Я спрашиваю: вы в порядке? — повторил он, склонив голову набок. — Да, да, просто… на мгновение задумалась, — ответила я, поспешно отдёрнув руку, которую до сих пор держала на книге совсем рядом с его длинными пальцами. — Вы любите Остин? — спросил он, кивнув на стеллаж. — Хм… да, это моя самая любимая книга у Джейн Остин. — Можно просто Остин, — сказал он с едва уловимой ухмылкой. — Что? — Остин Чемберс. Так что можно просто — Остин, — произнёс он, уверенно протягивая руку. Я смущённо улыбнулась. Совпадение было почти магическим. — Это забавно, — сказала я, чувствуя, как краска заливает щёки. — Я Джо Томпсон. — Джо, — повторил он моё имя так, будто пробовал его на вкус. — Знаете, мне всегда нравились мужские имена на девушках. В этом есть что-то особенное. Я выдала самую глупую и неуверенную улыбку, на которую только была способна. — Да уж, мой отец до последнего ждал мальчика. Остин взял книгу и протянул её мне. — Возьмёте? Я хочу купить её вам. Остин в подарок от Остина. — О, нет, нет. Берите вы, у меня есть другое издание дома, — ответила я, пятясь к кассе. Неужели я всегда так коряво флиртовала или это только с ним у меня отказал мозг? — Давайте сделаем так, — сказал он и шагнул навстречу, сокращая дистанцию. — Купим пополам. Прочитаете — одолжите мне. У нас будет одна книга на двоих. Он произнёс это так легко, так само собой разумеющимся тоном, что я не сразу поняла: он только что придумал причину, по которой мы обязательно увидимся снова. Книга была не подарком — она была крючком. Но тогда я об этом не думала. «И будет законный повод встретиться снова», — радостно подумала я и согласилась. Обменявшись номерами, мы вышли из магазина. Вечер перестал казаться холодным. Сели на лавочку неподалёку и начали болтать так легко, будто были знакомы целую вечность. Он рассказал о детстве — вырос в семье учителей литературы, с книгами как с живыми людьми. О том, как возглавил городскую библиотеку — старое здание, которое разваливалось на глазах, пока он не взялся за него всерьёз. Говорил об этом скупо, вскользь, как о чём-то само собой разумеющемся. Он говорил о любимых тайных местах в городе, о книгах, цитируя почти каждую наизусть, и о музыке, которую слушал по вечерам. Мне нравилось его слушать. Голос у него был удивительный — густой, обволакивающий, похожий на треск дров в камине зимним вечером. Я готова была слушать его часами. Просидели мы так чуть больше часа. Я начала дрожать от холода, и Остин, заметив это, тут же накинул на мои плечи свой пиджак. Тяжёлый, тёплый. Он пах бергамотом — горьковато-терпким, дымным, чуть таинственным. Я вспомнила, что утром снова на работу, и пришлось прощаться, как бы сильно мне ни хотелось остаться. — Позвольте, я вас провожу, Джо. А то мало ли что может случится. Как же это иронично, не правда ли? Ведь со мной в тот вечер уже случилось самое страшное несчастье. Остин, в тот вечер со мной случился ты. — Уже поздно, я просто поймаю такси. К тому же мама с детства учила не гулять по ночам с незнакомцами, —сказала я, неловко хихикнув. Он шутя прижал ладонь к груди, будто в него попала невидимая стрела, и мы оба рассмеялись. Он мне понравился мгновенно. От него веяло непоколебимой уверенностью, спокойствием — той редкой породой надёжности, которую невозможно сыграть. До сих пор в голове не укладывается: как такое можно подделать? Но я всё равно решила перестраховаться — Айрис прожужжала мне все уши историями о маньяках и похитителях из криминальной хроники Нью-Йорка. — Что ж, мисс Беннет… «Пренебрежение здравым смыслом — верный путь к счастью», не так ли? — процитировал он, глядя мне прямо в глаза. — «Каждый душевный порыв следует проверять разумом», — парировала я, не без гордости за свою память. Остин широко улыбнулся, поднял руки в знак шутливого проигрыша, а затем ловко остановил проезжающее такси. — Ладно, ваша взяла. Спокойной ночи, мисс Джо. Буду с нетерпением ждать книгу. — Можно на ты, Остин. Мы всё-таки живём в двадцать первом веке. — Как скажете, мисс Томпсон, — ответил он, придерживая дверцу машины. Я улыбнулась его упрямству и села в салон. Остин стоял на тротуаре и добродушно махал рукой на прощание. Всю дорогу до дома я не могла думать ни о чём другом. Всего за один вечер он полностью захватил мой разум. Умный, эрудированный, с потрясающим чувством юмора и умопомрачительно красивый. Даже манера цитировать классику не раздражала — наоборот. Я куталась в его пиджак, и бергамот казался мне самым тёплым запахом на свете. Запах, который я теперь ненавижу до тошноты. Запах, который мгновенно поднимает со дна самые страшные воспоминания. Запах той комнаты, где я больше всего на свете мечтала о смерти — лишь бы это наконец закончилось. Той ночью мы видимо оба не сомкнули глаз. Я — от переизбытка эндорфинов, воображая нашу следующую встречу. А он… наверняка грязно ублажал себя, представляя меня в своей постели с криком боли, застывшим на лице, который приводил его в экстаз.