Джо

Пятый день подряд я существовала внутри одной и той же секунды. Время не двигалось вперед, оно просто разбухало, как намокающая губка, заполняя комнату серой, неподвижной массой. Когда экран телефона на полу у дивана в очередной раз вспыхивал беззвучным синеватым светом, где-то за рёбрами происходило одно и то же микродвижение: мелкая, сухая судорога, от которой сводило кончики пальцев. Я не тянулась за ним сразу. Смотрела на этот холодный прямоугольник, чувствуя, как к нёбу прилипает горькая слюна. Тело замирало, дыхание останавливалось на полувдохе — так замирает животное при шорохе в кустах. И только через полминуты, когда мозг наконец фиксировал, что это всего лишь системное уведомление или напоминание о непрочитанном письме, лёгкие со свистом выпускали скопившийся, уже горячий воздух. Я подходила к окну. Стекло было холодным, и если прижаться к нему лбом, эта физическая точка боли немного заземляла. На той стороне улицы, у глухой стены жилого дома, тускло горел фонарь. Жёлтый круг света на мокром асфальте казался пустой сценой. Пожилой мужчина в длинном драповом пальто остановился, поднял воротник, пряча подбородок, долго чиркал колёсиком зажигалки. Огонёк на секунду выхватил его лицо — чужое, морщинистое, со смазанными чертами. Внутренний голос — тот, который ещё пытался оперировать логикой, — испуганно и зло прошептал: «Зачем ты ищешь его? Его там нет». Остин исчез. Он сдержал слово. Здоровая, правильная часть моего «я», собранная по кусочкам из статей про абьюз и личные границы, пыталась выстроить внутреннюю баррикаду: «Ты всё сделала правильно. Ты вернула деньги до копейки. Ты ничего не должна. Живи дальше». Эта мысль должна была приносить облегчение. Иногда, в самые первые секунды после пробуждения, пока реальность ещё не успевала осесть — она почти приносила. Но стоило встать, дойти до кухни, включить чайник — и она уже лежала плоской, картонной. Правильной. Как инструкция по безопасности, которую никто не читает. А на уровне кожи, там, где логика бессильна, ворочалось другое. Организм, измученный месяцами непрерывного, животного страха, помнил не его манипуляции. Он помнил, как в ту секунду, когда стены библиотеки готовы были схлопнуться и раздавить меня, Остин просто опустился рядом. Моё тело до сих пор хранило призрачную тяжесть его ладони на макушке — это ощущение было почти физическим, как след от тугой повязки. Помнило, как его глубокий, размеренный, неестественно спокойный вдох принудительно, словно медицинский аппарат, заставил мои лёгкие качать воздух. И вот в этом зазоре — между тем, что знала голова, и тем, что помнило тело — и жила ломка. Не тоска по нему. Я не позволяла себе называть это так. Это было что-то более животное и более стыдное: тяга к конкретному ощущению. К тому, как отступает паника. К тому, как в присутствии источника угрозы мозг парадоксально переставал сканировать всё остальное — потому что угроза была определена, локализована, стояла прямо перед тобой. Это называлось не любовью. Это называлось зависимостью от единственного способа выдохнуть. Это был уродливый, постыдный раскол. Я презирала себя за этот голод, ходила по комнате, до горьковатого привкуса крови прикусывая изнутри нижнюю губу, чтобы перебить эту ментальную ломку чистой физиологией. Мозг понимал: это капкан, он дрессирует тебя своей тишиной. Но телу было плевать на дрессировку. Тело хотело одного — вернуть то дикое, эгоистичное облегчение, когда кто-то сильный просто забирает твою панику себе и отключает этот кошмар. В пятницу, около двух часов дня, в прихожей раздался короткий, двойной стук в дверь. Айрис была в редакции. Я замерла посреди коридора, чувствуя, как мгновенно похолодели ладони. Мышцы шеи свело привычным спазмом. В глазке было размытое лицо Тимоти. Он переминался с ноги на ногу, опустив голову, руки глубоко утоплены в карманы куртки. Он выглядел уменьшившимся, каким-то притихшим. Когда я повернула замок, Тим не сделал шага вперёд. Он остался стоять на грязном линолеуме лестничной площадки, поджав губы. Прочистил горло — звук вышел сухим, смазанным. — Привет, Джо. Я буквально на минуту, — он мельком глянул на меня и тут же уставился куда-то в район моих тапочек. Стал дёргать застёжку на куртке туда-сюда. — В общем, я извиниться хотел. За тот вечер в парке. Я не должен был этого делать. Ты и так через столько всего проходишь, а я взял и... — он поморщился, оборвал себя. — Это было неправильно. Я поступил как эгоист. Прости. Пауза. Я смотрела на него — на то, как он не поднимает глаза, не ищет симметрии, не ждёт, что я скажу «всё нормально» и закрою тему. — Тим. — Я помолчала. — Ты же понимал, в каком я состоянии. И всё равно. Он поднял голову. Смотрел прямо. — Да. Понимал. Поэтому и пришёл. Что-то в груди, где все эти дни стоял холодный ком, медленно разлилось слабым теплом. Плечи, которые я держала приподнятыми, сами собой опустились. — Заходи. Не стой там, — сказала я. Он зашёл осторожно. Снял куртку, повесил сам — аккуратно, на крайний крючок. — Я не буду делать вид, что это не важно, — сказал он из прихожей, не глядя на меня. — Ты мне важна. Именно поэтому и не буду. Я смотрела на его спину. — Ты хороший человек, Тим. Правда. — Я прислонилась к косяку. — Но сейчас мне нужен друг. Просто друг. Больше я ничего не могу обещать. Он медленно обернулся. Кивнул — без облегчения, без торопливого «ну и ладно». Просто принял. — Друг так друг, — сказал он. — Больше мне ничего не нужно, честное слово. — Поправил ремень кофра. — Слушай, раз мы всё прояснили — давай завтра в кино? Я открыла было рот, но язык словно зацепился за зубы. Что-то в животе сжалось — не от него, просто от самой идеи: тёмный зал, два часа рядом, его плечо в полуметре. Рациональная часть включила режим защиты: нужно разбавить это пространство другими людьми. Создать безопасный буфер. — Я с радостью, Тим. И давай позовём всех? — я заставила себя улыбнуться, чуть наклонив голову набок. Рука потянулась к воротнику свитера, пальцы начали механически перебирать мелкую вязку. — Соберёмся нашей компанией. Я сама всем напишу, а ты пока выбери какой-нибудь действительно крутой фильм. Ладно? — Да, конечно. Отличная идея. Я найду фильм и отпишусь в группу. До завтра. Когда за ним закрылась дверь, в прихожей снова стало тихо. В животе остро заурчало от голода. Я открыла холодильник: половинка заветренной луковицы и банка с засохшим соусом. Айрис последние дни фактически ночевала в редакции — её выматывала какая-то сложная статья, сроки горели, и домой она приползала чуть ли не к часу ночи, с серым от усталости лицом. О продуктах никто не думал. Я открыла телефон, написала в общий чат про кино. Потом проверила счёт — там бездыханно лежали остатки денег, которые неделю назад одолжил Ник. В голове зародилась простая, тихая мысль: сходить в магазин, купить овощей и мяса, приготовить нормальный горячий ужин к её приходу. Не за что-то конкретное. Просто так — как будто одним ужином можно выдохнуть то, что скопилось между нами за эти недели. Айрис пришла около одиннадцати. Входная дверь хлопнула глухо, лениво. Она вошла на кухню, не снимая пальто, только сбросила на пол тяжёлую сумку с ноутбуком. Её глаза за стёклами очков были полуприкрыты, вокруг губ залегли глубокие серые тени. Но у самой плиты она остановилась. Пахло чесноком, жареным луком и тушёным мясом. — Джо... — она медленно подняла брови, голос был хриплым, севшим. Шарф остался висеть на одном плече. — Ты сама? Боже, я была уверена, что буду грызть заплесневелый лук. Мы сели за стол прямо так, в полумраке, включив только маленькую настольную лампу у окна. Еда получилась посредственной — мясо жестковатым, соли явно не хватало, но эта неудача почему-то сняла первый слой напряжения. Я неловко кашлянула, пододвигая ей солонку, и тихо рассмеялась — почти извиняясь. Айрис устало улыбнулась в ответ, поднялась, открыла верхний шкафчик и вытащила оттуда бутылку сухого вина, которую прятала там со своего дня рождения. — К чёрту дедлайны. Нам обеим нужно выпить, — твёрдо сказала она, выталкивая пробку обычным ножом, потому что штопор мы потеряли при переезде. Бокалов не было — мы разлили тёмно-бордовую жидкость по простым гранёным стаканам. После нескольких глотков тепло медленно поползло по пищеводу, расслабляя вечно сжатые мышцы плеч. Айрис пила медленно, подперев щеку кулаком, и негромко рассказывала про сумасшедше ответственного редактора, который заставил её переписывать черновик трижды. Всё было почти как раньше. Почти как в той жизни, где я не просыпалась посреди ночи от собственного крика. Мы сидели так близко, под тёплым светом лампы, и постепенно кухонный воздух стал казаться уютным. Айрис, отпивая вино, вспомнила нелепую шутку и прыснула, прикрывая рот ладонью; я подхватила этот смех, чувствуя, как расправляется что-то тугое и давно затёкшее. Мы шутили обо всём подряд, болтали ни о чём, как две обычные подружки, у которых впереди ничего важного и именно поэтому — хорошо. Хлопнула ещё одна шутка, мы улыбались друг другу, и в этой мягкой, домашней атмосфере я впервые за долгое время почувствовала, что могу говорить без судорожного подбора слов. — Знаешь, Айрис... — я покрутила стакан в ладонях, глядя на рубиновые отсветы на нём. — Я подумала, что мне нужно всё же пересилить себя и найти работу. Хватит дома сидеть. Завтра в кинотеатре обязательно узнаю, есть ли вакансии в билетной кассе. Айрис удивлённо и радостно округлила глаза, собираясь что-то сказать, но я перебила её неловким смешком, пряча внутреннюю неуверенность за лёгкой иронией: — Ну а что? Там ведь не такое сильное взаимодействие с людьми, сидишь себе за стеклом, кнопочки нажимаешь. Зато, — я подмигнула ей, — может, мне как сотруднику дадут скидку, и я буду совсем дёшево смотреть фильмы. Хоть какая-то выгода. Айрис тепло рассмеялась, качнув головой, и этот звук на мгновение вернул мне иллюзию того, что контроль над жизнью снова у меня в руках. Но моя левая рука каждые несколько минут рефлекторно, помимо воли, тянулась к телефону, лежащему на самом краю стола, возле перечницы. Я разблокировала его два дня назад — ночью, пока сидела в туалете. Пальцы сделали это сами, слепым механическим жестом. Ничего не написала. Но и не заблокировала снова. И теперь, пока Айрис говорила, я незаметно опускала взгляд под стол, обновляя чат. Экран резал глаза своей белизной, натыкаясь на последние, застывшие во времени строчки нашей переписки. «Я готова, ты скоро будешь?» — и глупый смайлик с сердечком, который я отправила ему в октябре, чувствуя себя счастливой. «Паркую машину, спускайся, детка! Надеюсь, у тебя нет тяжёлого чемодана, мы ведь едем только на одну ночь». И короткий смайл-подмигивание. От него. От Остина, который сейчас в разговорах моих друзей фигурировал как безликое чудовище. Здесь, в этих строчках, — нет. Каждое обновление страницы отзывалось тупым, горячим уколом в области солнечного сплетения. — Эй, — голос Айрис прозвучал резко. Я вздрогнула, стакан в моей руке качнулся, вино плеснуло на стол тёмным пятном. Подруга смотрела на меня в упор. — Ты весь вечер гипнотизируешь экран. Что происходит? Он писал? Пальцы под столом судорожно сжали корпус телефона, ногти больно уперлись в чехол. Горло моментально пересохло, дыхание перехватило до того, как я успела сообразить, что сказать. Алкоголь и эта редкая, тёплая минута близости ослабили мои ментальные замки. Мне так отчаянно захотелось выплеснуть хотя бы часть этой удушающей, грязной тайны. — Нет. Не писал, — я освободила руку, медленно подняла её к лицу и поправила прядь волос за ухо, пытаясь скрыть дрожь в пальцах. — Я просто... Айрис, я кое-чего тебе не рассказывала. Айрис аккуратно поставила стакан. Звук соприкосновения стекла и дерева вышел тяжёлым. Её усталость исчезла, включился другой взгляд — цепкий, неподвижный. — О чём? И я начала говорить. Слова выходили неровными, скомканными. Я рассказала, как он подкараулил меня у булочной на углу, как я орала на него посреди улицы, чувствуя, как прохожие оборачиваются нам вслед. Рассказала про конверт, который лежал на коврике перед нашей дверью, и из-за которого я поехала в его библиотеку — чтобы швырнуть эти деньги ему в лицо. Его заверения о том, что он теперь лечится. — Там... всё прошло не очень хорошо, — я отвела взгляд в сторону тёмного окна, сжимая стакан обеими руками. Я намеренно сделала свой рассказ сухим, схематичным, полностью вырезав из него постыдную изнанку: то, как я в приступе паники валялась у него в ногах, как Остин держал меня за голову и как я пила ледяную воду из его рук, ловя его дыхание. — Он просто... забрал деньги. И книгу. И сказал, что больше не появится. При первом же упоминании его имени Айрис резко, с неприятным сухим скрежетом отодвинула стул и встала. Её лицо в тусклом свете лампы казалось бледным, с неровными красными пятнами на щеках. — Ты поехала к нему?! Одна?! В эту его чёртову библиотеку?! — голос сорвался на высокой ноте, она сделала два быстрых шага к раковине и повернулась ко мне, скрестив руки на груди. — Джо, ты в своём уме? Ты хоть понимаешь, как это выглядит со стороны? Ты сама, добровольно идёшь на его территорию. Человека, от которого мы тебя по углам прячем! — Айрис, перестань на меня орать, я вернула деньги! — я тоже повысила голос, чувствуя, как во мне, вопреки всей логике, начинает подниматься глухое, уродливое сопротивление. Пальцы сжали стакан так, что заныли суставы. — Я должна была их отдать. Чтобы он не думал, что может контролировать меня через эти гребаные бумажки! — Да плевать ему на эти деньги! — Айрис подошла ближе, её шаги были тяжёлыми. Она опустилась передо мной на корточки, ладони жёстко легли мне на колени. Этот жест заботы сейчас ощущался как захват. — Джо... малышка. Ты совсем потерялась. Ты не видишь, что происходит? Он снова манипулирует. Я попыталась отодвинуть ноги, но её руки держали крепко. — Пообещай мне, — её тон изменился, стал холодным, приказным, каким говорят с нашкодившими детьми. — Пообещай, что заблокируешь его снова. И ещё... Джо, я напоминаю тебе в тысячный раз. Срок того запрета давно прошёл, эта бумажка теперь просто мусор. Нам нужно идти дальше, написать нормальное заявление. Почему ты каждый раз сдаёшь назад? Чего ты боишься? В груди что-то встало дыбом — тупо, враждебно. Этот её правильный, законный путь через суды и кабинеты сейчас казался изощрённой бесконечной пыткой. Суды, допросы, чужие люди, копающиеся в моих простынях... Остин уничтожит меня там за пять минут. — Потому что это не нужно, Айрис! — я с силой дёрнула коленями, сбрасывая её руки. Голос дрожал от злости. — Ты не слышишь меня? Его нет уже неделю! Он оставил меня в покое. Твои суды только разозлят его, он решит, что я снова объявляю войну! Я сглотнула вязкую слюну, слыша, как защитные аргументы сами вылетают изо рта — будто я обязана оправдать его перед ней. — Он ведь сам признал, что всё зашло слишком далеко. Он даже обратился за помощью, понимаешь? Он ходит к специалисту, пытается с этим разобраться! Айрис медленно поднялась на ноги. На её лице отразилось не разочарование — что-то тяжелее и холоднее. — Обратился за помощью, — повторила она — не вопросом, а так, как повторяют фразу, прежде чем разобрать на части. — Джо. Ты слышишь, что ты сейчас говоришь? Я слышу его голос. Его же словами. — Она прижала пальцы к вискам. — Откуда ты знаешь, что он ходит к специалисту? И ты ему просто на слово веришь? Прямо там, в библиотеке, где ты была одна, без свидетелей — он тебе это сказал? — Да нет же, ты не была там, ты не видела его лицо! — я почти умоляюще уставилась на неё, сжимая кулаки. — Он действительно сожалеет о том, что сделал! — Прекрати его защищать! — с пугающей сталью в голосе отрезала Айрис, шагнув ко мне. — Слышать это не могу. Ты оправдываешь человека, который растоптал твою жизнь! — Да не защищаю я его! — выкрикнула я в ответ, чувствуя, как к горлу подкатывает горячая волна бессилия и ярости. — Я говорю тебе факты. Он отстал. Всё. Зачем тащить это в суд, если он и так исчез?! На её губах появилась короткая, горькая усмешка. — Отстал? Ну конечно. Ты так часто бегаешь к нему сама, что скоро, наверное, он напишет на тебя заявление за преследование. Эти слова ударили под дых. В кухне мгновенно воцарилась мёртвая тишина. Айрис тут же осеклась, её лицо вытянулось, она испуганно прижала ладонь к губам. — Джо... боже. Прости. Прости меня, это была идиотская, уродливая шутка. Я просто... я так безумно за тебя переживаю. Я спать не могу, думая о том, что эта тварь может с тобой сделать. — Всё нормально, — сказала я. Встала. Ноги были тяжёлыми. Меня тошнило от её переживаний — от их общего, удушающего кокона заботы, в котором мне не оставляли права на собственную реакцию. — Я устала. Помою посуду. Иди спи. Айрис постояла пару минут, глядя, как я собираю со стола тарелки, потом тихо пожелала спокойной ночи и ушла в свою спальню. Стараясь не греметь, я убирала остатки нашего дружеского вечера. Помыла наспех посуду, дошла до комнаты, закрыла дверь и легла на кровать прямо в свитере и джинсах, уставившись в тёмный потолок. Телефон лежал рядом, на подушке. Я так и не заблокировала его. Перед тем как закрыть глаза, я дала себе мысленное, твёрдое обещание: больше никогда не видеться с ним. Он исчез. Всё кончено. Пора. Только звучало это как-то странно — как напоминание поставить будильник, который ни разу не сработал. Почти как ритуал. Почти как привычка убеждать себя в том, во что давно не веришь. Субботний вечер встретил нас неоновыми огнями и плотным запахом попкорна в фойе кинотеатра. Тимми действительно постарался — это был небольшой полуподвальный зал авторского кино для закрытых показов. Мы шли по узкому коридору, и вся компания шумно, весело переговаривалась, создавая вокруг меня плотную стену из звуков. Тимоти увлечённо, активно размахивая руками, уговаривал Джессику сделать рекламные фото для бара «У Руби», в котором Джессика была теперь менеджером. Он настойчиво твердил, что его камера поймает идеальный свет для интерьера, а Джесс отшучивалась, сверяя что-то в своём ежедневнике. Ник, светящийся от какого-то нового, непривычного для него внутреннего спокойствия, негромко рассказывал нам с Айрис, что они с его парнем наконец-то съезжаются и уже внесли залог за квартиру. А я шла рядом с ними и физически ощущала свою абсолютную, страшную отдельность от этого праздника нормальности. Я чувствовала себя стеклянным манекеном, чужеродным элементом, который они по ошибке тащили за собой. Все эти разговоры про бар, съёмки и отношения пролетали мимо ушей, оставаясь плоским белым шумом. Во мне просто не было пространства, чтобы вместить чужую повседневность. В зале было темно, пахло старой обивкой кресел и сыростью. Мы сели в ряд: Тим по левую руку от меня, Джесс — по правую, дальше Ник и Айрис. Экран вспыхнул, зал погрузился в тяжёлую темноту. Начинался фильм Ингмара Бергмана «Час волка». Я честно пыталась смотреть на экран, фиксировать взгляд на чёрно-белых лицах актёров, цепляться за реплики. Но контрастная, серая картинка и гнетущий, нарастающий гул музыки начали почти физически просачиваться мне под кожу. На середине картины художник на экране тихо описывал своих демонов — как они приходят перед рассветом, как разбирают его по кусочкам, пока он лежит и не может пошевелиться. Голос актёра был монотонным, почти бесстрастным. Камера стояла на его лице — не двигалась, просто смотрела. Музыка умолкла. Остался только этот шёпот — тягучий, беспощадный. Он падал в сознание как камни в воду. Перед глазами, накладываясь на кадры фильма, проступила библиотека Остина — те же глубокие тени по углам, то же звенящее, безвоздушное одиночество. Мозг мгновенно провёл параллель: я ведь тоже сдаюсь. Я прямо сейчас сижу здесь, фальшиво улыбаюсь друзьям, а мои мысли всё равно заперты в том зале, в нём. Этот выдуманный художник на экране описывал мою личную катастрофу — ту, из которой нет выхода. Осознание собственной беспомощности прошило тело насквозь. И тогда что-то с сухим треском лопнуло. Тело среагировало мгновенно. Горло пережало невидимым ледяным обручем. Воздух в кинозале в секунду стал твёрдым, колючим и абсолютно пустым — я сделала глубокий судорожный вдох, но лёгкие не раскрылись, словно их стенки склеились изнутри. Сердце с размаху ударило в рёбра, пульс улетел куда-то за предел, в висках поднялся оглушительный металлический скрежет. Я тяжело, со свистом выдохнула, правая рука дёрнулась к шее, пальцы вцепились в воротник свитера, пытаясь оттянуть ткань. Но пальцы были ватными, путались в шерстяных нитках. — Джо? — Тим повернул ко мне голову, его глаза блеснули в полумраке от отражённого света экрана. — Что с тобой? Тебе плохо? — Боже, Джо... — Джесс, с другой стороны, резко подалась вперёд, её тёплая, влажная ладонь легла мне на плечо. Эта мгновенная, паникующая вспышка внимания сработала как ведро бензина, выплеснутое в костёр приступа. Я задыхалась не только от нехватки воздуха — но и от этого удушающего, смертельного чувства вины перед ними. «Опять. Опять я всё порчу. Они пришли отдыхать, у них нормальная жизнь, а я снова устраиваю этот припадочный цирк. Я обуза. Я сломанная вещь». — Я... сейчас. Мне нужно... выйти, — выдавила я сквозь намертво сжатые зубы. Спотыкаясь о чужие колени, не видя ничего перед собой из-за мгновенно хлынувших слёз, я бросилась по проходу к светящемуся зелёному знаку «Выход». Вывалилась в пустой, залитый резким люминесцентным светом коридор кинотеатра. Но они не оставили меня там одну. Они побежали за мной. И это было финальной катастрофой. Через полминуты в коридоре образовался филиал того самого кошмара, от которого я пыталась скрыться. Ник стоял у стены в полном, глухом ступоре, его лицо было серым от испуга и беспомощности. Тимоти с безумными глазами куда-то бежал по кафелю, выкрикивая, что сейчас найдёт воду. Джесс и Айрис подлетели ко мне с двух сторон, их руки пытались обнять меня, зафиксировать, заставить дышать. — Джо, посмотри на меня! Считай со мной! Один, два, три... — чуть не кричала Айрис, её лицо было слишком близко, её горячее дыхание смешивалось с моим, отнимая последние крохи чистого воздуха. — Всё хорошо, дорогая, мы здесь, мы с тобой, держись! — расплакалась Джесс, судорожно сжимая мои совершенно немеющие ладони. Они топили меня в своём страхе. Они нервничали вместе со мной, их паника резонировала с моей, умножая приступ на десять. Никто из них не умел меня собирать. Их любовь была беспомощной, суетливой, слабой. Никто из них не мог просто встать бетонной стеной между мной и этим ужасом. А я просто хотела, чтобы от меня отстали. — Пустите... пожалуйста... — прохрипела я, вырывая руки из их пальцев с какой-то дикой, животной силой. Оставив их стоять посреди коридора, я бросилась дальше по указателям. Влетела в пустую холодную кабинку туалета, повернула хлипкую защёлку. Меня вывернуло сухими, пустыми спазмами. Воздуха не было вообще. В гортани словно сомкнулись железные створки. Голова раскалывалась от давящего пульса в висках. Я медленно сползла спиной по кафельной стене на пол. Уткнулась лицом в колени, обхватив голову ладонями. Меня колотило так, что подошвы кроссовок монотонно стучали по плитке. Я умирала. Настоящая, физическая смерть казалась делом нескольких секунд. Друзья за дверью что-то кричали, Тим отчаянно стучал кулаком, их голоса доносились до меня как сквозь толстый слой ваты. Они были бесполезны перед моей темнотой. И тогда инстинкт выживания — тупой, слепой, наплевавший на гордость, на друзей, на суды, на ордера и на всё моё прошлое — окончательно растоптал мою волю. Тело само, на чистых рефлексах, потребовало спасения. Не любви. Не понимания. Облегчения. Любой ценой. Дрожащей, мокрой от пота рукой я вытащила телефон из кармана джинсов. Экран плыл перед глазами, буквы двоились. Я открыла чат с Остином. Большой палец упал на экран. Я писала хозяину кислородного баллона, умирая на полу общественной уборной. «Мне нечем дышать.» Я выронила телефон на грязный кафель между ног, снова уткнулась лбом в колени и замерла, ловя ртом пустые кубические сантиметры пространства. Я знала, что Остин поймёт это сообщение мгновенно. Стук Тима в дверь стал глуше, голоса друзей начали оседать серой пылью. Защёлка на двери кабинки больше ничего не защищала. Я сама впустила его обратно.