Джо

Внутри библиотеки стояла особая тишина, плотная, как спрессованный воздух. Пахло старым переплётом, пчелиным воском и ещё чем-то, что не имело названия, — запахом вещей, которые пережили слишком много людей. Огромные стеллажи из тёмного дерева уходили в полумрак высокого сводчатого потолка, и весь этот масштаб давил на плечи. Я почувствовала себя не маленькой — я почувствовала себя неуместной. Я замерла у массивной мраморной колонны. На ней, в тяжёлой золочёной раме, висел портрет. Остин Чемберс. На фото он выглядел так, как умел выглядеть только он: взгляд чуть в сторону, полуулыбка человека, которому ведомо нечто существенное, но он слишком сдержан, чтобы об этом сообщать. Табличка под портретом была выбита в бронзе: «Почётному попечителю и меценату, чьё сердце и средства вернули этот храм знаний городу». — Потрясающий человек, правда? Я вздрогнула так резко, что сумка соскользнула с плеча. Девушка-библиотекарь, расставлявшая книги в паре шагов, смотрела на портрет с выражением, которое уместнее было бы в церкви. — Он не просто выписал чек и забыл, как делают многие. — Она поправила стопку на полке, не отводя взгляда от портрета. — Он буквально жил этой библиотекой. Неделями пропадал среди строителей, вникал в каждую деталь. Многое вообще делал сам. Руками. — Пауза, и голос стал тише, почти интимным: — Он ангел-хранитель этого места. Ангел. Слово зацепилось. В голове вспыхнуло что-то конкретное — не мысль, а ощущение: тугой захват на запястьях, хруст, тот звук. Мир в этот момент разломился по шву. Здесь стоял меценат в золочёной раме. А где-то рядом, в той же черепной коробке, жил человек, который оставил синяки на моем теле. Эти два образа не могли существовать в одном пространстве — и всё же оба были настоящими. Именно это было невыносимо. Не то, что она ошибается. А то, что она права. Он действительно вложил душу в эти стены. Просто у него была ещё одна. — Кстати, — библиотекарша вдруг просияла, — вот и он. Хотите, я вас представлю? Он совершенно не заносчивый. Кровь отхлынула от лица. Я обернулась. Остин шёл через центральный зал. Декабрьское солнце сквозь витражи ложилось ему на плечи полосами цветного света. Он увидел меня раньше, чем я успела отвернуться. На секунду остановился. Потом на его лице появилось выражение, которое я знала наизусть: мягкое удивление, почти радость — как будто я пришла сюда сама, по собственному желанию, и это именно то, на что он надеялся. — Джо. — Его голос заполнил пространство вокруг нас, как вода заполняет форму. — Какая неожиданность. Я не дала ему продолжить. Выхватила из сумки конверт и книгу — движение вышло слишком резким, неловким — и протянула ему. — Возьми. Мне от тебя ничего не нужно. Голос дрогнул на последнем слове. Я это услышала. Он — тоже. Остин не взял. Он бросил быстрый взгляд на библиотекаршу — не слова, просто взгляд — и этого хватило. Девушка деликатно развернулась к стеллажу. Мой протест уже превратился в неловкую сцену, которую он любезно спасает. — Ты всё так же любишь эффектные жесты, — сказал он негромко. Не насмешливо — почти нежно. Он шагнул вперёд. Его пальцы — сухие, предсказуемо властные — сомкнулись на моих запястьях, поверх твердого корешка книги. Я не смогла разжать кисти, пальцы предательски вцепились в обложку, будто это был спасательный круг, а не просто вещь, которую я принесла, чтобы вычеркнуть из своей жизни. — Принесла всё-таки, — Он чуть наклонил голову. — Мы не станем мешать людям работать, правда? Пойдем. Он повёл меня под руку к дубовой двери в конце зала уверенно, как ведут человека, который и так знает дорогу. Я шла. Мозг фиксировал: иди в другую сторону, кричи, сцена в людном месте — это твоя защита. Ноги не слушались. Когда дверь за нами закрылась, тишина стала другой — без свидетелей. Остин отпустил мою руку, небрежно положил конверт и книгу на стол и облокотился о его край. Скрестил руки. Смотрел на меня с лёгким прищуром человека, которому заранее известен исход разговора. — Значит, ты пришла вернуть деньги. — Не вопрос. — Джо, если бы ты действительно хотела оборвать связь, ты бы выбросила их в Гудзон. Но ты принесла их сюда. Лично. — Это большие деньги, — выпалила я. Это звучало как оправдание, и мы оба это знали. — Я не могу их просто выбросить. Я не ты, я людей не покупаю. Он посмотрел на книгу. — Дочитала? — Да. — И как? — Он чуть подался вперёд. — Нашла что-нибудь знакомое? Элизабет Беннет тоже ненавидела Дарси. Считала его высокомерным, холодным, почти чудовищем. Пока не поняла, что ошибалась. — Это не про нас. — «Когда сердце его будет завоёвано, у неё останется сколько угодно времени, чтобы в полной мере ощутить его ценность». — Он процитировал спокойно. — Я ничего не придумываю, Джо. Просто напоминаю. — Ты прячешься за чужими словами, потому что своих нет. — Я почувствовала, как дыхание участилось, и разозлилась на себя за это. — Раньше я думала, что ты умный. Теперь вижу — просто ущербный. Я ждала. Голос, хлопок, шаг вперёд — что угодно. Но он только на секунду замер. Челюсть слегка напряглась. Потом медленный выдох — такой контролируемый, что это было страшнее крика. — Ты имеешь право на эту ярость, — сказал он тихо. — Я слушаю. Я здесь и слушаю тебя, потому что ты мне дорога. Это не изменилось. Он начал сокращать расстояние. Один шаг, другой — и я поняла, что пячусь, хотя не отдавала себе такого приказа. Лопатки нашли дверь. Остин остановился в полушаге. Я чувствовала запах его парфюма — бергамот, тот самый, который когда-то казался мне самым тёплым запахом на свете, а теперь поднимал со дна что-то тёмное и тяжёлое. Он поднял руку. Я зажмурилась — тело сработало раньше головы, вжалось в дерево двери, ожидая удара. Удара не было. Кончики его пальцев осторожно убрали волосы с моего лица и заправили прядь за ухо. И вот тут что-то пошло не так. Его прикосновение вызвало не страх. Память, которую я не звала, швырнула меня назад — в тот вечер у книжного, когда он стоял так же близко и я хотела, чтобы он коснулся меня именно так. Та Джо ещё ничего не знала. Той Джо было хорошо. И сейчас — на какую-то долю секунды, постыдную и необъяснимую — тело не различало, какая из них стоит у этой двери. Я не поняла, что происходит. Только почувствовала: что-то во мне не сопротивляется. И ужас от этого оказался острее всего остального. — Ну что, — сказал он негромко. Ладонь легла на дверь рядом с моей головой. — Они бегают вокруг тебя, как вокруг раненой птицы. Айрис, Ник… этот придурок Тимоти. Видят в тебе жертву — и ты им это позволяешь. А я вижу тебя. Не сломанной, не бедной жертвой. Просто — тебя. Его губы коснулись шеи. — Я перегнул, да. Но я всё тот же. И ты это знаешь. — Голос был тихим, почти убаюкивающим. — Социум говорит тебе, что ты должна меня ненавидеть. Но здесь, сейчас — тебе ведь не так страшно, как должно быть? Не так страшно. Это было правдой, и именно это меня парализовало. — Отойди, — прошептала я. — Пожалуйста. — Тебе не нужно думать об аренде, о счетах. Я обо всём позабочусь. Мне нужно только твоё присутствие. Я открыла рот — и не смогла говорить. Потому что в этот момент кислород кончился. Не метафорически. Лёгкие сделали попытку вдоха — и не раскрылись. Воздух стал плотным, как вата. Комната качнулась. Я услышала собственный хрип — тонкий, нелепый — и поняла, что сползаю по двери вниз раньше, чем успела это остановить. Руки вцепились в ткань на груди. Сердце билось не там, где должно. Господи. Только не сейчас. — Джо. Голос Остина изменился. Весь тот мягкий, обволакивающий тон слетел — и стал другим: ровным, собранным, без давления. Я не видела его лица. Видела только кафель у себя под руками и собственные трясущиеся пальцы. — Смотри на меня. — Не могу… — Можешь. — Он опустился передо мной на корточки. Без резких движений — я отметила это автоматически, как отмечают важные детали в панике. Бережно убрал волосы с мокрого лица. Положил ладонь мне на макушку. Этот жест. Я его знала. Не вспомнила — знала. Тёплая тяжесть ладони на темени — и что-то в позвоночнике расслабилось раньше, чем я успела запретить себе это. Тело помнило: так он держал меня и раньше. Не тогда, в той комнате — ещё до. Когда это казалось заботой. — Вот так. Дыши со мной. — Я не могу… — Смотри. — Он сделал медленный, демонстративно спокойный вдох. И я — против воли, против всего — начала подстраиваться под его ритм. Лёгкие открылись. Вдох. Выдох. — Умница, — тихо сказал он. Меня трясло. Слёзы шли без остановки, я их не замечала. Остин встал, приоткрыл дверь: — Будьте добры, стакан воды. Спокойный голос. Уверенная интонация. Как у человека, который привык, что просьбы выполняют. Когда он снова сел передо мной на корточки и протянул стакан, мои пальцы так тряслись, что стекло стукнуло о зубы. — Всё хорошо, — сказал он. — Я рядом. Это ударило сильнее всего. Не слова — факт. Рядом с ним хаос действительно отступал. Я сидела на полу у его ног — дрожащая, зарёванная, до унижения слабая — и он собирал меня по кускам. Тот самый, кто разбил. Мозг держался за одну мысль, как за поручень: он причина, он причина, он причина. Повторял это, как молитву от сглаза. Но тело уже перестало его слушать. Тело запомнило другое: размеренное дыхание, ладонь на голове, воду в трясущихся руках. То, как приступ постепенно сошёл на нет — именно здесь, именно рядом с ним. Это было первый раз. И тело запомнило. Остин забрал стакан, и в момент, когда его пальцы разомкнулись с моими, что-то коротко и стыдно сжалось. Как будто забрали опору. — Книга и деньги побудут у меня, — сказал он ровно. — Пока ты не поймёшь, что они твои по праву. Я выскочила из кабинета — не ушла, именно выскочила, почти бегом, мимо стеллажей, мимо библиотекарши с её улыбкой, мимо портрета в золочёной раме. Воздух улицы ударил в лицо, и я почти ждала облегчения. Его не было. Я бежала, пока не упала на скамейку в каком-то парке. Деревья стояли чёрными силуэтами в сгустившихся сумерках. Меня трясло — уже не от атаки, от чего-то другого, что не имело названия. Слёзы шли горячие, злые. Я прокручивала в голове каждую его фразу, каждый жест, пытаясь найти в них структуру — понять, где именно он давил, где это было расчётом, а где нет. Не находила. Всё путалось. — Девушка? Всё в порядке? Я вскинула голову. Мужской силуэт в темноте. Сердце прыгнуло — жёстко, до боли — и на долю секунды, прежде чем я успела это остановить, внутри шевельнулось что-то постыдное: пусть это будет он. Не страх. Что-то совсем другое. Незнакомый прохожий. Конечно. — Всё нормально, — выдавила я и закрыла лицо руками. Разочарование оказалось физическим — как что-то схлопнулось в груди. Я не успела его осмыслить, не успела дать ему имя. Просто сидела в темноте и чувствовала, что что-то изменилось. Что-то сместилось в какую-то сторону, и я не была уверена, что смогу сдвинуть обратно.