Джо

«Изредка» растянулось незаметно, как чернила в воде. Сначала это были сообщения — короткие, по делу. Он написал однажды, что нашёл экземпляр, о котором я упоминала в разговоре, который, казалось, никто не запомнил. Просто: «Нашёл. Если хочешь посмотреть — он здесь до пятницы». Никаких «приходи», без вопросов, без каких-либо просьб. Потом он прислал что-то о лекции — не приглашение, просто информацию, как будто я сама просила держать меня в курсе: «В Колумбийском завтра в семь открытая лекция. Профессор Клейн читает про нью-йоркский период Эдгара По и его влияние на готический роман. Думаю, тебе будет интересно». Потом было что-то ещё — одна фраза, без контекста. Я написала: «Не понимаю, о чём ты». Он объяснил. Мы говорили ещё почти час. Я выдерживала паузы, старалась отвечать не сразу или вовсе оставить что-то без ответа. Как будто он не видел меня насквозь. Потом я вовсе перестала что-то строить из себя или притворяться. Как-то раз мы даже встретились в небольшом кафе около моего дома. Остин сказал, что оказался случайно возле моего дома и хочет увидеться, если я не против. Я знала, что это неправда, и всё равно пришла. Мы просидели два часа, говорили о недавней премьере адаптации одной из наших любимых книг, о том, что январь в этом году аномально тёплый. Никаких острых углов. Никаких разговоров о том, что произошло. Все начинало казаться нормальным. Словно мы вырезали тот отравляющий нашу «любовную» историю кусок и продолжили с того, на чем остановились. Порой мысли о том, с какой легкостью я это позволила, меня настораживали. Но я отмахивалась от них, словно от жужжащего над ухом комара, который надоедливо пищал и не давал сконцентрироваться. В глубине души понимала, что нужно дать этой настороженности ход, покопаться и понять ее истоки и то, куда она меня приведет. Среди всего вранья, которым я кормила себя все это время, было одно что-то стопроцентно честное, что я знала точно – я устала. Я устала думать, я устала анализировать, я устала выстраивать незримую лестницу и думать, куда она меня приведет. Я просто сделала шаг и поднялась. Но мозг предательски указывал, что скорее я «опустилась вниз». В феврале я впервые поднялась к нему в квартиру. Это случилось без какого-то сценария — после встречи в кофейне, мы шли от метро, пошёл снег с дождём, я была без зонта, куртка промокла насквозь, и он просто сказал: «Зайди, высохнешь». Интонация была такой же нейтральной, как «передай соль». Я остановилась на секунду, чувствуя, как холодная вода стекает за воротник и ползёт по лопаткам, и сказала: «На пять минут». На пять минут. Лифт был старый, с тяжёлой металлической решёткой, которую нужно задвигать вручную.Остин задвинул её сам, не глядя, привычным движением. Я задержала взгляд на его руках — чуть дольше, чем мне позволял собственный стыд. Отрезала себя от этого зрелища, только когда решётка со стуком встала в паз. Кабина дёрнулась и поехала медленно, с натужным гудением. Я стояла, уставившись в жёлтое пятно лампочки над кнопками, и слышала, как капает вода с края моей куртки на металлический пол. Он достал ключ. Повернул замок. Я шагнула внутрь и остановилась моментально. Воздух здесь был другим. Я почувствовала себя так, будто меня, случайного человека с улицы, провели в закрытое крыло музея или пустую операционную, в место, которое до этого существовало для тебя только в чужих рассказах и твоих собственных мыслях. Квартира была большой — намного больше, чем я ожидала, светлой и просторной. Высокие потолки с лепниной, тёмный паркет без единой царапины. Вдоль стены — книжные стеллажи, где корешки выровнены словно по линейке. Напротив входа стоял длинный, пустой стол из тёмного дерева с тремя одинаковыми подсвечниками на равном расстоянии друг от друга. Ни одной лишней вещи. Ни брошенной газеты, ни забытой в спешке кружки. Настоящее логово Патрика Бейтмана из «Американского психопата» — не хватало только топора и дождевика. Мне дико захотелось спросить, как он относится к раннему творчеству Фила Коллинза, но я сдержалась и прикусила язык. Тимоти бы на моём месте точно выдал какую-нибудь глупость, но Остин был не той фигурой, над которой хотелось открыто смеяться. Рассмотрев эту стерильную пустоту получше, я поняла, что интерьер ему идеально подходит. Здесь не было бутафории. Эта квартира не пыталась казаться модной или пустой — она была выдержанной, спокойной и точной. Остин и сам был таким: ни одного лишнего движения, ни одного глупого слова, всё по полочкам и со вкусом. Пространство просто повторяло его характер. — Ванная направо, — сказал он, вешая мое пальто на крючок, — можешь привести себя в порядок. Я прошла по коридору, касаясь взглядом деталей. На полке у входа — один ключ на крючке. В ванной — три флакона на краю умывальника, стоящие в ряд по убыванию высоты. Полотенца сложены так, что края совпадали по миллиметру и узором строго в одну сторону. Увидев эту картину, я нервно хихикнула. Взяв полотенце, я поймала в зеркале своё отражение — мокрые волосы, прилипшие ко лбу, размазанная подводка — и почему-то почувствовала себя не в гостях, а в чужом доме, куда зашла без разрешения. Когда я вернулась, он уже сидел в дальнем кресле с ноутбуком. На журнальном столике стояли две чашки. — Я заварил чай, — сказал он, не отрывая взгляда от страницы. Я опустилась на диван и взяла чашку. Фарфор был тонким и выглядел дорого. Я автоматически завернула пальцы вокруг него двумя руками, как делаю всегда с горячим, и только потом заметила, что на белой поверхности стола осталось совсем крохотное пятно. Остин поднял взгляд от экрана. Он ничего не сказал. Просто посмотрел на чашку в моих руках — не долго, буквально секунду, — и снова опустил глаза на страницу. Но я это заметила. Его взгляд был не осуждающим, он не сделал мне никакого замечания, но мне показалось, что в уме, на воображаемом белом листочке, он написал рядом с моим именем -1 балл. Я переложила чашку в одну руку и как бы невзначай поставила её на стол, совместив с кольцом от подставки. Аккуратно и незаметно я вытерла микроскопическую каплю чая большим пальцем и больше не притронулась к чаю. Я думала: ну конечно, он именно такой. Было бы странно, если бы человек, выравнивающий книги по линейке, пропустил грязное пятно на своей мебели. Это была его особенностью. Но в сердце все равно кольнула обида. Снег за окном к тому моменту перешёл в сплошной дождь. Мы сидели молча, и это молчание было не пустым, я чувствовала, что нам обоим комфортно. Я не хотела никаких разговоров, он не знал, что еще можно сказать. Но я думаю, мы оба понимали, что просто хотели присутствия друг друга. Остин работал. Я смотрела вокруг и думала, что ни одна живая квартира не выглядит так. Где-то всегда можно заметить легкую пыль, мебель, носящую с собой историю переездов, вечеринок или неудачного столкновения. В живых квартирах книги на стеллажах лежат непоследовательно, сунутые горизонтально поверх вертикальных, и закладки, торчащие в самых неожиданных местах. Наверное, в каждом доме есть вещь, которой не нашли идеального места и просто положили куда попало. Но в его доме, со страниц каталога, таких мест не было. — Ты когда-нибудь их читаешь? — спросила я. Он поднял взгляд. — Все. По несколько раз. — Тогда почему они выглядят нечитанными? Короткая пауза. Он чуть наклонил голову — этот жест я уже знала: так он обдумывает ответ, который хочет сформулировать точно. — Я убираю их обратно правильно, — сказал он просто. Я посмотрела на его руки, лежащие на клавиатуре. Ровные, длинные, аккуратные пальцы. Я представила, как он каждый вечер методично расставляет тома по местам, выравнивает корешки — и не смогла решить, что именно меня в этой картине пугает. Я пробыла не пять минут. Я пробыла весь оставшийся вечер.

После этого «изредка» исчезло окончательно. Я стала приходить два раза в неделю, потом три, но ни разу не оставалась, а он и не настаивал. Каждый раз говорила себе, что сама устанавливаю ритм, что это мой выбор, что я в любой момент могу его изменить. Эта мысль была как транспарант, который несут впереди колонны — он заслоняет то, что происходит позади. Я начала замечать, как двигаюсь в его квартире. Ставлю кружку точно на подставку. Не кладу ничего на стол без того, чтобы сначала посмотреть, не нарушу ли я какой-то невидимый порядок. Однажды уронила его ручку с края письменного стола — просто задела рукавом — и замерла, как ребёнок, разбивший что-то чужое. Ручка покатилась по паркету и остановилась у его ног. Остин поднял её. Положил обратно. Не произнёс ни слова, поставив мне ещё минус баллы. Именно это молчание было хуже любого замечания. С одной стороны, я понимала, что он любитель идеального порядка, с другой стороны, меня пугала эта его дотошная и холодная сторона. У себя в голове я вела какие-то вечные дебаты на эту тему. Одна сторона оправдывала его, говорила, что это ведь плюс, дома всегда чисто и комфортно. Человек дисциплинирован, он не из тех парней, на которых без конца жаловались женщины, что разбрасывают грязную одежду по всему дому. Но вторая сторона, которую я все же припишу к разумной, доказывала, что весь этот его порядок — признак человека контролирующего, зажатого и фанатичного. А эта данность лишала любого комфорта и уюта, придавала ощущение, что ты в вечных гостях, что у тебя нет права ни на один кусочек этого безупречного места. Но я не злилась. Это не было похожим на клетку — из клетки хочется сбежать. Скорее, это напоминало готический собор: ты заходишь внутрь, и его масштаб, его вековая, застывшая красота мгновенно придавливают тебя к полу. Ты можешь быть трижды неверующим, но ты автоматически затихаешь, на цыпочках обходишь алтарь и боишься заговорить вслух. Ты добровольно принимаешь чужой устав просто потому, что это место — больше, выше и чище тебя. Остин дал мне здесь место. Я знала это. Видела механизм с той же клинической чёткостью, с которой читала статью Айрис. И всё равно шла к нему в следующую среду. И через неделю. И снова.

О загородном доме он сказал в конце февраля. Был четверг, около восьми. Я сидела на подоконнике в его кабинете — единственное по-настоящему уютное место в квартире, где я позволяла себе сидеть неправильно, скрестив ноги, облокотившись на холодное стекло, — и читала какой-то его журнал о книжной реставрации. Заходя в его кабинет, я обнаруживала столько всего интересного, его коллекция, казалось, была такой многогранной и наполненной, воистину подходящая человеку разностороннему, развитому во всех областях. Там были книги, которые я давно хотела прочитать, и те, о которых я никогда и не думала, но это место давало шанс прикоснуться к ним и распробовать. Поэтому я старалась каждый раз брать что-то непривычное и новое для себя. На этот раз я наткнулась на профессиональный журнал о книжной реставрации. Как оказалось, это целое искусство, застрявшее где-то между хирургией и алхимией. Статья подробно описывала процесс восстановления корешка: мастера используют скальпели, тончайшую рисовую бумагу и специальные костяные стеки — «гладилки», чтобы расправлять заломы. Главное правило реставратора, как у врачей, — не навреди. Любое твоё вмешательство в тело книги должно быть обратимым, чтобы в будущем клей можно было бесследно смыть. Остин работал за столом, что-то просматривал в бумагах. В кабинете горела только настольная лампа, и её свет делал всё вокруг янтарным, мягким. Я перелистывала страницы и краем уха слышала, как он переворачивает документы. Этот звук — негромкий, ритмичный — был почему-то успокаивающим. На моменте описания редкой японской технике реставрации бумаги, тишина нарушалась. — Я продаю тот дом, — сказал он. Он не оторвался от бумаг. — Выставил на прошлой неделе. Агент говорит, уйдёт быстро. Я молчала, ожидая продолжения — объяснения, повода, практического аргумента про налоги или содержание. Он перевернул ещё один лист. — Всё, что там хранится, — я попрошу перевезти на склад. Там есть несколько первых изданий, которые нужно будет переместить в библиотеку. Вот и всё. Никакой речи. Никакого жеста в мою сторону. Тот дом я знала. Знала, как скрипит деревянная лестница на второй этаж, как пахнет холодный воздух в спальне с открытым окном, как выглядит потолок над кроватью, когда смотришь в него и пытаешься не дышать слишком громко. Упоминание этого места напрочь нарушило тот шаткий уют, который нам наконец-то удалось воссоздать в этой тишине. Я держала эти воспоминания запакованными — как коробку с битым стеклом, которую лучше не открывать, но которую и выбросить невозможно, потому что внутри что-то ещё не порезало себя окончательно. И он продаёт его. — Почему? — спросила я. Голос вышел ровнее, чем я рассчитывала. Остин поднял взгляд от бумаг. Посмотрел на меня, и его взгляд на несколько секунд задержался на журнале у меня в руках. — Потому что некоторые вещи не поддаются ремонту, — сказал он. — Проще построить с нуля, чем каждый день жить с тем, что напоминает о разрушении. Он вернулся к документам. Я продолжала сидеть на подоконнике, сжимая в руках журнал, который уже не читала. За стеклом падал мокрый снег, и городские огни расплывались в нём жёлтыми мазками. Дебаты в моей голове снова включились на громкую. Да, я понимала, это всего лишь слова, но он подкреплял их действиями. Продажа загородного дома обещала нам начало с чистого листа, он это понимал и делал этот жест ради меня, хотя и не признавал это. Мне неожиданно захотелось обнять его психиатра. Он не сказал «ради тебя». Он не произнёс монолога. Он просто сообщил факт, как сообщают о смене расписания, и снова опустил глаза на страницу. Я видела, как сильно он не хотел давить на меня, демонстративно показывать широкие жесты, и это подкупало. Он встал, чтобы взять что-то с полки, и прошёл мимо меня близко — ближе, чем обычно, задев плечом мою руку. Обычное движение в небольшом пространстве. Я почувствовала напряжение, но не испугалась, а также что-то, что я всё ещё не научилась называть правильным словом, потому что любое слово тянуло за собой следующий вопрос, к которому я была не готова. Между нами не было ничего физического с той ночи. Он не касался меня — ни разу, намеренно — кроме лёгкого прикосновения к виску на лестницах моего дома. Я не знала, что с этим делать. Здоровая часть меня говорила: это хорошо, это правильно, не торопись. Другая часть ощущала это расстояние как что-то, что тоже нужно будет когда-нибудь пересечь. Для меня секс никогда больше не станет прежним. Я никогда не забуду то пламя насилия, которое меня обжигало по сей день, но оно давало время для затягивания ран, позволяя передохнуть перед очередным вторжением. Он вернулся за стол. Сел. Снова начал работать. Я снова открыла журнал на той же статье о японской бумаге. Делала вид, что читаю. Буквы стояли перед глазами ровными рядами, не складываясь в слова. Остин работал за столом. Настольная лампа гудела еле слышно. Снег продолжал падать. Уходя, я взяла с вешалки своё пальто, и рука привычно потянулась к тому крючку — среднему, на который в мой первый визит Остин сам повесил мое пальто. Это действие, как и многие другие микроритуалы в его доме, у меня уже получалось машинально. Металлическая решётка лифта закрылась с тем же тяжёлым щелчком, я выдохнула.