Джо

Ник написал лично — не в общий чат, а напрямую. Это само по себе было необычно: «Джо. У меня в субботу день рождения. Дома, без лишних людей — Джулиан готовит, будут только наши и пара его друзей. Ты с ним вообще ещё не знакома! Приходи. Я соскучился» Я прочитала. Закрыла. Снова открыла. Затем заблокировала телефон и положила экраном вниз. С декабря между нами было то молчание, которое не объявляют — оно просто накапливается само собой, пока один человек перестаёт отвечать, а другой перестаёт настаивать. Сообщения Айрис — фотография, потом ссылка, потом несколько звонков подряд — я оставила без ответа все. Я просто не знала, что ей отвечать. С остальными мы обменивались раз в несколько недель чем-то дежурным: поздравление с Новым годом, «как ты» без ожидания развёрнутого ответа, лайк на фото. Вроде бы мы не переставали общаться совсем. Просто медленное отдаление, в котором никто не виноват, потому что никто ничего не делал намеренно, чтобы это закончить, но и никто не постарался, чтобы всё наладилось. Месяц назад я перевела Нику деньги — всё, что одолжила осенью, одним переводом, поблагодарив его за то, что он оказался рядом в такую сложную минуту. Он сам не напоминал, что давало чувство облегчения; это скорее нужно было мне. Просто была необходимость закрыть этот счёт и не быть должной. Я поставила телефон на стол, не набрав ответа. Кто-то внизу захлопнул дверь машины. Звук дошёл до меня через стекло — приглушённый, как из другой жизни. Я сидела на диване, в руках стакан с водой, который уже давно стал просто комнатной температуры, и думала о том, что «приходи» — такое простое слово, а я не могу решить, что с ним делать. Порой казалось, будто я однажды проснусь и стану собой. Я видела в себе изменения. Шорохи больше не пугали, заворачивая за угол, я не чувствовала напряжения, мысли и размышления не приносили былой острой боли, и я даже начала записывать их в дневник. Отступили и ночные кошмары с паническими атаками. Но как бы я ни старалась, того зудящего червяка в мозгу никак не могла вытравить. Но теперь я научилась его заглушать. Открыв чат, я ответила: «Не знаю, наверное не смогу. А там будет Айрис?» «Да. И она тоже хочет тебя видеть, хотя делает вид, что ей всё равно. Джо, это глупо. Мы все скучаем. Приходи» Я встала, прошла на кухню. Вылила воду в раковине и некоторое время просто стояла с пустым стаканом в руке. Смотрела в окно, изредка косясь на телефон, ждавший меня на диване — конец февраля, серый и сырой, грязный снег у бордюров никак не мог решить, таять или нет. Поставив стакан на столешницу, я вернулась на место, набрав короткое сообщение: «Хорошо. Во сколько?» и смахнула чат в поисках подходящего фильма на вечер.

Остину я сказала в пятницу вечером. Мы сидели в его кабинете — я на подоконнике с книгой, он за столом. Это уже стало чем-то вроде традиции, но той, которая происходит сама, без договорённости: я приходила по вечерам или на выходных, брала что-нибудь с его полок, он работал. Как-то раз, подойдя к своему любимому месту, я замерла. Подоконник больше не был просто широкой деревянной доской. Остин обустроил его: на дереве теперь лежал плотный, сделанный точно по размеру матрас из тяжёлой графитовой ткани, а рядом аккуратно, угол к углу, высилась пара небольших подушек в тон. Никаких кричащих цветов, никакого пушистого уюта — всё идеально вписывалось в строгий стиль кабинета, словно этот уголок для чтения планировался здесь изначально. Он просто взял мой хаос и упорядочил его, выделив мне официальную зону в своём пространстве, но по его правилам. Чаще всего мы молчали. Иногда он готовил ужин, я стояла на кухне рядом с ним, как примерный су-шеф, подавая специи и приборы. Затем мы садились смотреть фильм, либо после ужина в тишине, он читал мне знаковые для него отрывки из книг, а затем мы подолгу обсуждали какую-нибудь из них. — Завтра иду на день рождения друга, — сказала я, не отрывая взгляда от страницы. — Что-то типа вечеринки для близких у него дома. Он не поднял голову от бумаг. — У кого? — У Ника. Я перевернула страницу. Буквы проходили мимо глаз, не задерживаясь. — Кто ещё там будет? Вопрос был произнесён с той же интонацией, что и первый. Спокойной. Рабочей. — Айрис, Джессика. Наша компания. Пара друзей его парня, — ответила я, инстинктивно пропустив имя Тимоти. Я услышала, как он кладёт ручку. Этот маленький звук — пластик о стекло — прозвучал в тишине кабинета чуть громче, чем должен был. — Возвращайся не поздно. Я подняла глаза на секунду. Он уже снова смотрел в бумаги. Профиль ровный, плечи расслаблены, ничего в позе не выдавало ни просьбы, ни приказа. Но у меня осталось впечатление, что я отпросилась. — Хорошо, — сказала я и вернулась к книге. И не стала думать о том, что произошло только что. Я была уже в прихожей, почти натянула куртку, когда услышала шаги — он выходил из кабинета. Остановилась у вешалки, не оборачиваясь. — Тимоти тоже будет, — произнёс он. Это не было вопросом. Между нами стояла прихожая и несколько метров воздуха. — Наверное. Я не спрашивала Ника, — сказала я. Молния на куртке застёгивалась туго, пришлось потянуть сильнее. Больше он ничего не сказал. Только подошел и поправил выбившуюся прядь волос из моего хвоста.

Ник жил в Астории — дальше, чем мы привыкли ездить, в тихом районе с невысокими кирпичными домами и деревьями, которые там почему-то сохранились. Они с Джулианом занимали второй этаж, с пожарной лестницей по фасаду. Я позвонила в домофон без двадцати девять — специально позже, чтобы не приходить первой. Ник открыл сразу, как будто стоял у двери. Обнял меня в проёме, не отступая внутрь, и я ощутила плотность этого объятия — как что-то по-настоящему тёплое и совершенно необязывающее одновременно. — Ты пришла, — сказал он радостно, в волосы. Квартира за его спиной была живой — не в том смысле, что там были люди, а в том смысле, каком бывают живыми места, где реально живут двое влюблённых, вьющих своё уютное гнёздышко. Горчичный диван занимал почти всю гостиную — огромный, нелепый для такого пространства. На полках книги стояли вперемешку с фотографиями, какими-то фигурками персонажей, деревянным зверем с отбитым ухом и тремя одинаковыми зарядниками. Над диваном висела картина в тёплых охристых тонах — криво, чуть левее центра. Вот у кого бы точно здесь была бы паническая атака — это Остин. Я обвела взглядом эту кривую картину и почувствовала что-то похожее на облегчение. Потом поняла, почему. Это место было контрастом между моими крайностями: обычной студией, в которой я с переезда толком не жила и где все вещи были чисто по функционалу, как койка и унитаз в тюремной камере, — и его квартирой, как будто заламинированной, чтобы ни одно живое прикосновение её не испортило. А здесь, у Ника, обитал уют. Здесь была свобода, самовыражение и эмоции. С кухни пахло тушёным мясом с травами. Оттуда доносился голос — видимо Джулиана, который напевал себе под нос. Сжав с улыбкой руку Ника, поздравила с днем рождения и протянула подарок, который бережно упаковала сама: коллекционная виниловая пластинка Ланы Дель Рей из винтажного магазина в Гринич-Виллидж. Он поблагодарил и пообещал открыть со всеми подарками в конце вечера, забрал его вместе с моей курткой и жестом пригласил войти. Около стола я увидела Айрис. Она стояла у окна со стаканом, смотрела на нас — без улыбки и той радости, которую я увидела в имениннике. Старая ранка начала саднить, а я направилась в стараниях унять боль. Айрис молча притянула меня к себе свободной рукой. Она держала меня дольше и крепче, чем Ник. Её блузка пахла знакомыми духами — теми же, что и в последнюю нашу встречу. Я уткнулась ей в плечо и несколько секунд просто стояла, вдыхая этот запах. Когда она отпустила меня, стало вдруг слишком тихо. Её взгляд — долгий, изучающий, не оставляющий шанса — буквально придавил к полу. Я сдалась первой, отвела глаза, пряча их в сторону. — Пойдём, — бросила она, переключаясь на обычный тон, словно ничего не произошло. — Джулиан сделал кайпиринью. Тебе точно понравится.

Джулиан был высоким, смуглым, с крупными руками и голосом, который сразу становился центром комнаты, заставляя окружающих невольно подстраиваться под его ритм. Ник смотрел на него с той тихой, чуть изумлённой нежностью, которая бывает у людей, ещё не успевших привыкнуть к тому, что кто-то хороший остался рядом. Джесс приехала с опозданием, влетела в дверь с тортом, подошла к столу и тут же задела локтем бокал, поймала его за секунду до падения. Её глаза определённо были рады, найдя меня между гостями. Тим пришёл следом — с вином. При встрече пожал мне плечо — не обнял, не поцеловал в щеку. Просто коснулся и отпустил, едва заметно дёрнув вверх одним уголком сжатых губ. Это была даже не улыбка, а скорее её намёк — понимающий, сдержанный. Я была ему благодарна: этот простой жест сразу снял всю неловкость, которая могла возникнуть между нами. Все сели за стол тесно, локоть к локтю. Было шумно и беспорядочно. Раньше до всего этого, когда собиралась наша компания, было всё так легко и просто. Я даже не задумывалась, почему. Потом, сразу после произошедшего, рядом с ними стало невыносимо. Они казались пугающе живыми, слишком яркими, выжигающими своим присутствием то, во что я превратилась. Я винила себя, когда слишком долго молчала, винила, если говорила слишком много. Напряжение росло из-за этого огромного слона в комнате, которого все упорно делали вид, что не замечают. Каждый боялся ляпнуть лишнее. Сейчас… сейчас пришло что-то третье, чему я до сих пор не подобрала имени. Я видела их, слышала, даже впитывала обрывки фраз, но всё это проходило сквозь толстый, мутный слой — осадок, который засел во мне за эти месяцы. Это не была тьма. Это была глухая, прозрачная стена. Я сидела среди людей, которых знала наизусть, но чувствовала себя так, словно меня по ошибке подсадили за чужой столик к совершенно незнакомой компании. Они были милы, они улыбались мне, но я не была их частью. Ник поднялся и достал из холодильника шампанское. — За тридцать, — сказал он, разливая. — И за то, что вы все здесь. Он посмотрел на меня. Или, может, я слишком персонально восприняла его слова. Чокнувшись бокалами, я отпила пару глотков, прогоняя ненужные размышления.

Все подарки были распакованы, в сопровождении довольных и радостных вздохов Ника. Джулиан включил проигрыватель и начал убирать тарелки со стола, Джесс пошла следом — помогать с посудомойкой, и оттуда сразу донёсся их спор о том, куда складывать ножи. Комната как-то сама собой разделилась. Тим ушёл на балкон курить вместе с Марком, другом Джулиана. Две девчонки из той же компании, Тина и Ханна, устроились прямо на ковре у дивана: одна лениво листала телефон, положив голову на колени подруге, вторая притоптывала в такт музыке и что-то рассказывала Нику. Все были расслаблены и заняты друг другом. Айрис пересела ко мне, перешагнув через чьи-то вытянутые ноги. Мы остались вдвоём в самом углу дивана. Она налила нам обеим вина, поставила бутылку прямо на пол между нами и уставилась на стол. Я ждала. — Ты не отвечала, — сказала она наконец, поджав губы. — Знаю. Прости. — Ладно. — Она повертела стакан между ладонями. — Я не за этим пересела. Молчание. Из кухни донесся смех. — Ты с ним. — Да. Айрис кивнула медленно. Опустила стакан. Я смотрела на её руки — она больше не вертела его, просто держала двумя пальцами за ножку. — Расскажи мне что-нибудь хорошее про него, — сказала она. — Одну вещь. Я не ожидала этого вопроса. Приготовилась к другому — к «ты понимаешь, что делаешь», к «посмотри на себя». А она попросила про хорошее. Я помолчала. Честно искала ответ. — Рядом с ним мне становится легче, — сказала я наконец. Слова прозвучали иначе, чем в голове. Беспомощнее. Я услышала их как будто со стороны — и вдруг поняла, насколько они простые. Не про любовь. Не про прощение. И даже не про счастье. А про простое — спокойствие. Последние месяцы вся моя жизнь превратилась в бесконечное внутреннее расследование. Каждая мысль требовала анализа. Каждый день — выводов. Что я чувствую. Почему я это чувствую. Правильно ли это. Нормально ли. Опасно ли. Это утомляло. Я устала жить внутри собственной головы так, будто всё время готовлюсь к какому-то важному экзамену, который всё равно невозможно сдать правильно. Я начала фокусироваться на том, что сейчас. Те самые советы — «живи одним днём», но в отражении кривого зеркала. Я живу не вчера и не завтра, я живу сегодня, а сегодня мне с НИМ легче. Не потому что прошлое исчезло. Оно никуда не делось. Просто рядом с ним я иногда переставала каждую секунду разбирать себя по слоям. Айрис смотрела на меня. Долго. Потом отвела взгляд к окну. — Хорошо, — произнесла она тихо. Одно слово, в котором было всё, что она решила не говорить. — Просто знай, — сказала она после короткого молчания, не поворачиваясь. — Что бы ни происходило. Я здесь. Это не изменилось. — Знаю. Спасибо.

Все начали расходиться около двенадцати. Друзья Джулиана ушли первыми. Джесс никуда не спешила — у неё впереди была ночная смена, поэтому она просто чмокнула меня в щёку на прощание и продолжила ковырять фруктовый тортик, выжидая время. Ник обнял меня, провожая к двери: — Приходи ещё. Просто так, без повода. Я кивнула и натянула куртку в прихожей. Обернувшись к парням, я улыбнулась Джулиану: — Спасибо за вечер. Рада была познакомиться. Мы вышли втроём — Айрис, Тим и я. Конец февраля встретил нас холодным воздухом и запахом мокрого асфальта. Айрис сразу пошла чуть впереди — она всегда так делала, когда думала о чём-то. Тим шёл рядом со мной. Молчал. Будто собирался с мыслями. — Ты как? — спросил он наконец. Просто, без подготовки. — Нормально. Наш первый полноценный разговор за весь вечер. — Нет, — сказал он. Мягко, без наезда — как поправляют факт, а не осуждают человека. — Ты какая-то другая стала, Джо. Я поежилась. Этот былой дискомфорт от оценивания моего состояния вида и поведений опять вернулся. — Мы просто давно не виделись, — ответила я, не выдав раздражения. Он не согласился и не возразил. Просто шёл рядом. Светофор горел красным, мы остановились на перекрёстке. Мокрый угол, витрина аптеки с тускло светящимся крестом. Я его увидела раньше, чем успела узнать. Серое пальто, тёмный шарф, та характерная постановка головы. Здесь он казался самозванцем. Будто две временные рамки моей жизни схлопнулись в одном месте. Остин вышел из-за угла. Смотрел в телефон. Поднял взгляд — убрал телефон в карман одним движением. Горло перехватило мгновенно. Он подошёл. — Подвезти? — сказал он. — Ехал мимо, думал написать, потом решил — вы, наверное, уже выходите. Я ничего не ответила, стояла в каком-то ступоре, то ли от неожиданности его появления, то ли от раздражения. Его взгляд скользнул по Айрис — одна секунда, приветственный кивок, дежурная, нейтральная улыбка — и остановился на Тимоти. Не долго. Дольше, чем нужно для простого узнавания. Тим выпрямился, руки в карманах. Смотрел на Остина со спокойным видом. — Наслышан о тебе, — сказал Остин. Тихо, ровно. Это прозвучало хуже, чем открытая угроза. Мои руки начали дрожать, и я сунула их в карманы куртки. — Хорошо, — сказал Тим. — Тогда ты знаешь, что я её друг. — В его глазах загорелись темные искорки. — Тим, — сказала я, не найдя других слов. Ноги не послушно начали слабеть. — Нет, Джо, всё нормально. — Он даже не повернулся ко мне. Смотрел на Остина — ровно, без вызова, с натянутой, вызывающе спокойной улыбкой, которая выглядела как вежливый оскал. Он не нападал, но и уступать не собирался. Намерения уйти у него точно не было. Молчание растянулось. Потом я увидела: правая рука Остина — та, что висела вдоль тела, слегка дёрнулась и сжалась в кулак. Казалось, он хочет поднять руку, но остановился на полпути. Замер. Я перестала дышать. Потом рука медленно расслабилась. Пальцы разжались. Он поднял взгляд — на меня, не на Тима — и в лице уже не было ничего. — Айрис, — произнёс он. — Рад наконец встретиться. — Взаимно, — сказала она. — Простым вежливым тоном, но голос её слегка дрожал. Я поняла по её голосу, что она тоже это видела. Что она запомнила. — Джо. — Он повернулся ко мне. — Ты замёрзла. Едем. Я посмотрела на Тима. Он стоял прямо и смотрел на меня. В его взгляде не было мольбы или осуждения. Скорее непонимание. Он подался вперёд, будто хочет удержать меня. По Айрис было видно, насколько она злится. Она это никогда не умела скрывать. Наверняка она была даже в бешенстве. Я почувствовала себя совсем крошечной, одной из тех тонких капель дождя, что покрывали пространство вокруг. — Всё нормально, — сказала я им обоим. Не знаю, зачем добавила «правда». — Я поеду. Тимоти стоял всё в том же напряжении, но явно отказался от идеи меня удерживать. Айрис не сказала ничего. Остин коротко кивнул моим друзьям и принялся ловить такси. Я знала, что она смотрит мне вслед — спиной, кожей, каким-то шестым чувством, выработавшимся за месяцы её молчания. Я не обернулась.

В такси было тепло и тихо. Остин сидел молча. Огни за стеклом плыли, растекались в мокром асфальте. Я смотрела в окно и чувствовала, как это тепло — ровное, сухое, замкнутое — начинает делать своё привычное дело. Плечи опускаются. Горло перестаёт быть таким стянутым. Я ненавидела это облегчение. Оно приходило само, без разрешения. Мысли тесно ворочались в голове, не давая расслабиться окончательно. — Ты знал, что я там буду, — сказала я наконец. — Я ехал мимо. — Остин. Тишина. Огни за стеклом. — Он мне не нравится. — Кто? Тим? — Я повернулась к нему. — Он мой друг. — Я знаю. Ты уже говорила. — Потому что это правда. Он не ответил сразу. Смотрел на дорогу. Что-то в его профиле было стянутым — не злостью, чем-то холоднее. — Он смотрит на тебя не как на друга. — Остин. — Я просто говорю то, что вижу. — Я знаю, что он в меня влюблён, — сказала я ровно. — Он говорил мне об этом. Я ответила честно. Он принял. Дело закрыто. — И после этого продолжает тебя провожать. — Он меня не провожал. Мы все просто шли в одну сторону. — Джо. — Что — «Джо»? — Что-то острое поднялось в горле. — Я не могу запрещать людям ходить рядом. — Я не прошу запрещать. — Его голос не изменился. Это было хуже. — Я говорю о том, как это выглядит. Для меня. — Ты видел нас идущими по улице. — Я видел, как он встал передо мной, когда я подошёл к тебе, словно заслоняя тебя щитом. — Он не встал «перед тобой». Он просто стоял рядом и не отошёл. — Это одно и то же. Я отвернулась к окну. Молчала. За стеклом мелькали витрины, силуэты людей, жёлтые пятна фонарей. Я думала о его руке. О том, как она пошла вверх, и о том, как он её остановил. В этом зазоре — между первым движением и остановкой — жило что-то, что я продолжала держать. Называла прогрессом. Называла доказательством. Тот человек не останавливался. Этот — остановился. Я увидела в этом жесте не потерю контроля над собой, а наоборот полную власть над собой. Он и вправду старается, а Тим, хотя и действовал из лучших побуждений, был нахален. Думаю, ни один любящий мужчина не потерпел бы… любящий мужчина. Я мысленно нажала у себя в мозгу кнопку «выключить». Машина притормозила. Он вышел, открыв мне дверь. — Может поедем ко мне? — Мне нужно домой. Правда. Я устала, — сказала я. — Спасибо, что подвёз. — Хорошо. Его пальцы до боли жёстко сжали мою ладонь. Короткая, застывшая вспышка напряжения — и Остин потянул меня на себя, помогая выбраться из салона на холодный тротуар. Дверь такси захлопнулась раньше, чем я успела обернуться. Машина сорвалась с места и тут же скрылась в потоке. Я стояла на тротуаре. Воздух был холодным. Тишина вернулась — та, которая ждала меня здесь всё время, пока я была на той вечеринке. Телефон молчал. Я ждала чего-нибудь — его сообщения, что-нибудь от Айрис, просто любого сигнала извне, который подтвердил бы, что я существую и что всё это было. Что я сделала что-то правильное или неправильное — неважно что, лишь бы кто-то подтвердил, что это имело вес. Ничего не пришло. Я пошла к подъезду. Нащупала ключ в кармане — холодный металл сквозь перчатку. Набрала код домофона. В лифте я смотрела в своё отражение в тёмном металле дверей. Размытое, почти без деталей. Я выглядела как человек, который куда-то шёл, но уже не помнит — куда именно и зачем. Дома было тихо. Я сбросила куртку прямо у входа, прошла в комнату, легла поверх покрывала, не раздеваясь. Телефон лежал рядом, на подушке. Экран не светился. Я смотрела в потолок и думала о том, как Айрис сказала: рядом с ним мне становится легче — и о том, как я услышала в этом своём же ответе что-то, от чего захотелось замолчать прямо в середине фразы. Чрезмерное откровение. По телу прошла неприятная дрожь. Пытаясь смыть это чувство, я дошла до ванной и встала под обжигающие струи душа, но горячая вода не помогла — тело уже засыпало, а мысли продолжали крутиться по кругу. Вернувшись в постель, я уставилась в темноту. И уже там, на самой грани, когда сознание окончательно проваливалось в сон, в груди мелькнуло что-то лёгкое и стыдное: я ждала его сообщения. Даже простого «спокойной ночи, Джози» бы хватило. Просто знак того, что он думает обо мне. Я лежала и ждала — так ждут, когда знают, что не дождутся, — и всё равно ждут.