Джо

Берг задержал меня до половины седьмого. Очередной запрос из филиала — коробки с документами, которые нужно было каталогизировать до конца недели, а сегодня уже была среда. Я сидела за столом, переписывая номера в реестр, и за окном давно стемнело. В архиве горела только моя лампа и дальняя — у шкафа с оригиналами. Коллеги разошлись. Где-то в коридоре охранник слушал что-то в наушниках. Я постукивала ногой в такт басов, доносящихся из коридора, и периодически погружала руку в пакетик — свой ужин: мармеладные кисло-сладкие червячки. Я сделала глоток холодного кофе из бумажного стакана. Обожаю. Всегда любила подолгу допивать остывший кофе. Я поставила его обратно, посмотрела на колонку цифр, которую только что занесла, и поняла, что смотрю сквозь неё — думаю о том, успею ли заехать в супермаркет, пока он открыт. У него кончился миндаль. Он пьёт с ним кофе по утрам. Я зафиксировала эту мысль. Подержала её секунду. Потом открыла следующую коробку. В такси я откинулась на сиденье и надела наушники. Там что-то играло — тихо, медленно; я даже не помнила, когда в последний раз вообще включала музыку по дороге домой. За стеклом размазывались огни, глубокие лужи, чьи-то силуэты на тротуарах. Город казался сырым, тёмным, недособранным после дождя, и эта меланхолия странным образом попадала в ритм музыки. Я смотрела на всё это и думала не о городе. Я думала о том, что у него кончился миндаль. Машина остановилась. Шум улицы сразу хлынул в салон, перебивая музыку, как только я открыла дверь. Я расплатилась, вышла — и город сразу стал холоднее, чем казался изнутри. Короткий путь до подъезда. Я шла и знала, что сейчас будет. Каждый шаг до двери ощущался как возвращение в уже знакомый ритм. Я набрала код. Привычно. Как свой. Та неделя в конце марта, которая всё изменила, растеклась в апрель тихо, без объявлений. Были утра, когда я просыпалась раньше него и лежала, слушая, как дышит квартира — чуть свистит вентиляция, где-то внизу гудит лифт. Он спал на спине, чуть запрокинув голову, и в эти несколько минут между его сном и пробуждением я разрешала себе просто смотреть. Не анализировать. Не ждать подвоха. Просто смотреть. Он сводил меня в оперу. За ужином он просто спросил: — В субботу «Травиата». Хочешь, пойдем? Я хотела. На мне было темно-бордовое платье — он купил его накануне. Ткань прохладная, тяжелая, а оттенок... он безошибочно знал, что именно этот цвет идеально подойдёт моей коже. В зале было темно и душно от чужих духов и старого бархата. Мы сидели на третьем ярусе, плечо к плечу, и я не отодвигалась. Внизу сцена залилась светом, и первые ноты ударили в грудь раньше, чем я успела к ним подготовиться. Я не понимала ни слова, но это оказалось неважным. Женщина на сцене пела так, что хотелось смотреть в пол — не от скуки, а от неловкости, будто обнажается что-то, что мне следовало бы прятать. Я сидела прямо, сдержанно. Остин чуть передвинул руку. Его ладонь легла поверх моих пальцев на колене. Не сжал. Накрыл ее, как прижимают страницу, чтобы она не перевернулась от ветра. На сцене героиня плакала — этот голос, от которого сводило горло. Я смотрела и ни о чём не думала, давая себе время насладиться. Почти хорошо. Потому что звук заполнял собой всё — от крестца до затылка, и не оставалось места ни для одного слова, ни для одной мысли. Было только: вибрация где-то за грудиной, тёплая тяжесть в низу живота и влажная пустота в уголках глаз, которые сами не закрывались. Оркестр дышал в такт моему дыханию — или я дышала в такт ему. В антракте он принёс воды. Пока я пила, он стоял чуть позади, разговаривая с кем-то незнакомым. Его рука лежала у меня на спине. Я слышала его голос — спокойный, уверенный, — и не вслушивалась в слова. Просто стояла внутри этого разговора, как предмет интерьера. Дорогой. Подходящий по цвету. После спектакля мы долго шли пешком — он знал маленький ресторан в двух кварталах, где, по его словам, делали единственную в городе приличную «pasta al limone». Я мельком заметила, как мы неуместно нарядны для этих серых улиц. Мы говорили о Верди, потом о том, почему любая хорошая трагедия держится не на несчастье, а на выборе, который человек делает вопреки всему. Он говорил медленно, взвешивая слова, как всегда, — но в этот вечер в его голосе не было обычной выверенности. Что-то было чуть мягче. Официант принёс вино раньше, чем мы заказали еду. — Он читает людей, — сказал Остин, кивнув ему вслед. Взял бокал. Посмотрел на меня поверх него. Я почувствовала, что улыбаюсь. Не усилием воли, искренне. Это был лучший день за очень долгое время. Именно поэтому то, что случилось в четверг, ударило сильнее, чем должно было. Я стояла на кухне и резала лимон. Он хотел лимонад — звучит нелепо, но именно так это произошло: стояла, резала лимон, нож скользнул, я поставила его плашмя на разделочную доску неправильной стороной. Ерунда. Но он вошёл на кухню именно в эту секунду. Ничего не сказав, он переложил нож правильно, чмокнув меня по макушке. Я смотрела на его руку, которая убрала мой нож и положила его так, как нужно. Одним машинальным движением, молча. Он уже открывал холодильник, рассказывая что-то про новые поступления книг. Дорезая лимон, я думала о том, сколько всего в этой квартире я теперь делаю иначе, чем делала раньше. Ставлю чашку на подставку. Не кладу ничего на край. Держу нож правильной стороной. Не потому, что он просит. Просто, потому что знаю, как он посмотрит, если я этого не сделаю — и предпочитаю не знать, как это лицо выглядит. Разговор не прервался. Мы пили лимонад у окна. Всё было нормально. Только я продолжала думать: он даже не заметил, что сделал. Я убрала эту мысль в ящик, который давно научилась закрывать. Сообщение от Айрис пришло тем же вечером. Я читала её в ванной, пока мылась. Перечитала дважды. «Джо. Я не хочу тебе ставить ультиматумов и не буду. Я просто скучаю. Хочу понять — не переспорить, не переубедить. Просто понять. Приходи в пятницу вечером. Я приготовлю что-нибудь нормальное. Только мы — ты, я, Джесс, Ник и Тим. Никаких лишних людей. Моего парня не будет. Просто поужинаем, как раньше. Если хочешь продолжать дружбу — нам нужно уметь разговаривать. Это всё, чего я прошу». Я положила телефон на край раковины и некоторое время смотрела в пар над водой. Она написала «если хочешь продолжать дружбу». Она не угрожала. Просто констатировала факт и была права. Остин уже спал, когда я вышла. Я легла рядом в темноте, не включая свет, и думала о том, что завтра скажу ему про аврал на работе. Зажав телефон под подушкой, я думала и пальцы сами собой вцепились в корпус — стереть сообщение от Айрис? Оставить? Остин во сне чуть пошевелился, перекинул тяжелую руку на мою талию, и меня накрыло почти физической дурнотой. Завтра я посмотрю ему в глаза и буду врать. Это было не просто решение — это была перестройка реальности для него. Сна не было. Я просто смотрела в потолок, чувствуя, как в груди разрастается жжение, а к щекам приливает душный, пульсирующий жар. В пятницу с утра он был в хорошем настроении — редкое состояние, когда его обычная собранность куда-то уходила и он вдруг становился легче, живее. Он сварил кофе, поставил передо мной тарелку с тостами, которые я не заказывала, и негромко что-то напевал, разбирая бумаги на столе. Что-то узнаваемое — кажется, из «Травиаты». — Ты сегодня до скольки? — спросил он. — У Берга дедлайн по реестру. Я, наверное, задержусь. Он кивнул. Я с минуту смотрела, как его пальцы перебирают бумаги, и чувствовала, как в горле застревает неискренность — хотелось забрать слова обратно, но было поздно. Я допила кофе. Тяжелая дверь подъезда поддалась привычно — я, не глядя, дернула её под нужным углом, зная, что иначе она застрянет. Пахло старым бетоном и сыростью — тем самым запахом дома, где я когда-то жила с Айрис. Ноги сами перешагнули стертую ступеньку перед вторым этажом, которая вечно скрипела, если наступить в центр. Я знала здесь каждый поворот, каждый изъян, будто никогда и не уезжала. Айрис открыла дверь в клетчатом фартуке, с полотенцем на плече. От неё пахло чесноком и ещё чем-то — лавандовым стиральным порошком, тем самым, которым она всегда стирала постельное. Я тепло улыбнулась. Квартира была та же и не та. Диван стоял на прежнем месте, но на подоконнике появился кактус в терракотовом горшке — явно не её выбор, она всегда говорила, что кактусы — это обман: выглядят неприхотливо, а потом умирают с претензией. На вешалке рядом с её пальто висел мужской пиджак. Тёмно-синий, чуть великоватый в плечах. На полке у зеркала — солнцезащитные очки. Я сняла куртку. Повесила на крайний крючок — тот, который всегда был мой. — Пахнет хорошо, — сказала я. — Курица с розмарином, — Айрис уже шла на кухню. — Садись, я сейчас. Я прошла в гостиную. Джесс сидела на диване, поджав ноги, и листала что-то в телефоне. Увидела меня — и не вскочила, не закричала. Улыбнулась — прищурившись, словно пытаясь угадать, какая я сегодня. — Привет, — сказала она. — Ты хорошо выглядишь. Она не добавила «наконец-то» или «для разнообразия». Я невольно задержала взгляд на ней: широкие шоколадные брюки, тени с холодным лиловым отливом почти до висков, стразы у глаз — будто случайные блики. И я вдруг поняла, что она права. Последние недели я действительно начала выглядеть иначе. Снова красилась по утрам, подбирала одежду дольше пяти минут, покупала вещи не по принципу «лишь бы удобно». Будто тело, слишком долго жившее в режиме выживания, медленно вспоминало, что у него вообще-то есть лицо, кожа, волосы, желание нравиться себе в зеркале. — Ты тоже, — я опустилась в свое любимое кресло у окна. Я смотрела на незнакомый кактус на подоконнике и думала, что это чужое место, уже не моё. Айрис вышла из кухни с тремя бокалами. Поставила один передо мной. — Белое, — сказала она. — Ты же ещё пьёшь белое? — Пью. Она опустилась на диван рядом с Джесс. Мы некоторое время помолчали, неловкости не было, скорее как бывает, когда люди давно не виделись и не знают, с чего начать. Потом Айрис рассказала про то, как на прошлой неделе три раза подряд попадала на одного и того же водителя в такси, и они оба сделали вид, что не узнали друг друга. Мы засмеялись, и стало чуть легче. Джесс рассказала, что нашла в интернете видео, где человек два часа учит хомяка бегать по крошечной полосе препятствий, и это было так нелепо и трогательно, что она расплакалась. Я подхватила, уводя разговор подальше от Остина, и вскользь поделилась историей с работы: одна женщина жаловалась нам на «бракованный» роутер, искренне возмущаясь, что он не раздает интернет. Выяснилось, что она просто не догадалась провести кабель в квартиру — думала, достаточно просто воткнуть его в розетку. Мы снова посмеялись. Все казалось по-настоящему привычным. В половине восьмого запищал домофон — Ник и Тимоти. Ник ввалился в прихожую первым, на ходу пытаясь вручить мне просекко, и тут же заключил в объятия, отчего горлышко бутылки больно уперлось мне в спину. Тимоти зашел следом. Снял куртку, задержался на секунду с ней в руках и посмотрел на меня. — Привет, — сказал он. — Привет. Мы не обнялись. Он прошёл в гостиную. Я перевела дыхание. За столом царила привычная беззаботность. Айрис поставила курицу в середину, и все тянулись через стол, задевая локтями, кто-то опрокинул солонку, Ник немедленно стал объяснять про счастливые приметы и несчастливые, перепутал все и сам засмеялся. Джесс выяснила, что Айрис положила слишком много розмарина, и это стало предметом дискуссии о том, бывает ли розмарина слишком много, — и оказалось, что Тим считает, что бывает, а Никки считает, что нет, и они минут пять спорили об этом совершенно серьёзно. Я ела и слушала, и понемногу оттаивала. На столе снова завибрировал телефон. За этот вечер Остин писал мне уже несколько раз: спрашивал, как проходит вечер, не голодна ли я, как себя чувствую. Я мельком глянула на экран: «Ты дома? Скоро будешь?» Я быстро набрала: «Я дома. Только что зашла. Пойду в душ, очень вымоталась за сегодня. Так что сразу лягу спать. Спокойной ночи». Отправила, не дожидаясь ответа, и убрала телефон в карман. Это было глупо — Остин ни в чём не был виноват, он просто заботился. Я смотрела на пустую тарелку и понимала, что эта ложь мне совсем не нужна, но раз уж начала — пришлось довести до конца. Я сделала усилие, чтобы выпрямиться и снова включиться в разговор. Потом Айрис убрала пустые тарелки. Джесс принесла сыр. Ник долил всем просекко, я попросила вино. И в комнате что-то изменилось — незаметно, как меняется воздух перед дождём. Ничего конкретного, просто паузы стали чуть длиннее, как и переглядывания. — Джо, — начала Айрис. Она держала бокал обеими руками и смотрела не на меня, а на стол. — Мы рады, что ты пришла. Правда. — Я тоже рада. — Я хочу сказать кое-что. — Она подняла взгляд. — Ты почти исчезла. Сначала из переписки, потом из жизни. И мы все сделали вид, что это нормально, потому что думали — тебе нужно время и ты вернешься. А потом на том перекрёстке... — она остановилась, — ...я поняла, что ты не возвращаешься. Ты просто уходишь всё дальше. И мне страшно. Я решила не прерывать. Крутила ножку бокала. — Мы не пытаемся тебя осудить, — Джесс говорила тихо, серьёзно, без своей обычной лёгкости. — Мы не считаем тебя глупой. Честно. Мы знаем, какая ты. Ты всё видишь, всё понимаешь. Но... иногда так бывает, что человек привыкает к тому, как всё устроено, и перестает замечать, что некоторые вещи… ну, не совсем такие, какими кажутся. Это не значит, что с тобой что-то не так… — она не договорила. — Просто ты, наверное, так привыкла ко всему этому, что сама начала считать это нормой, — подхватил Ник. Он говорил тихо, без всякой драмы. — Мы не пытаемся тебя учить жизни, Джо. Просто иногда, когда находишься внутри ситуации, перестаешь замечать, что тебе в ней некомфортно. Мы — твои друзья. Мы смотрим со стороны и видим тревожные знаки, которые ты сейчас, возможно, не хочешь замечать. Мы не хотим лезть в душу, мы просто… мы хотим убедиться, что ты в порядке. Что ты в безопасности. Я почувствовала, как что-то внутри начинает напрягаться. Не злость — пока не злость, скорее усталость и раздражение, которое накрывает, когда понимаешь, что разговор пошел именно туда, куда ты не хотела. — Айрис присылала мне статью, — сказала я ровно. — Да. — Она не отвела взгляд. — Я её читала. — Я знаю. — Тогда вы знаете, что я понимаю механизм. Я не слепая. Я вижу, что происходит. — Мы знаем, что ты видишь, — Айрис произнесла это без иронии, без нажима. — Именно поэтому нам так страшно. Мы запутались. Потому что когда человек все четко видит — и всё равно остаётся... — Потому что не всё так просто, — перебила я. В голосе появилась резкость, которую я не собиралась выпускать. — Потому что вы знаете лишь один момент. Один. И вы составили из него всю картину. А я там каждый день. Я вижу его каждый день. И он не тот, кем вы его считаете. Тишина. Ник открыл было рот, но Айрис едва заметно качнула головой. Он закрыл. — Расскажи нам, — сказала она. — Мы слушаем. И я начала говорить. Про оперу. Про то, как он сварил кофе именно таким, каким я люблю, не спросив. Про разговоры о книгах, которые заканчивались в час ночи. Про спокойные безопасные вечера. Про ключ. Про то, что он продал загородный дом — и не сказал «ради тебя». Про то, что мои ночные кошмары пропали, как и панические атаки. Казалось, я не могла перестать говорить. Меня переполняло раздражение и острое чувство несправедливости: как в двух словах описать все эти перемены, все те важные мелочи, из которых строился каждый наш день? Они слушали. Молчали. И эта тишина была невыносимой. — Джо, — наконец произнёс Ник. — Я слышу тебя. Правда. Но то, что ты описываешь — это же не... — Я знаю, что вы думаете. — Дай мне договорить, — он поставил бокал. — То, что ты описываешь, — это идеальный сценарий. Но, Джо, это классика: сначала всегда так — красиво, безопасно, безупречно. Это фаза обожания. Но потом она заканчивается. И вот что будет «после» — вот это нас пугает. — Мы же это уже проходили, — добавил он, и в его голосе проступила настоящая горечь. — Вспомни: полтора месяца абсолютной идиллии. Всё было в точности так, как ты сейчас описываешь. А потом... потом случился тот кошмар. И теперь, когда он снова такой «пушистый», такой заботливый, мы должны просто молчать? Джо, такие люди не меняются. Мы видим, как ты снова заходишь на тот же круг, и нас просто трясет от мысли, чем это закончится в этот раз. — Он изменился. — Люди не... — Он изменился, — я произнесла это твёрже. — И я была там. А вы — нет. Снова тишина. Длинная. Тим за всё это время не произнёс ни слова. Я чувствовала его взгляд, но не смотрела в его сторону. Он сидел напротив, руки сложены на столе, лицо ровное. Когда Ник замолчал, Джесс тоже — и пауза сгустилась так, что стало ясно: сейчас очередь Тима. Он открыл рот. — Джо, я хочу сказать... — Не надо, — сказала я. — Позволь мне. — Тим. — Что-то острое поднялось в горле. — Ты не можешь мне говорить об этом. Ты — не можешь. У тебя есть личный интерес в том, чтобы я ушла от него. Ты это понимаешь? Он не отвёл взгляд. — Я понимаю, что ты сейчас думаешь, — сказал он тихо. — И ты имеешь право так думать. Но это не значит, что я неправ. — Это значит, что ты необъективен. — Как и ты. Что-то щёлкнуло. — Слушайте, — я поставила бокал на стол — чуть сильнее, чем собиралась, и вино плеснуло на скатерть. — Вы все очень стараетесь. Я понимаю. Вы любите меня и переживаете. Я это слышу. Но вы говорите со мной, как будто я не помню, что произошло. Как будто у меня нет памяти, нет анализа, нет собственного взгляда на ситуацию. Как будто я жертва, которая не понимает, что она жертва. — Мы не говорим... — Вы именно это и говорите! — Голос сорвался чуть выше, чем я хотела. — Вы всё это время говорите: мы знаем лучше. Мы видим снаружи. Мы понимаем. А я просто запуталась и не понимаю. — Я остановилась. Сглотнула. — Может быть, всё было не так. Может быть, я тогда... была в очень плохом состоянии. Может быть, я восприняла что-то как насилие, потому что мне было плохо, а не потому, что это было... Я услышала, как ахнула Джессика. Как Ник перестал дышать. Как Айрис медленно опускает бокал. — Что ты сейчас сказала? — произнесла Айрис тихо. — Я говорю, что, может быть, это был просто жёсткий секс. Что я была не готова. Что я восприняла его через призму своего состояния. Что, может быть, это не... — Джо. — Голос Айрис был как металл. — Остановись. — Нет. Вы хотите, чтобы я говорила — я говорю. Может быть, реальность сложнее, чем вы думаете. Может быть, не всё делится на чёрное и белое. Он ходит к врачу. Он работает над собой. Он продал тот дом. Он каждый день — каждый день — доказывает... — Он тебя изнасиловал. Айрис произнесла это без крика. Просто сказала. Как факт. Я на секунду задержала дыхание. В комнате стало так тихо, что я слышала, как на улице проехала машина. — Вы не были там, — сказала я. Голос был ровным. — Вы не знаете, что там было. Вы знаете то, что я вам рассказала. В тот момент, когда мне было очень плохо. Когда я была в панике и не могла ничего нормально оценить. — Джо... — Нет. — Я встала. Колени были твёрдыми. Это было важно — что колени были твёрдыми. — Я устала оправдываться. Перед вами, перед ним, перед собой. Я устала жить между двумя мирами и не принадлежать ни к одному. Если вы не можете принять, что я делаю свой выбор — то нам просто не по пути. Вот и всё. — Джо, не уходи так, — Джесс встала тоже, потянулась к моей руке. Я мягко убрала руку. — Спасибо за ужин. Курица была хорошая. Я встала. Больше говорить было не о чем, да и сил на это не осталось. Дрожащими от злости руками я натянула куртку, глядя в пол, и вышла в коридор. Дверь за спиной захлопнулась, отрезая их голоса. Я постояла секунду, вслушиваясь в тишину и просто пошла к выходу. На улице был холодный апрельский вечер. Я шла быстро, засунув руки в карманы. В голове был тот хаос и паника, которые бывают после слов, которые нельзя забрать обратно. Может быть, это был просто жёсткий секс. Я ждала, пока эта мысль снова поднимется. Пока я снова начну проверять её на прочность — разбирать на части, искать в ней логику. Она не поднялась. Был уже второй час ночи. Метро в это время — полупустое, гулкое, с редкими стуками вагонов, которые только раздражали. Я достала телефон. Открыла переписку с Остином. Нажала на поле ввода. Закрыла. Он думал, что я на работе. Он думал, что я задержалась, что буду дома поздно. В сердце стыдливо закололо. От станции до его дома идти было минут десять, и этот путь показался мне бесконечным: я шла, глядя под ноги, и в голове всё ещё эхом отдавались их слова. Когда я подошла к его двери, ключ привычно лёг в ладонь. Я знала, что могу просто повернуть его, войти в тишину его квартиры, как в свою собственную. Но рука замерла. Войти без спроса сейчас, после вранья, — это казалось чем-то неправильным, почти вторжением. Мне нужно было не просто вернуться в безопасное место, мне нужно было, чтобы он открыл мне. Мне нужно было разрешение. Я спрятала ключ в карман и нажала на кнопку звонка. Он открыл через минуту. Видно было, что он крепко спал: волосы с одной стороны слегка примяты, футболка сбилась, глаза щурятся от света ночника в коридоре, пытаясь сфокусироваться. Он стоял, опираясь на косяк, всё ещё находясь где-то там, во сне, и смотрел на меня с такой искренней, невыносимой растерянностью, что у меня перехватило дыхание. Я переступила порог и просто прижалась к нему. Лбом в его плечо, руки на его шее. Он не отступил — секунду постоял неподвижно, потом одна рука медленно поднялась и легла мне на затылок. И тут я почувствовала, как он едва заметно напрягся. Он вдохнул воздух — совсем близко, у самой моей шеи, — и в ту же секунду его ладонь, лежавшая на моем затылке, замерла и слегка сжалась. — Ты пила, — голос прозвучал тихо, почти без интонации, но в нем появилась та самая холодная нотка, от которой я вжалась в его объятия. — Ты же писала, что ты дома. Где ты была, Джо? Я молчала, уставившись в его домашнюю футболку. — Заходи, — добавил он, чуть отстранившись, чтобы заглянуть мне в лицо. Взгляд был внимательным, изучающим — он словно пытался прочесть по моим глазам всё то, что я не произнесла вслух. Мы прошли в гостиную. Он не включал лишний свет. Я опустилась на диван, он сел рядом. Принёс воды — не спрашивая, просто поставил передо мной стакан. Я сделала глоток. — Я была у Айрис, — сказала я. Он не ответил. Ждал. — Не на работе. Я солгала тебе. Она позвала на ужин, там были все — Ник, Джесс, Тим... Молчание изменилось, как меняется давление в комнате, когда открывают форточку. — ...они пытались со мной поговорить. Объяснить. Что я не понимаю, что происходит. Что я запуталась. Что ты... Я посмотрела на него. — Тимоти там был? — Да. Он поднялся не сразу. Медленно, словно каждое движение требовало усилий, чтобы не сорваться. Он прошел мимо меня к окну — подальше, чтобы между нами появилось расстояние. Спина напряжена, плечи широкие. Затем повернулся и медленно направился ко мне. Он остановился вплотную, возвышаясь надо мной, пока я сидела на диване. Его тень накрыла меня, и я невольно вжалась в спинку, чувствуя себя загнанной в угол. — Я тебе сказал, — произнес он, не сводя с меня глаз. — Я знаю, — прошептала я, чувствуя, как внутри всё дрожит. — Я тебе прямо сказал, что мне не нравится... — Я знаю, Остин. — Ты солгала мне, — он опустился на корточки передо мной, заставляя меня смотреть на него. Его лицо было совсем близко, резкое, почти хищное в своей сосредоточенности. — Пошла туда. К нему. — Он просто один из компании. Я не шла к нему, я шла к Айрис... — Это ничего не меняет. — Меняет! — в отчаянии выкрикнула я. Он подался вперед — еще ближе, нарушая все границы. — Ты понимаешь, как это выглядит? — он говорил тихо, почти шепотом, но каждое слово буквально пробивалось сквозь плотно сжатые зубы. Его челюсть была напряжена до боли. — Ты говоришь, что ты со мной. Ты ночуешь здесь. Ты берешь мой ключ. А потом лжёшь мне и идёшь к человеку, который... — Хватит про Тима! — Я не про этого Тимоти! — он резко выпрямился, и теперь стоял надо мной как скала, перекрывая путь к отступлению. — Я про тебя. Про то, что ты не можешь мне сказать правду. Что ты скрываешь от меня встречи. Что ты еще не решила, где ты. — Я решила, — сказала я. — Нет. — Да! — Слезы, обжигающие, злые, брызнули из глаз. Я схватила его за края футболки, вцепилась, не давая ему уйти, не давая ему право просто так развернуться и уйти от меня. Я искала в его глазах хоть каплю понимания, хоть что-то, кроме холода. — Тогда почему ты солгала? Я открыла рот. Закрыла. Он резко развернулся, отходя на пару шагов, словно собираясь с мыслями. Казалось, снова обретя контроль, он обернулся. — Что они тебе говорили? — голос стал холоднее. Это было хуже — эта скорость, с которой он взял себя в руки. — Что я не понимаю. Что я во всем запуталась. — Горло сжималось. — Что с тобой нельзя... что ты... — И ты им поверила. — Нет. — Ты там сидела и кивала. — Нет! — Слёзы пришли неожиданно — злые, горячие. — Я им сказала, что они не правы. Что им не по пути со мной, если они не могут принять мой выбор. Я встала и ушла. Оттуда. К тебе! Он остановился. Что-то в его лице изменилось — медленно, почти неуловимо. Напряжение в скулах чуть отпустило. — Я тебе солгала, потому что знала, что ты не хочешь, чтобы я туда шла, — сказала я. Слёзы продолжали идти, но я уже не пыталась их остановить. — И я должна была пойти. Попрощаться с этим. Потому что я устала разрываться. Потому что я устала каждый раз... — голос сорвался, — ...каждый раз делать вид, что всё нормально, когда между вами я просто не знаю, где я. Он молчал. — Ты во всём был прав про них, — сказала я. — Они меня не принимают. Они хотят, чтобы я была той, которой я уже не являюсь. И они не понимают. Не хотят понять. Или не могут. — Я вытерла лицо рукавом. — Я люблю тебя. Я произнесла это впервые — вслух, самыми простыми словами, которые вдруг стали казаться единственно важными. Я услышала их сама сквозь дымку — и что-то во мне встрепенулось, потому что они вышли сами, я даже не думала. Он смотрел на меня. — Те, кто любят, — произнёс он, медленно проговаривая каждое слово, — не лгут. Не ходят тайком туда, куда им говорят не ходить. — Я знаю. — Те, кто любят, выбирают. — Я выбираю тебя, — сказала я. — Я сегодня выбрала тебя. Вот. Я здесь. Долгая тишина. Показалось, он обдумывал каждое моё слово, прислушиваясь к тому, как они оседают в комнате. Потом он глубоко, тяжело выдохнул — будто сбрасывал с плеч невидимый груз — и сделал шаг. Подошёл медленно и взял моё лицо в ладони — так, как берут что-то хрупкое, что боятся случайно раздавить, — и большими пальцами стёр слезы под глазами. Его движения были лишены той резкости, которая была в его голосе минуту назад. На секунду он прикрыл глаза, словно собираясь с силами, и только потом открыл их, глядя прямо на меня. — Я тоже тебя люблю, Джози. Он произнёс это тихо и притянул меня к себе. Я зарылась лицом ему в грудь. Его сердце билось ровным обезболивающим ритмом. Он гладил меня по волосам, и в комнате было тихо, и я думала — как странно, что он успокоился так быстро. Что гнев, который только что искрил в воздухе, исчез слишком бесследно — словно его и не было вовсе. Слишком ровно, слишком просто. Но я не позволила себе додумать эту мысль.