А что потом ?

--- 1. До Такемичи и Акане было поровну. Они росли вместе, как сиамские близнецы, только без общей печени. В третьем классе даже «встречались» — держались за руки на переменах и дарили друг другу наклейки. Но к пятому классу Такемичи осознал: его тянет к мальчикам. Не то чтобы он до конца понимал, что это значит, но когда он смотрел на Тэя (одноклассника ) или на красивого парня из старшей школы, внутри всё сжималось иначе, чем с Акане. Акане восприняла новость спокойно. Выслушала, помолчала минуту, а потом сказала: «Знаешь, я тоже, кажется, тебя не любила. Просто ты был рядом». И они как-то мгновенно перешли в режим «лучшие подруги», что бесило Коко до зубного скрежета. Коко, который всегда ходил за Акане хвостиком, смотрел на Такемичи волком. Особенно когда тот обнимал её при встрече или, боже упаси, поправлял ей чёлку. Сейшу же — младший брат Акане, Инупи — боготворил Такемичи. Для него Такемичи был героем. Поэтому, когда сестра привела домой «парня» (формально же встречались, пока не расстались), Сейшу не обрадовался, а просиял. «Такемичи-ниичан будет в нашей семье!» — кричал он. Инупи всё равно, что Такемичи по мальчикам — главное, что он крутой и добрый. Семьи — обе, и Инупи, и Ханогаки — были старыми, консервативными, корпоративными. Деньги, связи, репутация. Поэтому для всех родственников, соседей и даже для самых близких друзей Такемичи и Акане продолжали считаться идеальной парой. Они играли роли на семейных обедах. Улыбались, держались за руки под столом, делали совместные фото. Это было утомительно, но терпимо. Главное — никто не узнает правду.

***

20 августа. Пожар Дом горел так, что небо над кварталом стало оранжевым. Такемичи прибежал одним из первых — он был в гостях неподалёку. Лестница трещала, дым ел глаза. Он вытащил Сейшу, зажимая ему рот мокрой тряпкой. Парень был в сознании, но кашлял чёрной слизью. — Коко! — заорал Такемичи, передавая Сейшу в дрожащие руки Коко, который только что подбежал. — Держи его! Коко был бледный, как полотно, но сжал зубы: «Акане внутри! Я видел!» Такемичи кивнул. Они оба влетели в дом. Дверь в комнату Акане раскалилась. Такемичи, не думая, схватился за ручку голой рукой. Кожа зашипела, как мясо на сковородке. Он даже не закричал — просто дёрнул, и дверь поддалась. Внутри, в углу, сидела Акане, рядом пылал стеллаж с книгами. Такемичи схватил её на руки — лёгкую, как перо — и побежал вниз, через жар и дым, уже теряя сознание от угарного газа. Врачи, пожарные, сирены. Коко отделался царапинами и маленьким ожогом на шее. У Такемичи — вся ладонь была в волдырях, этот ожог потом станет уродливым белым шрамом. А у Инупи… у Сейшу всё было плохо. Осколок стекла пропорол ему щеку, рука сломана в двух местах, лёгкие забиты гарью. Он будет хрипеть ещё полгода. Акане спасли. Но нужна была операция. Сорок миллионов йен. Сорок. Млн.

***

Деньги Такемичи продавал всё, что мог. Но этого было мало. Родители скинулись, семья Инупи тоже, но оставалась огромная дыра. И тогда Такемичи пошёл на самый грязный вариант. «Конфеты», «колеса», «шипучки» — он начал торговать наркотой. Сначала просто продавал, потом сам пробовал «для контроля качества». Потом уже не для контроля. Родители, узнав, отвернулись. «Ты позоришь семью», — сказал отец. «Ты же ещё гей… это всё наказание», — прошептала мать. Такемичи выгнали. Он снял конуру на девятом этаже в районе, где по ночам стреляют и пахнет мочой. Коко же удар переплавил в одержимость. Он зубрил книги по финансам, продавал одноклассникам ответы на контрольные, работал в цветочном магазине у тёти. «Информация стоит денег», — понял он в тринадцать лет. И начал собирать досье на всех вокруг. Сейшу, наоборот, замкнулся. Семья давила: «Ты должен стать врачом, как Акане хотела!» — «Я не Акане! — хотелось кричать ему. — Я Сейшу! Я жив!» Но он молчал.

***

Когда Акане пошла на поправку, они втроём — Такемичи (уже с огромными зрачками, но чистый пару часов), Коко и Сейшу — завалились к ней в палату. Такемичи специально бесил Коко. Рассказывал, как они с Акане «зажимались по углам», как он уже кольцо выбрал. У Коко лицо становилось красным, потом фиолетовым, он сжимал кулаки и шипел: «Врёшь, дебил! Если бы правда — ты бы так легко не говорил!» Акане смеялась до слёз. А потом, не подумав, ляпнула: — Да успокойся, Коко! Такемичи по мальчикам, он всё это напридумывал… Ой. Тишина. Коко замер. Сейшу спросил с искренним любопытством: «Это как? Так можно?» Коко выдавил: «Это… нормально?» Такемичи закрыл лицо рукой. Акане взяла объяснение на себя. Говорила мягко, но чётко: «Есть геи и лесбиянки. Это нормально, просто люди не понимают. А если узнают — унижают. Вы же не хотите, чтобы Такемичи унижали?» Сейшу тут же: «Я сам любого убью, кто обидит Такемичи-ниичана!» Коко вздохнул: «Ладно. Ради тебя, Акане, и ради… ну его, сохраню секрет». Такемичи разревелся (что было для него нормой), кинулся всех обнимать. Сейшу смущённо похлопал его по спине, Коко фыркал, но не отстранялся. Акане хохотала: «Такемичи, у тебя лицо как у мокрого хомяка!» Они ещё долго дурачились. Это было последнее по-настоящему счастливое воспоминание.

***

Ночью Акане умерла. Повторное кровоизлияние. Медсестры не успели. Когда Такемичи приехал в больницу, тело уже укрыли простынёй. Он стоял в коридоре и смотрел на свои руки. Шрам от ожога пульсировал. Он не плакал. Просто пошёл домой и впервые за долгое время взял «шипучку» не для продажи, а для себя.

***

Распад Дальше всё полетело в тартарары. Школа — заброшена. Продажи — выросли. Употребление — тоже. Такемичи торговал «конфетами» днём, а ночью лежал на матрасе и смотрел в потолок, где трещины складывались в лица. Коко и Сейшу он бросил первым. Решил, что так будет лучше. «Я — ничтожество, — думал он. — А у них есть Шиничиро. Инуи говорил, тот хороший. Пусть он о них заботится». Он не знал, что Коко и Сейшу тоже ломало. Коко начал бессонницу — каждую ночь он просчитывал варианты, как спасти Акане, если бы успел. Сейшу — ненависть к зеркалам: из них смотрела не его обезображенная шрамом физиономия, а лицо Акане. — Коко, даже ты видишь во мне её? — спросил однажды Сейшу. — Лишь иногда, — тихо ответил Коко. — Хорошо. Я понял. Сейшу замолчал на три недели. ---

***

Магазин мотоциклов «S.S. Motors» был закрыт, но в окнах горел свет. Такемичи постучал. Никто не открыл. Он закурил, выждал, постучал снова. Хотел уже разбить стекло, когда дверь со скрипом отворилась. На пороге стоял мужчина лет двадцати пяти. Чёрные волосы, чёрные глаза, усталое лицо. Но глаза… у него были тёплые, усталые, но не злые. — Чё надо? — буркнул Шиничиро. Такемичи шагнул внутрь, не спрашивая разрешения. Вдохнул запах масла и бензина. Выпустил дым из косяка прямо в потолок. — Вы Шиничиро, да? — Допустим. Ты кто? Мотик купить? В банду вступить? — Нет. Я Такемичи. Шиничиро присмотрелся. Потом понимающе кивнул: «А, тот самый. Инуи про тебя рассказывал. Садись». Сели на красный диван. Такемичи уронил голову, сломал сигарету о край пепельницы, закурил новую. Пальцы тряслись. — Я конченый наркоман, — сказал он в пол. — Сейчас я ещё ничего, а семь часов назад глотал сигареты за скидку на дозу. Меня выгнали. Я сплю на матрасе, который раз в полгода переворачиваю. Я торгую «шипучками». И я, блять, не могу бросить. Не ради них, не ради себя. А Коко и Сейшу сейчас нужен кто-то, кто не воняет потом и рвотой. Кто-то сильный. Ты. Шиничиро молчал долго. Потом улыбнулся — той самой честной улыбкой, от которой у Такемичи началась истерика. Такемичи уткнулся ему в плечо, всхлипывая, бормоча: «Спасибо, спасибо». — Я присмотрю за ними, — сказал Шиничиро. — А ты иди. И постарайся не сдохнуть. Такемичи встал, пошёл к двери. Замер. — Не говори им, что был я. Пока. — Хорошо. Удачи. Он ушёл. А через минуту из подсобки вышли двое. Сейшу и Коко. Бледные, с перекошенными лицами. — Он… — начал Сейшу. — Да, — кивнул Шиничиро. — Он. — Как он мог! — закричал Коко. — Нам сейчас легко, да? Он подумал, нам легко?! — Ему сейчас хуже, чем вам, — спокойно сказал Шиничиро. — Но вы не поняли главного. Он вас не бросил. Он просто не хочет, чтобы вы видели, в каком он дерьме. Сейшу всхлипнул: «Он вернётся?» Коко зло: «Нет. Он слабак. Сторчится и сдохнет от передоза». А снаружи, под полуоткрытым окном, стоял Такемичи. Он забыл ключи. Он вернулся за ними. И услышал всё. «Сторчится и сдохнет». Он не стал заходить. Пошёл под мост. Купил десять граммов «конфет» — шипучек, от которых во рту кисло, а потом мир становится мягким и неважным. Дома его ждали фотки. Целая полка. Акане в первом классе. Сейшу в школе. Коко с зонтиком. Дед. Кот. Их общие фото. Он упал на колени перед этой полкой и просто сидел, глядя в пол, пока не рассвело.

***

Год спустя Квартира превратилась в логово. Лампы — он таскал их отовсюду, сам не помнил откуда. Стены в надписях: «FUCK», «ТУТ БЫЛ ТАКЕ», смайлики, номера дилеров. Матрас — серый, в пятнах. Постель не менялась уже чёрт знает сколько. Всё ценное лежало в коробках на балконе: подарки от Коко, рисунки Сейшу, брелоки. Он не мог выбросить, но и достать не мог. Смерть Феликса. Феликс — такой же торчок, с которым они пытались «завязать». Продержались месяц. А потом 13 февраля Такемичи нашёл его в ванной: из уха течёт кровь, изо рта пена, глаза закатились, вокруг — шприц и записка: «Прости. Позаботься о цветке». Такемичи трижды пытался повеситься в ту ночь. Верёвка рвалась. Пояс от халата развязался. Он просто лежал на полу и рыдал, пока не уснул в луже слёз и собственной слюны. 13 февраля, 5 утра. Балкон Он сидел в кресле, укутавшись в плед, который вонял кошачьей мочой (хотя кота давно не было). Рядом стоял цветок Феликса — засохший, но ещё цепляющийся за жизнь. — Уже год, как ты сдох, — сказал Такемичи цветку. — А я всё ещё здесь. Тупая идея, слушай… А помнишь, ты хотел на дизайнера? Я тоже хотел. И баллов у меня хватило бы, если бы я не просрал два года жизни. Представляешь, дурак, что я думаю? Поступить. В честь тебя. Или в память. Или просто чтобы была причина не резать вены сегодня вечером. Цветок, естественно, не ответил. — Ну и ладно, — всхлипнул Такемичи. — Попробую. Не обещаю. ---

***

Реабилитация Он пошёл в анонимные наркоманы. Сначала врал, потом начал говорить правду. Устроился официантом в паршивую забегаловку — зарплата гроши, но на еду и аренду хватало. Занял денег у бармена на абонемент в спортзал. Качался, учился драться (руки помнили детские драки, но сейчас он был слаб, как мокрая курица). Потом купил учебники. И подал документы. В три колледжа. Сдал всё — экзамены, собеседования, психологические тесты. И его приняли. По программе реабилитации — бесплатно. В очень хороший университет. Когда он вернулся домой с приказом о зачислении, цветок Феликса выпустил новый, зелёный, совершенно живой лист. -

***

Выпускной. Год спустя Он стоял перед зеркалом (остатки старого, но можно разглядеть) и не узнавал себя. Чёрные волосы — чистые, уложены. Глаза — голубые, не мутные, хотя под ними всё ещё синева. Кожа бледная, но без гнойников и ран. Он надел свои старые голубые джинсы, белую рубашку, повязал красный галстук. И взял с собой то самое красное худи — модное пять лет назад, но чёрт возьми, он его заслужил. Выпускной был дурацким: речи, аплодисменты, кто-то плакал, кто-то обнимался. Он получил аттестат, улыбнулся на фото. А потом пошёл гулять по ночному Токио, вдыхая свежий воздух. И случайно забрёл на кладбище. На камне было выбито: «Шиничиро Сано. 1979–2003». Такемичи замер. Сегодня — 2005. Шиничиро умер два года назад. И он даже не знал. Никто не сказал. Или сказали, а он был под «шипучкой» и забыл? Он не пошёл домой. Пошёл в клуб.

***

Та ночь Громко. Душно. Пахнет потом и дешёвым алкоголем. Такемичи заказал три бокала чего-то крепкого — горького, обжигающего пищевод. Сидел в углу, смотрел в стену. Подошли двое. Крупные, бородатые, накачанные. Заигрывали. Он отказал — вежливо, потом грубо, потом очень грубо. «Отвали, я сказал». Они улыбнулись и отошли. А потом, когда он допивал четвёртый бокал, один из них подошёл сзади и что-то капнул в напиток. Такемичи не заметил. Он был пьян, уставший, разбитый. Через полчаса мир поплыл. Тело стало ватным, а голова — лёгкой, как воздушный шарик. Знакомое чувство. Слишком знакомое. Он понял, что случилось, но уже не мог двигаться. Ноги подкосились. Его вывели под руки. На улице — темно, холодно. Поволокли в переулок. ‼️будет описываться изнасилованье ‼️ Спиной об стену. Голова ударилась о кирпичи — тупая боль, но где-то далеко. Рот зажали — пальцы, жирные, воняющие табаком и чем-то кислым. Он хотел крикнуть, но вместо этого только захрипел. Штаны сдёрнули грубо, вместе с трусами, ткань обожгла кожу. Потом — пальцы внутри. Сухие, ломающие, будто его раздирали изнутри. Он заскулил — не от боли, а от унижения. «Тише, сука», — прошептали на ухо. Потом — член. Огромный, горячий, как раскалённая кочерга. Вошёл резко, без смазки. Такемичи выгнулся, ударился затылком, из глаз брызнули слёзы. Рот снова зажали — теперь тряпкой, воняющей моторным маслом и потом. Он задыхался, давился собственной слюной. Каждый толчок отдавался в позвоночнике, в животе, в мозгу. Он чувствовал, как внутри что-то рвётся. Кровь потекла по ногам — тёплая, липкая. Второй мужчина встал перед ним, расстегнул ширинку. «Рот открой». Он не открыл — ему разжали челюсть, сломав уголок губ. Член засунули в глотку, глубоко, так что начался рвотный рефлекс, но рвать было нечем. Он давился, кашлял, а ему всё пихали и пихали. Слёзы текли ручьём, смешиваясь с соплями и слюной. Он чувствовал вкус соли, пота, ещё чего-то горького — мочи, кажется. Первый кончил внутрь. Тепло разлилось по кишкам, и это было отвратительнее всего — не боль, а это липкое, чужое тепло. Второй кончил ему в лицо. Сперма попала в глаза, на губы, на волосы. Потом они ушли. Просто ушли, застегнули ширинки и растворились в ночи, переговариваясь и смеясь. Такемичи лежал в луже из собственной крови, мочи, спермы и блевотины. Не мог пошевелиться. Не хотел. Он смотрел на звёзды — они кружились, как тогда, когда он впервые попробовал «шипучку». И подумал: «Вот и всё. Снова».

***

После Его уволили — он не вышел на смену три дня, а когда пришёл, от него воняло перегаром и несвежей кровью. Друзья из группы анонимных наркоманов сначала пытались помочь, потом перестали отвечать на звонки. Он снова начал употреблять. Сначала чуть-чуть, «чтобы заглушить». Потом — как раньше. Через месяц он уже продавал себя за десять граммов. Приходил к тем же мужикам — иногда к другим — и говорил: «Всё ещё в силе?» Ему отвечали с улыбкой. Он ложился на грязный диван, смотрел в потолок и считал до ста, пока его использовали. После он шёл в туалет, отплёвывался и плакал без звука. Но странное дело: даже таким он продолжал делать добро. Если видел в переулке девушку или ребёнка — бил морду насильникам, даже если их было двое, а у него в руках только пустая бутылка. Ему ломали нос, разбивали брови, выбивали зубы, но он улыбался окровавленным ртом: «Уходите». Бабушкам помогал донести сумки, дедушкам — перейти дорогу. Мог отдать последнюю тысячу иен бездомному, а потом голодать три дня. Его знали в районе. Боялись. Жалели. Называли «Плаксой», потому что он постоянно плакал. Плакал во сне, плакал, когда был один, плакал, когда кого-то спасал. Но не от боли. Просто он такой.

***

3 августа 2005 Дома он сидел на балконе. Цветок Феликса засох окончательно — коричневый, ломкий стебель, сухие листья. В телефоне — напоминание: «Праздник». Какой-то местный фестиваль, который любили Коко и Сейшу. Такемичи посмотрел на свои руки: шрамы, порезы, следы от уколов, грязь под ногтями. Посмотрел в разбитое зеркало — оттуда смотрел уже не красивый парень, а зомби с большими синими глазами. — Мда, — сказал он вслух. — Схожу, что ли. Развеюсь. А потом куплю «конфет». Или не куплю. Блять, я ничего не знаю. Я чмо. Я просрал всю свою грёбаную жизнь. Он надел те самые джинсы (стиранные сто раз, но родные), белую футболку (грязную, мятую) и накинул капюшон. Красное худи висело на вешалке — он посмотрел на него, погладил рукав и не взял. «Не заслужил ещё». И вышел в ночь, где под деревом его ждал дилер с очередной партией «шипучек».