!!!
20 мая 2026 г., 23:41
Запах Мусутафу всегда был одинаковым: пластмассовая гарь, пережженный озон после чужих причуд и вечная, неистребимая сырость прибрежного города.
Шото этот запах не любил. За те семь лет, что он провел в Германии, его обоняние привыкло к другому — к резкому аромату ментолового антисептика, сухому теплу операционных ламп и едва уловимому шлейфу ромашкового чая, который он глушил литрами во время тридцатичасовых дежурств в университетской клинике Мюнхена.
Шото аккуратно поправил дужку тонких медицинских очков и потянул за резинку маски, сдвигая её на подбородок. Перед зеркалом в ординаторской Центрального госпиталя он привычным жестом собрал свои длинные, густые красно-белые волосы в плотный низкий пучок, закрепив его хирургическим зажимом. В зеркале отразился уставший, но спокойный молодой мужчина. Никаких шрамов на пол-лица от боевых тренировок. Никакой геройской гордости в осанке.
Для этой больницы и для всей Японии он был просто доктором Шото. Ведущим специалистом отделения экстренной реконструктивной хирургии.
Его отец, Старатель, вычеркнул его из семейных реестров, когда Шото было пятнадцать. Мальчик, который просто растворился в ночи, забрав поддельный паспорт и билет в один конец до Европы, для великого Героя №1 стал слишком сильным ударом по репутации. Проще было сделать вид, что младшего сына никогда не существовало. Пресса быстро забыла слухи, а Шото получил то, ради чего бежал — абсолютную, звенящую свободу.
Внезапно коридор госпиталя взорвался криками, топотом тяжелых берцев и воем сирен на парковке скорой помощи. Дверь ординаторской распахнулась, и на пороге показалась запыхавшаяся медсестра.
— Доктор Шото! Экстренное поступление в третий бокс реанимации! Профессиональный герой, тяжелые разрывы тканей, термические микро-детонации прямо в ранах! Никто не может подойти, его причуда сбоит!
Шото даже не вздрогнул. Он спокойно натянул маску обратно на лицо, взял со стола стерильные перчатки и быстрым шагом вышел в коридор.
— Кто пациент? — спросил он, на ходу активируя левую сторону, чтобы согреть пальцы до нужной температуры.
— Герой Номер Два. Динамит.
В третьем боксе стоял адский шум. На каталке, удерживаемый тремя санитарами, метался крепкий, широкоплечий парень с растрепанными золотистыми волосами. Его геройский костюм был разорван в клочья на предплечьях. Из глубоких рваных ран на руках непрерывно, с сухим треском и искрами, выделялся нитроглицериновый пот. Каждая микро-вспышка выжигала живые ткани, заставляя парня кричать от ярости и боли.
— Назад! Все назад, придурки! — хрипел Кацуки Бакуго, пытаясь вырвать руки. — Я сам… я сейчас…
— Если вы сделаете еще хоть одно движение, господин Динамит, ваши сухожилия просто превратятся в уголь, — спокойный, ровный голос Шото прозвучал поверх общего хаоса, как удар колокола.
Бакуго дернул головой, его дикие, налитые кровью рубиновые глаза с трудом сфокусировались на подошедшем враче. Длинные двухцветные волосы под медицинской шапочкой, очки, холодный взгляд гетерохромных глаз. Кацуки на секунду замер, словно наткнувшись на призрак из далекого детства, о котором когда-то шептались в Юэй.
— Ты… какого черта… — прохрипел Бакуго.
Шото не ответил. Он подошел вплотную, полностью игнорируя летящие во все стороны искры. Для обычного человека это было смертельно опасно, но кожа Тодороки знала жару и похуже.
— Держите его крепче, — скомандовал Шото персоналу.
Он протянул правую руку — ту, что веяла стерильной прохладой. Лед, который он больше не выпускал боевыми глыбами, теперь подчинялся ему на молекулярном уровне. Шото мягко, но жестко обхватил разорванное запястье Бакуго. Тонкая, прозрачная корка ультра-холодного инея мгновенно покрыла раны, замораживая нитроглицерин в порах кожи и блокируя детонацию. Искры потухли.
Бакуго судорожно выдохнул, его голова бессильно упала на подушку каталки. Дикая, выжигающая боль отступила, сменившись спасительным онемением.
— Готовьте операционную, — Шото перевел взгляд на левую руку, где пальцы уже светились мягким, стабильным теплом ровно в 40 градусов. — Нужно сшить сосуды, пока не начался некроз от переохлаждения. И принесите мне ромашковый чай после того, как я закончу. Ночь будет долгой.
Бакуго, проваливаясь в тяжелый наркозный сон, чувствовал только две вещи: запах ментолового антисептика и невероятно надежные, теплые пальцы, которые держали его за руку, не позволяя взлететь на воздух.
Операция длилась четыре с половиной часа.
В операционной стояла абсолютная тишина, нарушаемая лишь мерным писком кардиомонитора и сухим, тихим треском, с которым Шото активировал микро-лед на кончиках своих пальцев. Ему не нужны были металлические зажимы для мелких капилляров — его правая рука работала точнее любого лазера. Локальная заморозка на доли секунды блокировала кровоток, Шото ювелирно накладывал тончайшие швы на разорванные взрывом сухожилия, а затем касался тканей левой ладонью. Стабильные, выверенные 40 градусов мгновенно восстанавливали микроциркуляцию, заставляя бледную плоть Кацуки снова теплеть и оживать.
Когда Шото наконец наложил последнюю стерильную повязку и завязал узел, часы на стене показывали половину шестого утра.
Он вышел в ординаторскую, устало снял очки и потер переносицу. На столе его ждал остывший ромашковый чай. Шото сделал глоток, чувствуя, как приятная трава смывает горький привкус жженого нитроглицерина, который въелся в маску. В этот момент дверь без стука распахнулась.
— Доктор Шото! Извините, но там… пациент из третьего бокса пришел в себя. Он разнес штатив от капельницы и требует вас. Живым или мертвым.
Шото вздохнул, надел очки обратно и аккуратно заправил выбившуюся красно-белую прядь за ухо.
— Иду.
В палате интенсивной терапии пахло настоящей войной. Кацуки Бакуго сидел на постели, тяжело дыша. Его грудь была полуобнажена, а обе руки от запястий до локтей были плотно замотаны в белоснежные медицинские лонгеты. На полу действительно валялся погнутый металлический штатив, а перепуганный интерн вжимался в стену у входа.
— Выпишите меня отсюда, придурки! — рычал Кацуки, на лбу которого выступила яростная вена. — Мне нужно в агентство! У меня незаконченный рейд в четвертом секторе!
— Ваше агентство уже получило факс о том, что Герой Номер Два временно профнепригоден, — Шото вошел спокойно, закрыв за собой дверь и кивнув интерну, чтобы тот ушел.
Бакуго резко обернулся на голос. Его дикий взгляд скользнул по длинному белому халату, задержался на тонкой оправе очков и остановился на двухцветных волосах, собранных в безупречный пучок.
— Ты… — Кацуки прищурился, его голос упал до опасного хрипа. — Я не договорил в приемном. Какого черта сын Старателя делает в этой богодельне со скальпелем? Ты сдох для всех семь лет назад. Старик лично объявил, что ты…
— Старатель может объявлять всё, что ему угодно, — мягко перебил его Шото, подходя к кровати и беря планшет с историей болезни. — Для этой больницы его мнение не имеет веса. Здесь командую я. И прямо сейчас я вижу пациента, который пытается заработать себе пожизненный паралич кистей.
— Закрой пасть! — Бакуго попытался дернуть рукой, но тут же глухо взвыл, резко побледнев.
Его плечи задрожали, а зубы застучали. Шото мгновенно понял, что происходит. Побочный эффект причуды Бакуго: после колоссального выброса нитроглицерина и последующего наркоза его организм давал резкий сбой терморегуляции. Температура тела Кацуки стремительно падала, вызывая тяжелый после-боевой озноб. Кислородное голодание мышц приводило к судорогам.
Кацуки упрямо сжал челюсти, пытаясь скрыть, как его колотит мелкая дрожь, но от Шото это было не спрятать.
Тодороки молча отложил планшет. Он сел на край кровати Бакуго — так близко, что Кацуки почувствовал исходящий от него тонкий запах ромашки и прохлады.
— Руку, — скомандовал Шото.
— Пошел ты…
Шото не стал спорить. Он просто протянул свою левую руку, освободил её от перчатки и аккуратно, но крепко обхватил Кацуки за шею, чуть выше воротника больничной рубашки, там, где пульсировала сонная артерия. Одновременно с этим он пустил под кожу Бакуго тепло своей причуды.
Строго сорок градусов. Никакого обжигающего пламени, только глубокое, концентрированное, почти целебное тепло.
Кацуки вздрогнул. Его дикие глаза округлились, когда эта волна чужого тепла ворвалась в его замерзающий организм, мгновенно расслабляя скованные судорогой мышцы шеи и плеч. Дрожь начала утихать. Бакуго тяжело, шумно выдохнул, и вся его напускная агрессия на секунду испарилась, оставив лишь смертельную усталость.
— Что, черт возьми, ты делаешь?.. — уже гораздо тише пробормотал Кацуки, но даже не попытался оттолкнуть руку Шото.
— Спасаю твою глупую геройскую жизнь, Динамит, — ответил Шото, не снимая ладони. Его лицо в очках было совсем близко, взгляд гетерохромных глаз оставался профессионально-спокойным, но в глубине зрачков читалось что-то странно-упрямое. — Твое тело остывает. Тебе нужно согреться. Сиди тихо и дыши.
Кацуки закрыл глаза, чувствуя, как горячая ладонь Шото медленно возвращает его к жизни. Он пах стерильностью и травами, и в этой тихой больничной палате, под защитой этих сорока градусов, Бакуго впервые за многие годы почувствовал, что ему больше не нужно никуда бежать и никого взрывать. По крайней мере, пока этот странный доктор держит его.
Шото держал ладонь на шее Бакуго ровно до тех пор, пока кардиомонитор не выдал стабильные семьдесят ударов в минуту, а дурацкий озноб окончательно не отпустил эти перекачанные плечи. После этого он бесцеремонно отпихнул голову Топ-2 героя обратно на подушки, вытер руку антисептиком и нацепил свое самое уставшее, задолбанное лицо, на какое только был способен в шесть утра.
— Всё, дозировано. Дальше сам согреешься, не маленький, — процедил Шото, поправляя очки кончиком пальца. — Значит так, Динамит. Слушай меня сюда своим контуженным ухом.
Бакуго, который еще секунду назад плавился от комфорта, от такой резкой смены климата аж поперхнулся:
— Ты как со мной разговариваешь, Половинчатый?! Ты вообще страх потерял в своей Европе?!
— Я потерял сон. Из-за тебя, — Шото задрал медицинский планшет повыше, даже не глядя на взбешенного блондина. — Из-за того, что ты решил косплеить новогоднюю петарду в жилом квартале, я четыре часа собирал твои сосуды по кусочкам. Повязки не трогать. Руками не махать. Будешь орать на персонал — я лично вколю тебе сульфат магния внутримышечно. Знаешь, как жопу жжет? Вот и проверять не советую.
Кацуки от такой наглости буквально лишился дара речи. Перед ним стоял не тот забитый мальчик из новостей с травмой на пол-лица, а настоящая высокомерная сучка в белом халате, которая вертела на одном месте все его геройские рейтинги, популярность и взрывной характер. Шото выглядел так, будто весь этот мир ему глубоко задолжал, а Бакуго — главный неплательщик.
— Ты… да я тебя… — прорычал Кацуки, пытаясь приподняться.
— Лежать, я сказал, — холодно отрезал Шото, даже не повернув головы к двери. — Интерн! Зайди.
В палату, мелко дрожа, просочился дежурный парень. Шото, не снимая своего фирменного выражения «как же вы все меня достали», начал раздавать приказы тоном генерала на расстреле:
— Значит так. Кормить его с ложечки, сам он три дня даже ширинку не застегнет. Если попытается сбежать — вырубай препаратами. Разрешаю двойную дозу седативных. Одеяло ему электрообогревом на тридцать восемь градусов, и пусть только попробует его скинуть. Вопросы?
— Н-нет, доктор Шото… — пискнул интерн.
— Свободен. А ты, — Шото наконец соизволил перевести свой ледяной взгляд на Бакуго, чей синеватый больничный халат сейчас знатно контрастировал с багровым от злости лицом. — Спи. К обеду приду проверять швы. Если хоть одна нитка разойдется — шить буду наживую. Без анестезии. Мне как раз нужно экономить больничный бюджет.
Шото развернулся, и его длинная красно-белая коса, выбившаяся из зажима, изящно скользнула по плечу. Он вышел, с грохотом закрыв за собой дверь, оставив Топ-2 героя Японии тяжело дышать от ярости и абсолютного, шокированного непонимания, как этот очкастый хирург умудрился построить его за пять минут.
К двенадцати часам дня Шото уже успел раздать люлей трем медсестрам за неправильно заполненные карты, выгнать из ординаторской главврача, который пытался пропихнуть без очереди какого-то чиновника, и выпить еще две чашки ромашкового чая, который уже не помогал держать лицо хотя бы капельку дружелюбным.
Когда он подошел к палате Бакуго, возле двери уже терлась какая-то подозрительная активность. Там стоял огромный, краснолицый парень с дурацкой шевелюрой, в котором Шото смутно узнал Киришиму из новостных сводок, и панически жестикулировал.
— Чувак, да я тебе говорю, он там! Живой! Но к нему лучше не заходить, там врач — просто сатана! Медсестры говорят, он вчера Киришиму… то есть меня не знает, но Динамита по стенке размазал словесно!
Шото подошел сзади, тихо шурша подошвами медицинских кроксов. Его уставшее ебало достигло пика своего великолепия.
— Кому тут «к нему лучше не заходить»? — раздался монотонный голос Тодороки прямо над ухом Киришимы.
Красноволосый герой резко обернулся и замер, уставившись на Шото.
— Э-э-э… доктор Сатана? То есть, доктор Шото?
— Из палаты вышли оба. Посещения запрещены, — Шото поправил очки, окинув Киришиму таким взглядом, будто тот был не Топ-героем, а кучей мусора у входа в госпиталь. — Ваша порция шума и героизма за дверью отделения. Здесь стерильная зона. Двигаем интуитивно в сторону выхода, пока я не выписал вам направление на клизму.
Киришима сглотнул, моментально поднял руки вверх и начал пятиться:
— Всё-всё, ухожу, док! Бакуго, держись там!
Шото дождался, пока парень скроется за поворотом, тяжело вздохнул, пробормотал под нос «идиоты» и толкнул дверь в палату Кацуки. Ему предстояло проверить, насколько сильно этот блондин проигнорировал его утренние угрозы.
Кацуки обнаружился ровно в том же положении, в каком Шото его и оставил — злым, взъерошенным и завернутым в простыни по самый подбородок. Электроодеяло работало на максимуме, отчего в палате стояла удушливая, сухая жара. Бакуго тяжело дышал, его лицо блестело от пота, но стоило Шото переступить порог, как рубиновые глаза Топ-2 героя сузились до опасных щелок.
— Припёрся, начальник концлагеря, — хрипло выдавил Кацуки. — Твой дебильный интерн три раза пытался запихнуть в меня овсянку с ложки. Я чуть не откусил ему пальцы.
Шото даже бровью не повел. Он подошел к кровати, швырнул пластиковую карту пациента на прикроватную тумбочку и уставился на Бакуго своим фирменным, до смерти задолбанным взглядом сквозь стекла очков.
— Плохо, что не откусил. Меньше бы глупых вопросов задавал, — Шото бесцеремонно дернул край одеяла вниз, обнажая замотанные руки Кацуки. — Цыц. Я проверяю швы. Попробуешь дернуться — вколю снотворное для слонов, будешь спать до пятницы.
— Да ты… — Кацуки попытался огрызнуться, но Шото уже перехватил его бледное, покрытое свежими медицинскими маркерами предплечье.
Пальцы Тодороки были прохладными и безжалостными. Он аккуратно, но невероятно быстро подрезал хирургическими ножницами верхний слой лонгеты. Его уставшее лицо в этот момент стало пугающе сосредоточенным. Шото осматривал каждый миллиметр кожи, где под тонкой прозрачной пленкой виднелись идеальные, микроскопические стежки.
Кацуки замолчал. Он снизу вверх наблюдал за тем, как этот очкастый деспот, который только что обещал колоть ему препараты для скота, сейчас едва дышал, чтобы случайно не потянуть воспаленную ткань. Несколько длинных красно-белых прядей снова выбились из зажима Шото и коснулись обнаженной груди Бакуго. От них пахло стерильностью и той самой ромашкой.
— Ну и? — не выдержал Кацуки, хотя его голос прозвучал на удивление тихо. — Жить буду, док?
— К сожалению для меня — да, — Шото отпустил его руку и поправил очки, мгновенно возвращая на лицо свое привычное выражение «как же вы все мне надоели». — Воспаления нет. Мой лед заблокировал распад клеток. Но если я еще раз узнаю, что ты пытался шевелить пальцами, чтобы проверить, «искрят ли они», я лично перевяжу тебе руки к спинке кровати. На узлы. Геройские.
— Слышь, Половинчатый, ты вообще в курсе, кто я? — Кацуки снова начал закипать, чувствуя, как эта сучка в белом халате умудряется подавлять его одним своим присутствием. — Я Динамит! Я пресса…
— Ты пациент триста двенадцать, у которого в карте написано «склонность к суицидальному дебилизму», — монотонно оборвал его Шото, собирая отрезанные бинты в лоток. — Мне плевать на твои рейтинги. Для меня ты просто куча мяса, которую я вчера собирал по операционной. Так что завали хлебало и выполняй инструкции.
В этот момент дверь палаты робко приоткрылась, и внутрь заглянул тот самый интерн, держа в руках свежий бланк.
— Доктор Шото… там внизу… в приемном покое. Прибыл Герой Номер Один. Старатель. У него плановое обследование после ожога, и он требует, чтобы осмотр проводил ведущий хирург отделения. То есть вы…
В палате мгновенно повисла тяжелая, звенящая тишина.
Кацуки замер, во все глаза уставившись на Тодороки. Ему было чертовски интересно, как эта высокомерная тварь отреагирует на появление папаши, который когда-то стер его из своей жизни.
Шото медленно повернулся к интерну. Его уставшее лицо не выразило вообще ничего. Ни страха, ни злости, ни драмы. Только бесконечное, вселенское утомление.
— Передай Герою Номер Один, — Шото выделил эти слова тончайшим слоем яда, — что ведущий хирург сейчас занят тяжелым пациентом после детонации. Если Старателю не терпится — пусть идет в общую очередь к дежурному терапевту. Или лечится подорожником. У меня обеденный перерыв через пять минут.
— Но доктор Шото! Это же Старатель! Он разнесет регистратуру! — запаниковал интерн.
— Если он подпалит хотя бы один пластиковый стул, я выпишу ему штраф за нарушение пожарной безопасности в медицинском учреждении и лично выкину на улицу, — Шото снял перчатки, бросил их в урну и повернулся к Бакуго. — А ты — жри свою овсянку. Живо. Приду вечером. Не доешь — поставлю питательную клизму. Я предупредил.
Шото развернулся и вышел из палаты, бросив интерну на ходу: «И принесите мне наконец нормальный кофе, от вашей ромашки у меня уже лицо сводит».
Кацуки остался сидеть в подушках, глядя на закрывшуюся дверь. На его лице впервые за весь день появилась дикая, хищная и абсолютно довольная ухмылка. Эта очкастая сучка определенно ему нравилась.
Вечернее отделение пахло глухо и сонно. Дневная смена разбежалась, оставив после себя тихий шорох кроксов дежурных сестер и бесконечные простыни отчетов, которые Шото заполнял, подперев щеку рукой. Его уставшее лицо, казалось, окончательно застыло в выражении «оставьте меня здесь умирать». Каждая галочка в электронной карте пациента триста двенадцать отзывалась у него в висках тихим тиканьем.
Шото снял очки, бросил их на стол поверх кучи бланков и устало потер глаза. Длинные красно-белые волосы, освобожденные от хирургического зажима, тяжелым двухцветным шелком рассыпались по плечам и белому халату. Он сделал глоток остывшего, горького кофе — интерны, разумеется, опять все перепутали и притащили растворимый бурдяг вместо нормального эспрессо.
— Не жизнь, а сказка, — монотонно пробормотал Шото в пустую ординаторскую.
Он поднялся, собрал волосы обратно в небрежный хвост, даже не пытаясь заплетать косу, и нацепил очки. Пора было идти проверять главного нарушителя больничного спокойствия, пока тот не разнес палату силой мысли.
В палате Бакуго было подозрительно тихо. Никаких криков, никаких летающих штативов. Кацуки сидел, откинув голову на подушки, и тупо пялился в потолок. Тарелка с пресловутой овсянкой на тумбочке была девственно пуста — этот придурок действительно все съел, пусть и с видом человека, которого заставили жевать подошву от берцев.
— О, явилась, — хрипло отозвался Бакуго, даже не повернув головы. — Я уж думал, тебя старик твой на ремни порезал внизу.
— Старатель слишком занят своим эго, чтобы заметить кого-то, кто не носит геройскую лицензию, — Шото подошел к кровати, на ходу вытягивая из кармана стерильный фонарик и фонендоскоп. Его лицо оставалось маской абсолютного безразличия. — Руки покажи.
Кацуки нехотя шевельнул локтями. Проклятый озноб прошел, но теперь его кожа горела — нитроглицерин требовал выхода, а заблокированные поры кололи тело тысячами мелких иголок.
Шото бесцеремонно сел на край постели. Он взял правую руку Бакуго, аккуратно ослабляя фиксаторы.
— Сейчас будет немного неприятно. Терпи, Герой Номер Два, или как тебя там.
Он прижал свои прохладные пальцы к внутренней стороне запястья Кацуки, проверяя пульс на поврежденной артерии. Бакуго шумно сглотнул. От Тодороки сейчас пахло не только больничной стерильностью — его распущенные, небрежно завязанные волосы едва уловимо шлейфили домашней ромашкой и сухим теплом. Этот контраст между ледяным тоном, высокомерным ебалом и невероятно нежными, точными прикосновениями выбивал из Кацуки всю спесь.
— Слышь, доктор, — негромко позвал Кацуки, наблюдая за тем, как Шото сквозь стекла очков внимательно изучает шов. — А если бы я реально сбежал? Ну, днем. Что бы ты сделал?
Шото на секунду остановился. Он медленно поднял взгляд своих гетерохромных глаз, посмотрел на Бакуго как на умственно отсталого и поправил очки средним пальцем.
— Я бы аннулировал твой больничный лист и написал в рапорте Комиссии, что ты психически нестабилен и опасен для общества. Тебя бы лишили лицензии на месяц. Ты бы сидел дома и мыл посуду. Руками, которые я тебе зашил.
Кацуки аж зубами скрипнул от такой неприкрытой стервозности:
— Ты реально сучка, Тодороки.
— Я доктор Шото. Запомни это, пока я не перепутал капельницы, — Шото отпустил его руку, но вместо того, чтобы встать, вдруг положил свою левую ладонь прямо на горячий лоб Бакуго.
Кацуки замер. Ладонь Шото была нагрета ровно до сорока градусов. Это было то самое идеальное, глубокое тепло, которое не обжигало, а проникало под кожу, заставляя кипящую кровь Бакуго замедлять свой бешеный бег. Все микро-покалывания в мышцах, вся эта давящая агрессия от невыпущенных взрывов начали медленно растворяться, уходя в чужой термический контур.
— У тебя температура скачет, — так же монотонно и уставшим голосом произнес Шото, глядя куда-то в район переносицы Кацуки. — Причуда пытается компенсировать застой. Не взрывайся. Просто отдай лишнюю энергию мне, мой левый бок все равно работает как утилизатор.
Кацуки прикрыл глаза. Ему чертовски хотелось послать этого высокомерного очкарика к чертям, но тело предательски обмякло. Он тяжело вздохнул, позволяя себе едва заметно прижаться лбом к теплой ладони Шото.
— Ты бесишь меня, — пробормотал Бакуго, засыпая на ходу от этого убаюкивающего тепла.
— Взаимно, — Шото убрал вторую руку в карман халата, продолжая сидеть на краю его кровати и греть этого невыносимого взрывного идиота. На его лице впервые за весь бесконечный день промелькнуло подобие слабой, едва заметной и такой же уставшей усмешки. — Спи уже, Динамит. У меня еще сорок отчетов не заполнено.
Через неделю Кацуки Бакуго перевели из реанимации в отдельную VIP-палату, но для Шото это ровным счетом ничего не изменило. Ему по-прежнему приходилось трижды в день таскаться туда со своим самым задолбанным лицом, чтобы проверять, не решил ли этот блондин досрочно покончить с медицинской карьерой Тодороки.
Сближение между ними происходило по всем законам физики — медленно, со скрипом и через взаимное бытовое насилие.
— Жри, я сказал, — Шото с глухим стуком опустил на тумбочку глубокую тарелку с нарезанными яблоками. Сам он выглядел так, будто не спал со времен первого курса медицинского университета в Мюнхене: очки чуть съехали на кончик носа, под глазами залегли серые тени, а двухцветные волосы были наспех перехвачены первой попавшейся резинкой.
— Я не буду жрать это детское пюре, очкарик! — Кацуки, чьи руки уже освободили от жестких лонгет, оставив только плотные эластичные бинты, злобно ткнул здоровым локтем в подушку. — Дай мне нормальный стейк! С перцем!
— С перцем ты получишь только направление на гастроскопию, — Шото бесцеремонно сел на край его кровати, вытянул из кармана халата стерильные ножницы и взял правую руку Бакуго. — Руку расслабь. Мне нужно обработать поры.
Кацуки заткнулся, но руку не убрал. За эту неделю он успел выучить наизусть весь внутренний распорядок Шото. Он знал, что этот невыносимый доктор приходит всегда после пяти вечера, когда спадает основной поток плановых операций, пахнет горьким кофе и своей неизменной ромашкой, а его лицо выражает такую степень презрения к человечеству, что на его фоне даже злодеи казались милыми ребятами.
Но еще Кацуки знал, что под этой маской высокомерной сучки скрывалась какая-то запредельная, ювелирная точность.
Шото аккуратно срезал старый бинт. На коже Кацуки, прямо вокруг заживающих шрамов, скопился избыточный нитроглицерин — причуда Бакуго продолжала вырабатывать пот, но из-за отсутствия нормальных взрывов он забивал протоки, заставляя кожу гореть и зудеть.
— Будет щипать, — монотонно предупредил Шото.
Он достал охлажденную салфетку с ментолом и начал медленно, миллиметр за миллиметром, очищать запястье Кацуки. Его правая рука слегка покалывала холодом, гася внутренний жар Бакуго, а левая ладонь Шото тем временем спокойно лежала на плече Кацуки, удерживая его на месте и выдавая те самые спасительные сорок градусов, которые не давали мышцам снова уйти в судорогу.
Кацуки шумно выдохнул, откидывая голову на подушку и внимательно наблюдая за Шото сквозь полуопущенные веки.
— Ты почему волосы не подстрижешь? — вдруг хрипло спросил Бакуго, глядя на длинную красно-белую прядь, которая упала Шото на лоб, частично закрывая левый, бирюзовый глаз. — Мешают же на операциях.
Шото даже не поднял головы, продолжая аккуратно бинтовать его руку чистым слоем марли.
— В Германии было слишком холодно зимой, — так же ровно ответил он. — А здесь у меня нет времени дойти до парикмахерской. К тому же, если я их отстригу, у меня станет слишком много свободного времени, которое главврач тут же забьет твоими повторными приемами. Мне это не нужно.
— Сучка, — беззлобно фыркнул Кацуки.
— Пациент триста двенадцать, завали хлебало, — Шото закончил с правой рукой и потянулся за левой.
Но вместо того, чтобы просто отдать руку, Кацуки вдруг перевернул ладонь и аккуратно, одними кончиками пальцев, перехватил запястье Тодороки. Силы во взрывном герое еще было мало, но хватка все равно оставалась собственнической. Бакуго потянул Шото чуть на себя, заставляя того наконец поднять взгляд и поправить очки.
— Слышь, док, — Кацуки прищурился, и в его рубиновых глазах промелькнуло что-то странно-теплое, чего Шото не видел ни в одном медицинском атласе. — Ты завтра дежуришь?
Шото посмотрел на его пальцы, сжимающие его запястье, затем на наглую, но почему-то больше не раздражающую физиономию Динамита. Его уставшее ебало на секунду дрогнуло, уступая место глубокому, вымотанному вздоху.
— Дежурю, — тихо сказал Шото, не пытаясь вырвать руку. — И если ты к завтрашнему дню не съешь эти яблоки, я подмешаю тебе в чай слабительное. Отпусти меня, мне еще нужно выгнать Деку из приемного покоя — он опять притащил три сломанных пальца и пытается доказать, что это «просто ушиб».
Кацуки медленно разжал пальцы, позволяя Шото подняться. Тодороки поправил халат, забрал лоток с грязными бинтами и пошел к выходу. Но уже у самой двери он остановился, на секунду обернулся и добавил, чуть сдвинув очки на переносицу:
— И не ори ночью на дежурных сестер. Они тебя боятся. Если тебе будет холодно — на тумбочке лежит пульт от обогревателя. Или позови меня. Мне все равно не спать.
Дверь закрылась. Кацуки повернул голову к тумбочке, взял дольку яблока, закинул в рот и сыто зажмурился. Динамит медленно, но верно обживал эту стерильную территорию, и этот невыносимый доктор Шото, кажется, уже ничего не мог с этим поделать.
В два часа ночи Центральный госпиталь Мусутафу напоминал затонувший корабль. Коридоры тонули в тусклом люминесцентном полумраке, а на посту дежурной сестры тихонько шуршал допотопный принтер, выплевывая бесконечные бланки анализов.
Шото сидел в ординаторской, подперев голову обеими руками. Очки сползли на самый кончик носа, а его лицо выражало такую степень экзистенциального выгорания, что к нему боялись подходить даже тараканы, если бы они водились в этой стерильной зоне. Волосы были безбожно растрепаны, длинные красно-белые пряди лезли в глаза, но у него просто не было сил взять в руки зеркало и зажим.
Он медленно, как в замедленной съемке, перевернул страницу медицинской карты Деку. Мидория, которого Шото три часа назад лично обложил трехэтажным медицинским матом за «просто ушиб» (оказавшийся тремя оскольчатыми переломами со смещением), сейчас мирно спал в травматологии под двойной дозой анальгетиков.
Шото сделал глоток из кружки. Ромашковый чай остыл и на вкус напоминал болотную воду.
— Гадость, — монотонно констатировал он в пустоту, поднялся на ноги и, тихо шаркая кроксами по линолеуму, потащился в VIP-крыло. Ему нужно было сделать финальный обход перед тем, как окончательно отключиться прямо на рабочем столе.
В палате триста двенадцать горел тусклый ночник.
Кацуки не спал. Он сидел на постели, скрестив ноги, и яростно пытался зубами затянуть край свежего эластичного бинта на левом запястье. Причуда снова бунтовала: в душной комнате его кожа покрылась мелкой испариной, и поры вокруг затягивающихся швов нестерпимо кололо.
Дверь открылась без звука. Шото замер на пороге, окинув эту картину своим фирменным взглядом «господи, за что мне это».
— Я же сказал не трогать повязки, животное, — бесцеремонно произнес Тодороки, закрывая за собой дверь.
— Закрой пасть, очкарик, — огрызнулся Бакуго, но зубы от бинта отпустил. — Твои дебильные марли жгут так, будто ты туда битого стекла насыпал. У меня руки сейчас сгорят нахрен.
Шото молча подошел к кровати, отобрал у него несчастный бинт и сел на край матраса. Без лишних слов он перехватил горячие ладони Кацуки своими прохладными пальцами. Бакуго дернулся было от непривычного холода, но тут же затих, ощущая, как ледяной контур Шото мгновенно впитывает в себя это бешеное, зудящее нитроглицериновое воспаление.
— Дыши глубже, — скомандовал Шото, утыкаясь взглядом в его руки. — Если кожа горит, значит, идет регенерация. Капилляры приживаются. Это нормально.
— Нихера это не нормально, — проворчал Кацуки, но его плечи заметно расслабились. Он снизу вверх посмотрел на Шото. Без хирургической маски и с распущенными двухцветными волосами, которые сейчас мягко падали на плечи его белого халата, этот высокомерный доктор выглядел как-то… слишком по-домашнему. — Ты сам-то когда спал в последний раз, сучка очкастая? У тебя рожа бледная, как у трупа в твоем анатомическом театре.
— Не твое дело, пациент триста двенадцать, — Шото аккуратно, ювелирными движениями перебинтовал левую руку Бакуго заново. Кончики его пальцев слегка искрили инеем, оставляя на коже Кацуки приятный ментоловый холодок. — Свою порцию сна я благополучно оставил в Мюнхене. Здесь у меня есть ты и Мидория. Вы двое стоите целого отделения психиатрии.
Закончив с повязкой, Шото не поднялся. Он так и остался сидеть на краю постели, слишком уставший даже для того, чтобы дойти до ординаторской. Он просто откинулся спиной на стену рядом с подушкой Кацуки и прикрыл глаза, сдвинув очки на лоб.
Кацуки пару секунд молча наблюдал за ним. Затем, прищурившись, он медленно, аккуратно двинул здоровым локтем, подвигаясь ближе. Шото даже не пошевелился — ему было глубоко плевать на личные границы, пока его не просили снова что-то шить.
Бакуго уверенно перехватил левую руку Тодороки — ту самую, огненную. Она была теплой, но сейчас, без активного использования причуды, ее температура опустилась до комфортных человеческих градусов. Кацуки переплел свои пальцы с пальцами Шото, укладывая их соединенные руки на одеяло.
— Слышь, — тихо позвал Бакуго. — Твои патлы… ромашкой воняют на всю палату. Бесит.
— Не нюхай, — не открывая глаз, монотонно отозвался Шото. Но его пальцы в ответ едва заметно, слабо сжали ладонь Кацуки. — И не шевелись. Твое тело горячее, у меня правый бок замерз в коридоре. Поработай обогревателем.
— Наглый ты ублюдок, Тодороки, — хрипло усмехнулся Кацуки.
Он поудобнее перехватил его руку, чувствуя, как под кожей Шото пульсирует стабильное, не боевое, а какое-то абсолютно живое и надежное тепло. Бакуго закрыл глаза, утыкаясь носом в край подушки, прямо рядом с красно-белыми прядями волос, которые разметались по одеялу.
В палате VIP-крыла снова воцарилась тишина. Но теперь она была не больничной и давящей, а мягкой, сытой и безопасной. Доктор Шото медленно, но верно засыпал на посту, а Топ-2 герой Японии упрямо держал его за руку, охраняя этот короткий, украденный у бесконечных дежурств покой.
Шото проснулся ровно за десять минут до того, как в коридорах VIP-крыла начали греметь тележки с завтраком и утренними капельницами. Глаза открылись тяжело, стекла очков, которые так и остались сдвинутыми на лоб, неприятно вдавились в кожу.
Первое, что он почувствовал — это чудовищную, сухую жару. Кацуки во сне превратился в настоящий доменный цех: его кожа буквально пылала, а пальцы по-прежнему намертво, до побеления костяшек, переплетали ладонь Шото. Длинные красно-белые волосы Тодороки знатно разметались по больничной подушке Бакуго, смешавшись с его колючими золотистыми прядями.
Шото аккуратно, стараясь не делать резких движений, повернул голову и посмотрел на Бакуго своим самым заспанным и недовольным взглядом.
Кацуки спал, уткнувшись носом прямо в рукав его белого халата. Без своего вечного дикого оскала и маски Динамита он выглядел почти... нормально. Если не считать того, что этот придурок умудрился во сне подмять под себя половину левой стороны Шото, пользуясь им как персональной подушкой.
— Пациент триста двенадцать, — монотонно и хрипло позвал Шото, дернув зажатую руку. — Подъем. Через пять минут сюда зайдет старшая медсестра. Если она увидит, что ведущий хирург спит в твоей постели, мне придется заполнять еще десять бланков объяснительных. Я этого не переживу.
Бакуго глухо зарычал, не открывая глаз, и только сильнее сжал его ладонь, дернув Шото на себя.
— Заткнись, очкарик... Рано еще. Какого хера ты орешь над ухом...
— Я не ору, я констатирую факт твоего скорого выселения в общую палату, — Шото наконец разозлился, активировал микро-лед на кончиках пальцев правой руки и бесцеремонно прижал холодную ладонь к горячей щеке Бакуго.
Кацуки подбросило на матрасе так, словно под ним взорвалась его собственная мина. Он распахнул свои дикие рубиновые глаза, тяжело дыша и хватаясь свободной рукой за обмороженную щеку.
— Ты охренел, Половинчатый?! — взвизгнул Бакуго, его голос мгновенно вернул привычную громкость. — Ты мне кожу заморозил, сучка очкастая!
— Это терапевтический крио-массаж для улучшения мозгового кровообращения, — Шото спокойно сполз с кровати, поправил очки на переносице и принялся торопливо собирать свои растрепанные волосы обратно в пучок. Его лицо за секунду вернуло свое коронное уставшее выражение. — Отечность спала. Пульс в норме. Руки не чесать.
Он быстро разгладил помятый халат, вернул на место стетоскоп и уже направился к выходу, когда Кацуки, прищурившись, крикнул ему в спину:
— Эй! Док! А спасибо за то, что я всю ночь работал твоей грелкой, я услышу?
Шото остановился у самой двери. Он медленно повернулся, чуть сдвинул очки вниз по переносице и окинул взъерошенного Динамита долгим, нечитаемым взглядом своих гетерохромных глаз.
— Спасибо скажешь, когда полностью съешь утреннюю кашу и не доведешь интерна до инфаркта, — ровно произнес Шото. — В одиннадцать у тебя перевязка. Не дай бог я увижу хоть одну распущенную нитку на твоем запястье, Бакуго. Я найду, куда поставить тебе этот проклятый сульфат магния.
Дверь закрылась с тихим щелчком. Кацуки остался сидеть на постели, потирая все еще прохладную щеку. На его лице снова расплылась та самая довольная, хищная ухмылка. Проклятая больница Мусутафу определенно становилась его любимым местом в этом городе.
Спустя три недели Кацуки Бакуго наконец-то выставили из VIP-палата Центрального госпиталя. Слово «выставили» подходило сюда идеально, потому что доктор Шото лично подписал выписку с таким видом, словно избавлялся от радиоактивных отходов.
— Свободен, — монотонно произнес Шото, швыряя на тумбочку пухлый конверт с рекомендациями. Сам он, как обычно, выглядел так, будто его только что откопали после небольшого оползня: волосы наспех заколоты медицинской прищепкой, халат в пятнах от йода, а лицо выражало абсолютное нежелание коммуницировать с живыми организмами. — Ограничение по нагрузкам на руки — еще месяц. Никаких сверхзвуковых маневров. Никаких «я просто проверю, сколько тонн тротила я могу выдать правой ладонью». Ясно?
— Слышь, очкарик, ты че, со мной больше не увидишься? — Кацуки, уже переодетый в свои привычные широкие черные штаны и свободную майку, сидел на кровати, хмуро разглядывая гладкие розоватые шрамы на запястьях. Ювелирная работа Тодороки — кожа была мягкой, сухожилия двигались идеально.
— Увижусь. На плановых осмотрах по вторникам, — Шото поправил очки средним пальцем. — Если, конечно, ты не решишь нарушить режим и не приедешь сюда по частям в пятницу. В таком случае я оформлю тебя в морг сразу, минуя приемный покой. У меня в пятницу отчетность, мне некогда.
Бакуго поднялся, подошел к Шото вплотную, заставляя того чуть задрать голову — без каблуков кроксы Тодороки знатно уступали геройским берцам Динамита.
— Хрен тебе, док. Ты от меня так просто не отделаешься.
Шото лишь устало вздохнул, развернулся и ушел на очередную операцию. Он думал, что на этом история закончилась.
Он ошибался.
Сближение за пределами стерильной зоны больницы пошло по совершенно дикому, не поддающемуся медицинской логике сценарию.
Началось все с того, что Кацуки стал «забывать» выполнять предписания. Во вторник на приеме Шото обнаружил, что Бакуго вообще не мажет шрамы специальным регенеративным гелем.
— И почему кожа сухая? — процедил Шото, сидя в своем кабинете и бесцеремонно крутя руку Топ-2 героя под лампой. — Я для кого писал инструкцию на три листа? У тебя здесь микро-трещины.
— Эта херь воняет как дохлая лилия, и у меня от нее пальцы липнут, — буркнул Кацуки, развалившись на стуле и нагло закинув ногу на ногу. — Я ее выкинул.
Шото медленно закрыл медицинскую карту. Его уставшее ебало достигло исторического максимума. Он молча полез в ящик стола, достал новую тубу с гелем, выдавил жирную каплю прямо себе на ладонь и активировал левую сторону — строго на сорок градусов. Гель мгновенно нагрелся, теряя свою вязкость и превращаясь в приятное, текучее масло.
— Руку сюда, — холодно скомандовал Шото.
Он начал медленно, сильными и точными движениями хирурга втирать теплое лекарство в шрамы Бакуго. Его пальцы двигались по сложной траектории, разминая застоявшиеся мышцы предплечья. Кацуки замер. Весь его боевой гонор испарился в секунду, стоило этой горячей ладони коснуться кожи. В кабинете пахло ментолом, тишиной и ромашковым чаем, который Шото заварил прямо перед его приходом.
— Сам не мажешь — будешь приезжать ко мне каждый день после смены, — монотонно бубнил Шото, не поднимая глаз. — Мне плевать, что ты Топ-2. Я не для того четыре часа ковырялся в твоем мясе, чтобы ты все испортил из-за капризов.
— Каждый день, значит? — Кацуки хищно прищурился, глядя на то, как пара красно-белых прядей снова выбилась из пучка очкарика. — Ладно. Ловлю на слове, док.
Через две недели «визиты после смены» незаметно перетекли на территорию Шото. Тодороки снимал крошечную квартиру на верхнем этаже старого дома недалеко от госпиталя — поближе к работе, подальше от элитных районов, где мог ошиваться его папаша.
В один из дождливых четвергов Шото вернулся домой в одиннадцать вечера. Он буквально ввалился в прихожую, скинул туфли и закрыл глаза, прислонившись лбом к холодной стене. Сил не было даже на то, чтобы снять очки.
Из кухни внезапно потянуло сумасшедшим, пряным запахом тушеного мяса и острого карри.
Шото нахмурился, нацепил свое дежурное задолбанное лицо и прошел на кухню. За его плитой, хозяйски помешивая что-то в кастрюле, стоял Бакуго. На нем были домашние штаны и футболка, а на кухонном столе уже стояла тарелка с нарезанными овощами. Оба его запястья были аккуратно замотаны чистыми спортивными суппортами.
— Ты как сюда попал, взрывоопасное животное? — хрипло спросил Шото, прислонившись к косяку.
— У твоего дебильного замка личинка дерьмовая, я ее шпилькой вскрыл за три секунды, — Кацуки даже не повернулся, выключая газ. — Ты жрать нормально собираешься вообще? В твоем холодильнике только просроченный кефир и три пачки ромашки. Ты сдохнешь прямо на своем операционном столе, а мне потом нового врача искать? Ищи дурака.
Шото молча подошел со спины. Ему было настолько плевать на незаконное проникновение, на взлом и на правила приличия, что он просто уткнулся лбом в лопатки Кацуки. Бакуго был горячим. От него пахло специями, порохом и домашним теплом — тем самым, которого у Шото никогда не было в Мюнхене.
Кацуки на секунду замер от такой наглости, но лопатками не двинул. Напротив, он чуть расправил плечи, давая очкастой сучке поудобнее устроиться на своей спине.
— Эй, Половинчатый. Совсем дошел? — тихо спросил Бакуго.
— Заткнись, Бакуго, — пробормотал Шото в его футболку, медленно снимая очки одной рукой и роняя их на стол. — Дай мне пять минут термического баланса. У меня сегодня было три ампутации. Я устал.
Кацуки медленно повернулся в его руках, перехватил Шото за талию и бесцеремонно усадил прямо на край кухонного стола, раздвигая его колени. Шото даже не сопротивлялся — его длинные красно-белые волосы полностью рассыпались, путаясь в пальцах Бакуго, когда тот аккуратно приподнял его лицо за подбородок.
— Будешь жрать мое карри каждый день, понял? — хрипло, но без прежней злости сказал Кацуки, глядя прямо в разноцветные, невероятно уставшие глаза хирурга. — И патлы свои дурацкие дома не завязывай. Они мне так больше нравятся.
— Наглый пациент, — выдохнул Шото, но сам первый потянулся вперед, накрывая губы Бакуго своими — прохладными, со вкусом горького больничного кофе, которые тут же начали плавиться и теплеть под встречным, яростным жаром Динамита.
Шото плавился. Медленно, по сложным медицинским стадиям, начиная с кончиков пальцев, которыми он судорожно вцепился в жесткие плечи Кацуки, и заканчивая собственными мыслями, которые окончательно закоротило от этого встречного, нитроглицеринового жара.
Бакуго целовал так же, как воевал — яростно, доминирующе, сминая чужие губы с каким-то голодным, собственническим отчаянием. Его ладони, покрытые ровными розоватыми шрамами, которые Шото так долго и бережно выхаживал, скользнули под белую ткань медицинского халата, бесцеремонно сминая тонкую домашнюю футболку Тодороки. Кожа Кацуки под пальцами горела, и этот контраст со стерильной прохладой, к которой привык Шото, вышибал из хирурга остатки его хваленого самоконтроля.
Шото глухо застонал прямо в губы Кацуки, притискивая его к себе ближе, ломая все возможные барьеры и личные границы. Его длинные красно-белые волосы тяжелым шелковым полотном укутали плечи Бакуго, пахнущие острыми специями и дымом.
Когда Кацуки наконец отстранился на пару сантиметров, чтобы дать им обоим глотнуть воздуха, его рубиновые глаза потемнели от подступившего возбуждения, а на губах играла все та же хищная, сытая ухмылка.
— Ну и кто тут теперь сучка, док? — хрипло выдохнул Бакуго, тяжело дыша прямо в приоткрытые, влажные губы Тодороки. — У тебя рожа наконец-то не такая задолбанная.
Шото медленно открыл глаза. Его взгляд — обычно холодный, профессиональный и отстраненный — сейчас подернулся дымкой, а зрачки были расширены на максимум. Он потянулся рукой к столу, вслепую нащупал свои очки и нацепил их обратно на переносицу, тут же возвращая на лицо свое фирменное, уставшее ебало. Хотя румянец на бледных щеках знатно портил всю картину.
— Твое карри остывает, пациент триста двенадцать, — монотонно произнес Шото, поправляя очки средним пальцем, хотя его дыхание все еще сбивалось. — И у тебя пульс за сотню. Если ты сейчас схватишь тахикардию, я заставлю тебя самого заполнять карту реанимации.
— Пошел ты со своими картами, очкарик, — хохотнул Кацуки, но с места не сдвинулся. Он упрямо втиснулся между коленей Шото еще плотнее, заставляя того упереться поясницей в край кухонного стола. — Жрать мы будем позже. Сначала ты нормально отработаешь мою ночную смену.
Кацуки перехватил запястья Шото, прижимая их к столешнице. Его ладони снова начали едва заметно, безопасно искрить — та самая лишняя энергия причуды, которую Тодороки так удачно утилизировал.
— Избыточное выделение тепла, — пробормотал Шото, даже не думая вырываться. Он слегка подался вперед, утыкаясь носом в горячую шею Бакуго и прикрывая глаза. — Ладно. Сдаюсь. Но если ты завтра пропустишь утреннюю перевязку, я подмешаю тебе в протеин бром. Я предупредил.
— Заткнись и целуй меня уже, доктор Сатана, — рыкнул Кацуки, накрывая его губы новым, еще более тяжелым и горячим поцелуем, окончательно стирая из этой маленькой кухни всю больничную стерильность.
Кухонный стол старой квартиры Шото определенно не был рассчитан на нагрузку в виде Топ-2 героя Японии и ведущего хирурга Мусутафу. Под весом их тел деревянные ножки жалобно скрипнули, но ни Кацуки, ни Шото не обратили на это ни малейшего внимания.
Очки Тодороки снова полетели куда-то в сторону раковины, звякнув дужкой о сушилку для посуды. Шото было плевать. Без линз мир вокруг него сузился до одного конкретного, невыносимо горячего объекта, который сейчас буквально вжимал его в столешницу.
Кацуки действовал безжалостно. Его ладони, пахнущие нитроглицерином и едким домашним перцем, скользнули под футболку Шото, обжигая бледную кожу ребер. Шото судорожно вдохнул, выгибаясь навстречу этим грубым, мозолистым пальцам. Его правая, ледяная сторона инстинктивно попыталась выдать защитную прохладу, но Бакуго перехватил его запястье, прижимая руку к дереву стола.
— Не смей замораживать, очкарик, — хрипло выдохнул Кацуки прямо в его губы, кусая нижнюю так сильно, что Шото почувствовал металлический привкус крови. — Отдавай тепло. Всё до единого градуса.
Шото глухо застонал, сдаваясь. Его левая ладонь поднялась, зарываясь в жесткие, колючие золотистые волосы Бакуго, и под кожу героя хлынули те самые сорок градусов — чистые, концентрированные, без капли боевой агрессии. Это была чистая физиология: под воздействием тепла Тодороки бешеный пульс Кацуки начал выравниваться, а скопившееся в мышцах напряжение от дневных патрулей стало медленно таять. Бакуго буквально зарычал от этого сумасшедшего контраста — его собственная разрушительная причуда плавилась и подчинялась мягкому контролю этого очкастого деспота.
Кацуки рванул пуговицы на медицинском халате Шото. Белая ткань с треском разошлась, обнажая худые ключицы и бледную грудь хирурга. Бакуго припал губами к его шее, оставляя яркие, багровые отметины прямо над воротником — там, где завтра их не сможет скрыть ни одна медицинская маска.
— Ты… животное… — выдохнул Шото, его пальцы судорожно сжали плечи Кацуки, оставляя на них покраснения. — Мне завтра… на обход… в восемь утра…
— Плевать, — Бакуго перехватил его под бедра, резко приподнимая и заставляя Шото обвить его талию ногами. Хватка у Кацуки была мертвой — даже с заживающими сухожилиями он оставался чертовым Топ-героем, способным поднять грузовик.
Они переместились в спальню в каком-то полубезумном, рваном темпе, снося по пути коробки с медицинскими журналами и пустые пачки из-под ромашкового чая. На узкой кровати Шото пахло кондиционером для белья и стерильностью, но стоило им упасть на матрас, как эта стерильность окончательно сгорела в их общем, зашкаливающем термическом балансе.
Кацуки брал его жестко, уверенно, не давая Шото ни секунды на то, чтобы вернуть свое привычное высокомерное лицо. Шото и не пытался. Он кусал плечо Бакуго, заглушая собственные стоны, его длинные красно-белые волосы разметались по простыне диким, двухцветным пожаром, путаясь в пальцах Кацуки. Каждый толчок отзывался во всем теле Шото вспышками тепла и прохлады — его причуда окончательно сошла с ума, подстраиваясь под бешеный ритм Динамита.
В пять утра Шото лежал на животе, уткнувшись лицом в подушку. На его обнаженной спине, прямо между лопатками, тяжело покоилась горячая, тяжелая ладонь Бакуго. Кацуки спал, закинув на него ногу и собственнически прижимая хирурга к своему боку.
Будильник на телефоне Шото не прозвенел — он просто жалобно пискнул и сдох, потому что Кацуки ночью случайно раздавил его локтем вместе с тумбочкой.
Когда Шото открыл глаза, солнце уже вовсю палило сквозь дешевые жалюзи съемной квартиры. Первой его мыслью было: «Я проспал пятиминутку». Вторая мысль растворилась в глухом, протяжном стоне, когда он попытался просто перевернуться на бок.
Всё тело ниже поясницы ощущалось так, будто по нему на полной скорости проехался мышечный кар Бакуго. Мышцы бедер намертво заклинило, а в районе поясницы пульсировала тупая, тянущая боль — побочный эффект от того, что кто-то слишком усердно вжимал его в жесткий кухонный стол.
— Животное… — хрипло процедил Шото в подушку. Голос сел окончательно.
Он кое-как нащупал на полу очки, нацепил их на переносицу и попытался сесть. Лодыжки предательски задрожали, а суставы выдали такой отчетливый хруст, что Шото всерьез задумался, не пора ли ему самому выписать направление на рентген.
Постель рядом с ним была пуста, но из ванной доносился довольный, громкий шум воды и фальшивое мурлыканье какого-то дебильного поп-хита. Динамит, судя по всему, чувствовал себя просто превосходно. Его проклятая причуда переработала весь ночной стресс в чистый адреналин.
Шото с трудом спустил ноги с кровати. Его шатало. Медленно, держась рукой за стену и оставляя на обоях легкие ледяные следы для равновесия, он доковылял до ростового зеркала в прихожей.
Посмотрев на свое отражение, Шото застыл. Его уставшее ебало достигло абсолютного, исторического пика. Из зеркала на него смотрел бледный, растрепанный призрак с дикими кругами под глазами. Но хуже всего была шея. Кацуки не просто оставил там отметины — он буквально выгрыз на бледной коже Шото целое созвездие. Огромный, наливающийся чернильной синевой засос красовался прямо под челюстью, еще три тянулись по ключице, а на правом плече четко виднелся багровый след от зубов.
— Твою мать, — монотонно констатировал Шото.
В этот момент дверь ванной распахнулась, и оттуда, окутанный облаком горячего пара, вышел Бакуго. Из одежды на нем было только полотенце на бедрах. На его лице сияла такая сытая, наглая и победоносная ухмылка, что Шото захотелось запустить в него медицинским скальпелем. Запястья Кацуки были чистыми, шрамы порозовели, а сам он так и лучился силой.
— О, проснулся, очкарик? — Кацуки по-хозяйски подошел со спины, бесцеремонно сгреб Шото за талию и прижал к своему горячему торсу. Его взгляд упал на зеркало. — Ха! Отличная работа. Теперь сразу видно, чья ты сучка.
Шото попытался ударить его локтем под дых, но от резкого движения в пояснице так стрельнуло, что он лишь глухо шикнул и повис на руках Бакуго, утыкаясь лбом в его мокрую грудь.
— Убери руки, Динамит, — прохрипел Шото, поправляя съезжающие очки. — Я не могу ходить. У меня дисфункция приводящих мышц бедра и острый спазм поясничного отдела. Из-за тебя.
— Чё ты там вякнул на своем докторском? — Кацуки довольно хмыкнул, но хватку сменил на более бережную. Он аккуратно подхватил Шото под ягодицы, заставляя того тихо пискнуть от неожиданности, и легко поднял на руки. — Разнылся. Семь лет в своей Европе только книжки читал? Физуха на нуле, док.
— У меня физуха в операционной по шесть часов на ногах, — Шото устало уткнулся носом в его шею, даже не пытаясь сопротивляться. Его длинные красно-белые волосы мокрой волной скользнули по плечам Кацуки. — Опусти меня. Мне нужно найти тональный крем. И медицинский пластырь. Большой.
— Хрен тебе, а не пластырь, — Бакуго дотащил его до кухни и бесцеремонно усадил на стул, подложив под задницу мягкую подушку со своего кресла. — Пусть все видят. Особо твой папаша, если опять припрется свои ожоги проверять.
Шото молча уставился на тарелку с разогретым карри, которую Бакуго пододвинул к нему. На его шее горели засосы, ноги отказывались служить, а в госпитале его, скорее всего, уже ждал строгий выговор от главврача.
Тодороки взял ложку, зачерпнул острое, обжигающее мясо и посмотрел на Кацуки сквозь стекла очков своим самым задолбанным, но почему-то больше не злым взглядом.
— Если я из-за этой шеи не смогу пройти хирургический контроль на стерильность, — монотонно произнес Шото, — ты будешь лично отрабатывать за меня дежурство в приемном покое. Будешь мыть утки, Бакуго. Я серьезно.
— Жри давай, доктор Сатана, — Кацуки со смехом взъерошил его двухцветные патлы. — Утки он мне мыть заставит... Посмотрим, как ты заговоришь вечером, когда я вернусь с патруля.
В Центральный госпиталь Шото приковылял к одиннадцати часам утра. Слово «приковылял» не полностью отражало весь трагизм ситуации: его походка была настолько неестественно прямой, словно вместо позвоночника ему вставили титановый хирургический штифт, а каждый шаг давался с таким выражением лица, будто он наступает на битое стекло.
Хирургический халат был застегнут на все пуговицы до самого подбородка, несмотря на майскую жару, а поверх шеи Шото умудрился намертво намотать широкий белый трикотажный воротник-фиксатор — тот самый, который выписывают пациентам с тяжелыми травмами шейного отдела после автомобильных аварий.
— Доктор Шото! Боже мой, что с вами?! — интерн, карауливший его у дверей ординаторской, едва не выронил стопку историй болезни. — Вы попали в ДТП? На вас напали злодеи?
— Острый миозит на фоне переохлаждения под кондиционером, — монотонно, без единой эмоции соврал Шото, медленно поворачиваясь всем корпусом, чтобы посмотреть на парня. Очки в тонкой оправе грозно блеснули на солнце. — Шея не гнется. Вопросы есть?
— Н-нет… — сглотнул интерн. — Но там в триста двенадцатой палате… то есть, Герой Номер Два уже выписан, но его агентство прислало курьера с какими-то документами. И… Герой Деку всё еще в травматологии, он рвется к вам на осмотр.
— Пусть рвется. Дальше палаты не уползет, — процедил Шото, аккуратно, стараясь не тревожить ноющую поясницу, прошествовал к своему столу.
Осмотр в травматологии начался через час. И это был провал.
Изуку Мидория сидел на кушетке, послушно подставив Шото свою загипсованную руку. Шото, двигаясь как сломанный андроид, осторожно прощупывал пальцами левой руки зону выше гипса, пуская под кожу Деку легкое, терапевтическое тепло. Длинные красно-белые волосы Тодороки были убраны в безупречный пучок, но из-за жесткого шейного воротника он сидел под каким-то странным, неестественным углом.
— Э-э-э… Тодороки-кун? — робко позвал Мидория, внимательно вглядываясь в лицо своего лечащего врача. Изуку, как топовый аналитик, подмечал детали мгновенно. — А этот фиксатор… он точно от кондиционера? Просто от него пахнет… карри? И немного порохом.
Шото замер. Его пальцы на руке Деку на секунду похолодели до минусовой температуры, отчего Мидория смешно пискнул.
— Мидория. Завали хлебало, — ровно и очень уставшим тоном произнес Шото, даже не глядя другу в глаза. — Врачебная тайна распространяется и на лечащего врача. Еще один глупый вопрос — и я перепишу твой диагноз на «острое слабоумие» и отправлю в закрытое крыло.
— Но у тебя из-под воротника… синяк видно. Огромный. Чернильный, — прошептал Деку, округлив глаза от внезапного озарения. — Подожди. Каччан вчера не пришел на общий сбор агентства. Он сказал, что у него «продленная терапия у какого-то очкастого садиста». Тодороки-кун… вы с Каччаном?!
Шото медленно убрал руки от его гипса, выпрямился во весь свой титановый рост и посмотрел на Деку так, словно выбирал, какой орган ампутировать ему первым без анестезии.
— Твой гипс затвердел. Свободен, — монотонно отрезал Шото. — Покинь кабинет интуитивно и быстро, пока я не вспомнил, что у меня завалялась лишняя клизма.
Деку моментально соскочил с кушетки, на одной ноге допрыгал до двери и, испуганно пискнув «Рад за вас!», испарился в коридоре.
Шото остался один. Он тяжело вздохнул, подошел к зеркалу и слегка оттянул край трикотажного фиксатора. Засос, оставленный Кацуки, горел ярким, вызывающим пятном. В этот момент телефон в кармане его халата завибрировал.
Экран высветил сообщение от контакта «Пациент 312»:
«Слышь, очкарик. Я купил нормальный кофе и нормальный пластырь. Буду у твоего черного входа в больницу через десять минут. Выходи, пока я не взорвал твою ординаторскую к чертям».
Шото посмотрел на экран, поправил очки средним пальцем, и его извечно уставшее, задолбанное ебало впервые за этот бесконечный день смягчилось едва заметной, ленивой усмешкой.
— Невыносимое животное, — пробормотал доктор Шото, пряча телефон в карман и направляясь к лифту, аккуратно придерживая рукой ноющую поясницу. Насчет клизмы для Бакуго он, пожалуй, погорячился — у них впереди была еще целая ночная смена.
У черного входа в госпиталь, прямо возле рампы для разгрузки медикаментов, было безлюдно и прохладно. Майский ветер лениво гонял по асфальту пустые пластиковые стаканчики.
Шото вышел на крыльцо, аккуратно, по-стариковски придерживая дверь плечом, чтобы не делать резких поворотов корпусом. Из-за жесткого шейного фиксатора он выглядел как монументальный памятник самому себе.
Кацуки обнаружился у кирпичной стены. Он стоял, натянув на голову капюшон огромной худи, и лениво пинал носком тяжелого берца какой-то камень. В одной руке он держал большой бумажный пакет из приличной кофейни, из которого одурительно пахло настоящим, крепким эспрессо и свежей выпечкой, а из кармана штанов торчала коробочка с надписью «Эластичный телесный пластырь повышенной фиксации».
Стоило Шото показаться на пороге, как Бакуго окинул его взглядом с ног до головы и подавился смешком.
— Слышь, очкарик... — Кацуки вытащил руку из кармана и бесцеремонно ткнул пальцем прямо в трикотажный воротник Тодороки. — Это че за позор? Ты че, реально нацепил фиксатор для инвалидов?
— Убери грабли, Динамит, — монотонно процедил Шото, даже не шелохнувшись. Очки грозно блеснули в предвечерних сумерках. — Из-за твоих зубов у меня под челюстью гематома размером с префектуру Сидзуока. Если я сниму это, старшая медсестра вызовет полицию по факту домашнего насилия.
— Да ладно тебе, док, пресса бы оценила, — Бакуго шагнул ближе, выхватил из пакета стакан с горячим кофе и сунул его прямо в прохладные пальцы Шото. Затем он бесцеремонно запустил руку под воротник-фиксатор, оттягивая плотную ткань. — Дай гляну.
Пальцы Кацуки были горячими, пахли корицей и тем самым порохом. Он аккуратно коснулся воспаленной кожи Шото, и его причуда выдала едва заметный, успокаивающий тепловой импульс, который моментально снял дергающую боль в шее хирурга. Шото прикрыл глаза, шумно выдыхая через нос и позволяя себе на секунду расслабиться.
— У-у-у, знатно я тебя приложил, — с явным превосходством в голосе хмыкнул Кацуки, разглядывая синевато-багровое пятно. — Ладно, держи свой пластырь. Он телесный, хрен кто заметит, если халат застегнуть.
— Заметили уже, — Шото сделал глоток кофе и блаженно зажмурился. Настоящий эспрессо после недели растворимой жижи ощущался как божественный нектар. — Мидория. Твой дебильный напарник устроил мне допрос в травматологии.
Кацуки мгновенно изменился в лице. Его рубиновые глаза опасно сузились, а вокруг ладони, державшей пакет, затрещали мелкие, пока еще контролируемые искры:
— Деку?! Этот придурок совал свой нос в мои дела? Что ты ему сказал?
— Сказал, что если он не закроет рот, я перепишу его карту в психиатрию, — Шото вернул на лицо свое коронное уставшее ебало, поправляя очки кончиком пальца. — Он испугался и уполз. Но слухи по агентствам он пустит, это вопрос времени. Так что если твой Старик припрется выяснять, почему его бывший сын пахнет Динамитом, разбираться с ним будешь сам. У меня плотный график операций на неделю.
Бакуго хищно ухмыльнулся, перехватывая Шото за талию и прижимая к себе чуть сильнее, полностью игнорируя тот факт, что они стоят у всех на виду на заднем дворе главного госпиталя города.
— Пусть только сунется, — хрипло бросил Кацуки прямо в губы Тодороки, обдавая его запахом кофе. — Я его спецприемы еще в Юэй выучил. А ты... сегодня после смены жду тебя в тачке. Понял, очкарик? Поедешь ко мне. Твой диван в этой конуре — полное дерьмо, у меня кровать нормальная. Ортопедическая. Как раз для твоей поломанной поясницы.
Шото посмотрел на него сквозь стекла очков, медленно допил кофе и аккуратно вернул пустой стакан обратно в пакет Кацуки. Его тело всё еще ныло, шея горела под пластырем, а впереди было еще два часа бумажной работы, но этот невыносимый, взрывной Топ-2 герой сейчас был единственным источником тепла, который Шото действительно хотел утилизировать.
— Ладно, — монотонно согласился Шото, разворачиваясь обратно к двери. — Но если в твоем холодильнике снова не окажется ромашкового чая — я выпишу тебе постельный режим на месяц. Без права переписки. Понял, пациент триста двенадцать?
— Понял-понял, сучка докторская, — со смехом крикнул ему в спину Бакуго, натягивая капюшон глубже и направляясь к своей машине.
Шото зашел в прохладный коридор больницы, застегнул халат под самый подбородок и поплелся в ординаторскую. Клинический случай определенно переходил в хроническую стадию, и Шото, пожалуй, впервые в жизни был этому рад.
К восьми вечера Шото окончательно превратился в ходячий манекен для демонстрации тяжелой задолбанности. Накленный на шею телесный пластырь стягивал кожу, под халатом чесалось, а поясница при каждой попытке встать со стула слала пламенный привет кухонному столу.
Заполнив последнюю выписку, Шото содрал с себя воротник-фиксатор, швырнул его в ящик и поплелся к выходу. Свои длинные красно-белые волосы он даже не стал собирать — они уныло свисали вдоль бледного лица, закрывая очки.
У черного входа госпиталя, прямо на запретной для парковки зоне, утробно урчал массивный спортивный масл-кар Кацуки. Бакуго сидел за рулем, опустив стекло, и курил, лениво стряхивая пепел на асфальт. Стоило Шото показаться на пороге, как герой нажал на газ, заставляя мотор взреветь на весь больничный двор.
Шото подошел, открыл пассажирскую дверь и буквально вывалился на кожаное сиденье, издав тихий, чисто человеческий стон. Едва его задница коснулась мягкой обивки, сиденье под ним плавно поехало назад, принимая полугоризонтальное положение — Бакуго заранее настроил его под «инвалидный режим» своего хирурга.
— Доехал, трупак? — Кацуки выбросил сигарету, врубил передачу, и машина с диким шлейфом сорвалась с места, вжимая Шото в кресло.
— Если ты попадешь в аварию, — монотонно пробормотал Шото, даже не открывая глаз и снимая очки, — я не буду нас шить. Я просто умру на пассажирском. Из принципа.
— Заткнись и спи, очкарик, — буркнул Бакуго, но скорость на повороте все-таки сбавил, ведя тяжелую машину на удивление плавно.
Пентхаус Кацуки в элитном районе Токио разительно отличался от конуры Шото. Здесь было стерильно, дорого, пахло кожей, металлом и новой бытовой техникой. Но главное — посреди спальни высилась огромная, поистине королевская кровать с тяжелым ортопедическим матрасом, на который Шото уставился со слезами облегчения на глазах.
— Живо в душ и жрать, — скомандовал Бакуго, скидывая геройские берцы прямо в прихожей. На его запястьях всё еще красовались плотные черные суппорты, но двигался он легко. Причуда внутри него сыто урчала, успокоенная дневной дозой тепла Тодороки.
Шото не стал спорить. Через полчаса он, завернутый в огромную, явно великоватую ему черную футболку Бакуго, сидел на полу возле низкого столика. Длинные двухцветные волосы влажной волной лежали на плечах, очки сидели на переносице чуть криво, а уставшее ебало светилось тихим, сытым покоем — Кацуки приготовил идеальный, абсолютно не острый традиционный суп и заварил целую бадью правильной, свежей ромашки.
— Ну и? Каковы прогнозы, док? — Кацуки устроился напротив, подперев подбородок кулаком и с ухмылкой разглядывая Шото.
Пластырь на шее Тодороки от горячей воды немного отклеился, обнажая потемневший, фиолетово-синий след от зубов Бакуго. На фоне бледной кожи это выглядело дико, грязно и запредельно правильно.
— Прогнозы неутешительные, — Шото сделал медленный глоток ромашкового чая, глядя на Бакуго сквозь стекла очков своим самым тяжелым взглядом. — Отек мышц спадет через два дня. Но если ты еще раз решишь использовать меня вместо тренировочного манекена во время выброса нитроглицерина, я улечу обратно в Мюнхен.
— Никуда ты не улетишь, сучка очкастая, — Кацуки резко перегнулся через стол, схватил Шото за воротник футболки и потянул на себя, заставляя того выпустить кружку. — Твоя лицензия теперь принадлежит моему агентству. И моему телу.
Бакуго впился в его губы — на этот раз медленно, глубоко, без утренней агрессии, но с тем самым тяжелым, собственническим жаром, от которого у Шото внутри снова все завязалось в тугой узел. Тодороки ответил сразу, запуская левую ладонь под домашнюю майку Бакуго, прогревая его лопатки до своих законных сорока градусов.
— Слышь, Половинчатый, — отстранившись, хрипло прошептал Кацуки, глядя, как Шото лениво поправляет съехавшие от поцелуя очки. — Перевози свои шмотки сюда. Твой просроченный кефир я уже выбросил. Будешь жить здесь. Под клиническим контролем.
Шото посмотрел на пустую кружку из-под чая, затем на наглую, горячую физиономию Топ-2 героя, который сейчас выглядел так, будто лично завоевал эту планету. Высокомерная сучка внутри Шото хотела выдать длинную триаду про личные границы и независимость, но уставший хирург просто хотел спать на нормальном матрасе.
— Ладно, — монотонно согласился Шото, утыкаясь лбом в плечо Бакуго. — Но коробки с медицинскими журналами потащишь сам. У меня производственная травма поясницы. Из-за одного невоздержанного пациента.
Кацуки громко, победно расхохотался, сгреб очкарика в охапку и потащил в сторону огромной кровати. Доктор Шото официально закрыл свой больничный лист, открывая новую, хроническую историю болезни на двоих.
Центральный госпиталь Мусутафу встал колом ровно в четырнадцать ноль-ноль.
Шото как раз заканчивал зашивать палец какому-то мелкому герою-стажеру в процедурной, когда по внутренней связи отделения раздался панический, срывающийся на писк голос дежурной сестры:
— Доктор Шото... Доктор Шото, зайдите в центральный холл! Срочно! Тут... тут чрезвычайная ситуация!
Шото даже бровью не повел. Он аккуратно завязал последний узел, обработал кожу антисептиком и нацепил свое самое задолбанное, монументальное ебало, на какое только был способен после вчерашней ночи в пентхаусе Бакуго. Поясница, слава ортопедическому матрасу Кацуки, больше не болела, но шея под высоким воротником хирургического халата всё еще неприятно зудела под телесным пластырем.
— Какая еще ситуация? — монотонно спросил Шото, выходя в коридор и на ходу поправляя очки кончиком пальца. — Злодеи захватили склад с физраствором?
— Хуже, — интерн, бледный как больничная простыня, буквально вжался в стену. — Там Герой Номер Один. Старатель. Он заблокировал лифты и требует ведущего хирурга. Вас.
Шото остановился. Его правая, ледяная рука на долю секунды выдала легкий мороз, покрыв ручку двери тонким инеем, но он тут же взял себя в руки. Очки грозно блеснули в люминесцентном свете.
— Идиоты, — процедил Шото и, тихо шурша кроксами, направился в холл.
В центральном холле отделения экстренной хирургии было душно и пахло паленым пластиком. Посреди помещения, скрестив огромные, закованные в боевую броню руки, стоял Энджи Тодороки. Вокруг его плеч и на лице привычно бушевало яростное, карающее пламя, от которого датчики пожарной сигнализации на потолке уже начинали жалобно попискивать. Медсестры испуганными воробушками забились за стойку регистратуры.
Старатель был в ярости. Его плановое обследование после тяжелого боя затягивалось, и его гордость не собиралась терпеть «каких-то там дежурных интернов».
— Где ваш ведущий специалист?! — прогремел голос Старателя, отчего зазвенели стекла в окнах. — Я требую...
— Выключите причуду, господин Герой Номер Один, — мертвенно-спокойный, сочащийся чистейшим ядом голос Шото оборвал его на полуслове.
Шото вышел в центр холла. Его длинные красно-белые волосы были безупречно убраны в низкий пучок, белый халат застегнут на все пуговицы, а на лице застыло выражение глубочайшего презрения к происходящему. Он посмотрел на отца сквозь стекла очков так, словно перед ним был не величайший герой страны, а особо надоедливый комар.
Старатель резко обернулся. Его огненные брови взметнулись вверх, а пламя на плечах на секунду дрогнуло и угасло, обнажая тяжелое, суровое лицо. Он во все глаза уставился на молодого хирурга. Семь лет. Семь лет назад этот мальчишка просто растворился в ночи, оставив после себя пустоту и уязвленное эго великого отца. Энджи стер его из документов, объявил мертвым для прессы, но сейчас...
Перед ним стоял взрослый, уверенный в себе мужчина с его собственными разноцветными глазами.
— Шото?.. — выдохнул Старатель, и в его громовом голосе впервые прорезалась растерянность. — Ты... ты жив? Ты всё это время был здесь, в Мусутафу?! Почему ты не в Юэй?! Почему ты... в этом халате?!
— Я доктор Шото, — монотонно и холодно отчеканил Тодороки, даже не думая делать шаг навстречу. Он демонстративно раскрыл планшет с историей болезни. — И прямо сейчас вы нарушаете правила пожарной безопасности медицинского учреждения, господин Тодороки-старший. Если вы не потушите свое лицо в течение трех секунд, я выпишу вам штраф и аннулирую ваш талон на прием. У меня очередь из настоящих пациентов, мне некогда заниматься вашей пиротехникой.
— Как ты со мной разговариваешь?! — Старатель снова вспыхнул, делая тяжелый шаг вперед. Пол под его берцами нагрелся. — Я твой отец! Я искал тебя...
— Вы искали преемника, а не сына, — Шото поправил очки средним пальцем, его уставшее ебало оставалось абсолютно непроницаемым. — Преемник сбежал в Германию и выучился на пластического хирурга. Так что завалите хлебало, присаживайтесь на стул и ждите дежурного терапевта. Я вас осматривать не буду. У меня личная непереносимость неконтролируемых вспышек гнева.
В холле повисла такая звенящая, смертельная тишина, что было слышно, как капает вода в кулере. Интерны за стойкой были готовы упасть в обморок: очкастый доктор Шото только что открыто послал нахрен Героя Номер Один.
Но кульминация этого цирка наступила через две секунды.
Двери лифта с грохотом разъехались, и в холл размашистой, хищной походкой зашел Кацуки Бакуго. На нем была геройская экипировка Динамита, плечи тяжело вздымались после патруля, а из ладоней летели мелкие, агрессивные искры. Он явно прилетел сюда сразу, как только услышал от Деку, что Старик ошивается в больнице его сучки.
— Слышь, Старик! — рявкнул Бакуго на весь холл, бесцеремонно отодвигая плечом застывшего Старателя и вставая ровно между ним и Шото. — Ты че тут забыл? Тебе русским языком сказали — пошел вон в общую очередь! Че ты к моему врачу лезешь?!
Старатель медленно перевел взгляд с Бакуго на Шото, затем снова на Бакуго. Его взгляд зацепился за то, как Динамит собственнически закинул руку в тяжелой перчатке на плечо Шото, и как Шото... даже не шелохнулся, лишь устало вздохнул и привычным жестом положил свою левую ладонь (ровно сорок градусов) на затылок Бакуго, моментально гася его искры и агрессию.
Но хуже всего было другое. От резкого движения Бакуго воротник халата Шото слегка поехал в сторону, и на бледной шее хирурга, прямо над трикотажным швом, во всей красе блеснул огромный, фиолетово-черный засос с четким следом от зубов Динамита.
Старатель побледнел так, будто вместо пламени его окатили жидким азотом. Его рот открылся, но ни одного звука не вырвалось.
— Бакуго, ты идиот, — монотонно произнес Шото, не снимая руки с его шеи. — Ты мне весь пластырь содрал. И у тебя опять нитроглицерин в порах застоялся. Живо в мой кабинет.
— Да пошел этот Старик нахер, очкарик! — огрызнулся Кацуки, но послушно развернулся, увлекая Шото за собой по коридору. — Пошли мазать мои шрамы, у меня ладони горят!
Шото обернулся через плечо, посмотрел на окаменевшего Героя Номер Один сквозь стекла очков и выдал свой финальный, задолбанный вердикт:
— Талончик оставьте в регистратуре, господин Старатель. Всего доброго.
Дверь кабинета Шото захлопнулась с тихим, победным щелчком, оставив величайшего героя Японии стоять посреди холла в абсолютном, шокированном непонимании того, как его идеальный «шедевр» превратился в высокомерного очкастого хирурга, который вертит на пальце Топ-2 героя страны.
За дверью кабинета №304 гул центрального холла мгновенно отрезало, словно плотной хирургической простыней.
Шото с глухим стуком прислонился спиной к запертой двери, закрыл глаза и медленно сполз по деревянному полотну на пару сантиметров, пока его кроксы не уперлись в ножки кушетки. Его извечно уставшее ебало сейчас выражало такую запредельную, вселенскую пустоту, будто из него через катетер выкачали последние капли жизненной энергии.
— Семь лет, — монотонно выдавил Шото в пространство кабинета. — Семь лет тишины. И этот старый пироман портит мне отчетный квартал за три минуты.
— Да завали ты хлебало, очкарик, — Бакуго уже хозяйничал в помещении. Он бесцеремонно сбросил свои тяжелые геройские наплечники прямо на стерильный стол для инструментов, с грохотом уселся на вращающийся стул Шото и принялся зубами стягивать боевую перчатку с правой руки. — Твой старик умылся собственной причудой, ты видел его рожу? Он выглядел так, будто сожрал тухлую рыбу вместе с потрохами. Экшерихию коли ему в диагноз, или че там у вас, докторов, принято.
Шото открыл глаза, поправил съехавшие набок очки и посмотрел на Кацуки. Ладони Динамита после патруля заметно подрагивали, а в воздухе кабинета медленно расползался характерный, сладковато-едкий запах нитроглицеринового перегруза. Причуда Бакуго требовала немедленного выхода, но из-за затягивающихся швов взрываться в полную силу ему было нельзя.
Тодороки устало вздохнул, отлип от двери и, привычно по-стариковски придерживая ладонью ноющую поясницу, подошел к раковине.
— Руки на стол, пациент триста двенадцать, — скомандовал Шото, включая теплую воду и тщательно намыливая руки ментоловым антисептиком. — И не крутись на моем стуле, ты мне гидравлику сломаешь. Она на твой геройский вес не рассчитана.
— Слышь, сучка докторская, я тебе сейчас этот стул на голову надену, — беззлобно огрызнулся Кацуки, но обе руки послушно вытянул перед собой, разворачивая ладонями вверх.
Шото подошел ближе, вытирая пальцы одноразовой салфеткой. Без лишних слов он запрыгнул прямо на край стола — ровно так же, как вчера вечером в пентхаусе Бакуго — и перехватил горячие, покрытые мелкой испариной запястья героя. Его правая сторона выдала идеальный, контролируемый холод молекулярного уровня, мгновенно остужая закипающие поры Кацуки.
Бакуго шумно выдохнул через нос, откидываясь на спинку стула и прикрывая глаза. Весь его боевой адреналин, накопленный за время стычки со Старателем, начал стремительно падать, уступая место чистой, концентрированной зависимости от этих прохладных пальцев.
— Твой пластырь вообще отвалился, — хрипло заметил Кацуки, открывая один глаз и глядя на шею Шото.
Белый медицинский фиксатор остался в ординаторской, и теперь на бледной коже Тодороки, прямо под челюстью, во всей красе синел огромный, вызывающий след от зубов. Шото даже не пытался его спрятать. Ему было слишком лениво.
— Твоя вина, — монотонно отозвался Шото, аккуратно разминая его предплечье левой, прогретой до 40 градусов рукой. — Из-за твоего эффектного появления завтра вся больница будет шептаться, что Герой Номер Два содержит ведущего хирурга на правах личной домашней сучки. Главврач потребует долю за пиар.
— Пусть только попробует, я ему больницу в щебень раскатаю, — Кацуки резко перевернул ладонь, перехватывая запястье Шото, и потянул его на себя, заставляя хирурга наклониться ниже. Очки Шото ткнулись прямо в лоб Бакуго. — Слышь, очкарик. Твой Старик больше не сунется. Он понял, что если попытается забрать тебя обратно в свое дебильное пламенное семейство, я ему устрою локальный филиал ада прямо в его агентстве.
Шото посмотрел на него сквозь стекла очков — близко, видя каждую золотистую ресницу и дикий, но теперь абсолютно преданный рубиновый отблеск в его глазах. Его извечно уставшее лицо на секунду дрогнуло, уступая место мягкому, едва заметному выдоху.
— Знаю, — тихо сказал Шото, прижимаясь своим лбом к его лбу. — Ты невыносим, Бакуго. От тебя пахнет гарью, и ты портишь мне стерильность в кабинете.
— Заткнись и лечи меня дальше, док, — выдохнул Кацуки, приподнимаясь со стула и накрывая губы Шото тяжелым, собственническим поцелуем, окончательно подписывая протокол их личного, не поддающегося никакому медицинскому контролю анамнеза.
Спустя два месяца в личной медицинской карте пациента триста двенадцать появилась финальная жирная запись: «Функция верхних конечностей восстановлена на 100%. Мышечный тонус стабилен. Регенерация кожных покровов завершена. Выписан с клиническим выздоровлением».
Шото с глухим стуком закрыл электронный планшет, бросил его на стол ординаторской и устало потер переносицу, сдвинув очки на лоб. На календаре горел конец июля, за окном плавился от духоты Токио, а его лицо по-прежнему оставалось эталоном вселенского выгорания. Длинные красно-белые волосы, которые он так и не подстриг, сегодня были собраны в идеальный, аккуратный узел — на шее больше не нужно было прятать засосы, потому что скрывать их существование от общественности стало окончательно бесполезно. Старатель после того случая в холле больше не появлялся, предпочтя сделать вид, что экстренная хирургия Мусутафу находится в другой галактике.
Шото медленно поднялся, поправил безупречно чистый белый халат и потащился к выходу. Его смена закончилась десять минут назад.
На подземной парковке госпиталя, прямо под знаком «Места для администрации», как обычно, рычал мотором черный масл-кар Динамита. Кацуки сидел внутри, закинув локоть на открытое окно, и лениво листал что-то в телефоне. На нем была гражданская одежда — свободная футболка и неизменные черные штаны, а на запястьях вместо медицинских лонгет теперь темнели стильные кожаные напульсники.
Шото открыл пассажирскую дверь, молча завалился на сиденье и закрыл глаза. Кресло, разумеется, уже было разложено в его любимое полугоризонтальное положение.
— Ну чё, док, официально свободен? — Кацуки швырнул телефон на панель, врубил передачу и резко рванул с места, заставляя шины взвизгнуть на бетонном полу парковки.
— Официально ты здоров, Бакуго, — монотонно, не открывая глаз, отозвался Шото, снимая очки и аккуратно укладывая их в карман халата. — Твоя причуда больше не разрушает твои собственные сосуды. Можешь возвращаться к своему дебильному хобби взрывать городские кварталы во имя мира.
— Мое «хобби» удерживает меня на второй строчке рейтинга, очкарик, — хмыкнул Кацуки, уверенно выруливая на ночное шоссе, ведущее к их пентхаусу. — И вообще, раз я больше не твой пациент, значит, ты больше не имеешь права командовать мной в постели и угрожать клизмами с магнезией.
Шото медленно приоткрыл один глаз, повернул голову и посмотрел на наглый, профиль Бакуго сквозь полумрак салона. На его уставшем ебале проступила тонкая, едва заметная, но запредельно стервозная ухмылка высокомерной сучки, которая прекрасно знает свою власть.
— Ошибаешься, пациент триста двенадцать, — ровно процедил Тодороки, лениво протягивая левую руку и укладывая горячую ладонь прямо на бедро Кацуки, заставляя того шумно сглотнуть от мгновенного прилива тепла. — В моем договоре написано, что я обязан осуществлять пожизненный постклинический контроль над особо буйными придурками. Так что завали хлебало и вези меня домой. Я хочу спать. И если на кухне не окажется свежего ромашкового чая, твоя реабилитация начнется по второму кругу. Прямо на кухонном столе.
Бакуго на секунду завис, переваривая услышанное, а затем дико, сыто расхохотался, утапливая педаль газа в пол. Тяжелый масл-кар уносил их прочь от стерильных больничных стен — туда, где их общий, зашкаливающий термический баланс давно стал нормой жизни, не требующей никаких медицинских оправданий.
