Пустой вдох

Тэхен очнулся через сорок минут. Чонгук не спал — он сидел, прислонившись спиной к стене, и смотрел на дверь, из которой они вышли. Смотрел так пристально, что глаза начали слезиться, но он не моргал, потому что моргание требовало усилия, а усилие требовало кислорода, а кислород был всё ещё в дефиците, даже здесь, в зоне с нормальным воздухом. Нормальный воздух — это громко сказано. Здесь было не так душно, как в лабиринте, но и не так свежо, как в камере после первого раунда. Пахло плесенью и старой кровью — запах, который Чонгук знал слишком хорошо, чтобы удивляться. Где-то под полом, в бетонных пустотах, наверняка лежали трупы прошлых участников — их не убирали, не хоронили, не сжигали. Оставляли гнить, потому что гниющие тела выделяют углекислый газ, а углекислый газ — это часть атмосферы арены, часть игры, часть дыхания этого живого, пульсирующего чудовища. Тэхен открыл глаза не резко, а плавно — как будто просыпался после хорошего сна, а не после потери сознания от химического ожога лёгких. Его взгляд сначала был мутным, не сфокусированным, но через несколько секунд зрачки сузились, и он посмотрел на Чонгука — прямо, без страха, без благодарности, без того выражения, которое Чонгук привык видеть на лицах людей, которым он помогал. — Ты сидишь неподвижно уже сорок минут, — сказал Тэхен, и его голос всё ещё был хриплым, но уже не таким, как после тумана. — Это вредно для спины. — Откуда ты знаешь, что сорок минут? — спросил Чонгук. — Ты был без сознания. — Я считал, — ответил Тэхен, садясь. Движения были медленными, осторожными — его тело ещё не до конца пришло в себя после воздействия аэрозоля. — Мои часы остановились в лабиринте, но я считал. Каждый вдох. Ты дышишь с частотой двенадцать вдохов в минуту. Сорок минут — четыреста восемьдесят вдохов. Плюс-минус пять. Чонгук посмотрел на его часы — старые, механические, с треснувшим стеклом. Стекло покрылось мелкими трещинами после кислоты, а стрелки замерли на семнадцати минутах пятого. — Ты считал мои вдохи, пока лежал без сознания? — спросил он. — Я не был без сознания, — ответил Тэхен, массируя шею. — Я был в отключке. Это разные вещи. Без сознания — это когда мозг не работает. А у меня мозг работал. Просто тело не слушалось. Чонгук усмехнулся — снова криво, невесело, одними уголками губ. — Ты странный, — сказал он. — Знаю, — ответил Тэхен, и в его голосе прозвучало что-то похожее на гордость. — Меня таким сделали. Он попытался встать — и чуть не упал, потому что ноги всё ещё дрожали. Чонгук, не думая, протянул руку и схватил его за локоть, удерживая. Ткань куртки была влажной и липкой от пота и оседаний аэрозоля, и под пальцами Чонгука чувствовались мышцы — твёрдые, напряжённые, как стальные канаты. — Спасибо, — сказал Тэхен, не глядя на него. — Можешь отпустить. Чонгук не отпустил сразу. Он держал Тэхена за локоть несколько секунд — дольше, чем требовалось, дольше, чем было нужно для простой поддержки. Он смотрел на свою руку, обхватившую чужую руку, и думал: почему я не отпускаю? Он не знал ответа. И это отсутствие ответа пугало его больше, чем любая опасность на арене. Чонгук разжал пальцы и убрал руку. — Идём, — сказал он, вставая. — Нам нужно найти выход из этой зоны до начала следующего раунда. — Третий раунд начнётся через пять часов, — ответил Тэхен, тоже поднимаясь — на этот раз увереннее. — У нас есть время. — Откуда ты знаешь? — Я же говорил. Я считал. И слышал объявление, пока ты бежал к двери. Организаторы любят громкие объявления. Это добавляет драматизма. Тэхен потянулся — снова тем кошачьим, текучим движением, от которого хрустнули позвонки, — и посмотрел на Чонгука. Его лицо всё ещё было красным и опухшим после кислоты, но волдыри уже начали подсыхать, превращаясь в тонкую, прозрачную корочку. Глаза — оба, и тёмный, и мутно-голубой — смотрели ясно и спокойно, как будто он не пробежал семнадцать минут через сернокислотный туман, а только что проснулся после хорошего ночного сна. — У тебя кровь на лице, — сказал Тэхен, кивая на щёку Чонгука. Чонгук провёл рукой по лицу — пальцы стали влажными и красными. Он не чувствовал боли — адреналин всё ещё блокировал болевые рецепторы, — но знал, что когда спадёт, будет больно. Аэрозоль разъела кожу там, где маска сидела неплотно, оставив длинные, тонкие царапины, похожие на следы от когтей. — У тебя тоже, — ответил он. Тэхен усмехнулся. — Я знаю. Я чувствую. Но мне не больно. — Почему? — Эксперименты, — коротко ответил Тэхен. — Мне притупили болевые рецепторы. Чтобы я мог дышать отравленным воздухом и не отвлекаться на боль. Это удобно — бежать, когда твои лёгкие горят, а ты не чувствуешь ничего. Чонгук посмотрел на него с новым, холодным любопытством. — Они сделали из тебя оружие, — сказал он. Не вопрос. Утверждение. — Они попытались, — поправил Тэхен. — Но оружие не может выбирать, стрелять или нет. А я могу. — Он повернулся и пошёл по коридору, не оглядываясь. — Идём. Мне нужно найти воду, чтобы промыть глаза. А то я почти ослеп. Чонгук пошёл следом, глядя на его широкую спину, на лоскутную куртку, на длинные волосы на затылке, и думал. Он думал о том, что этот человек — эксперимент, оружие, Тень — только что рискнул своей жизнью, чтобы спасти его. Не потому, что они были союзниками. Не потому, что Чонгук был нужен ему для победы. А потому, что у Чонгука была сестра, а у Тэхена сестра умерла. Это была плохая причина для самопожертвования. Слишком эмоциональная. Слишком иррациональная. Слишком человеческая. В мире, где воздух продают, человечность убивает быстрее, чем нож. Но Чонгук почему-то не мог заставить себя презирать Тэхена за эту слабость.

***

Зона отдыха между вторым и третьим раундом оказалась подземным бункером — длинным, низким помещением с бетонными стенами, металлическими лежаками и несколькими кранами с водой. Вода текла ржавая, холодная, с привкусом железа и хлора, но она была водой, и Тэхен пил её жадно, запрокинув голову, позволяя струе течь по подбородку, шее, ключицам. Чонгук стоял рядом и смотрел на его горло — на то, как двигается кадык при каждом глотке, как набухают вены на шее, как струйки воды стекают по бледной, покрытой волдырями коже, собираясь в маленькие лужицы в ямочках над ключицами. Он отвернулся. Не потому, что ему было противно. А потому, что это зрелище вызывало в нём что-то, чего он не мог назвать. Не отвращение. Не жалость. Не желание. Что-то другое — тёплое, липкое, непрошенное, как смола, которая застывает на пальцах и не смывается ни водой, ни мылом. Это адреналин, — сказал он себе. — После стресса организм ищет любые стимулы, чтобы успокоиться. Это просто химия. Он не верил себе. Но он заставил себя поверить, потому что верить в химию было проще, чем в то, что этот странный, разноглазый человек из вентиляционных шахт начинал ему нравиться. Тэхен напился, вытер лицо рукавом куртки — мокрым, грязным, но всё ещё пригодным для вытирания, — и сел на один из лежаков, согнувшись, обхватив колени руками. В этой позе он выглядел не опасным мутантом и не безжалостным убийцей, а просто усталым, измождённым парнем, которому было около двадцати, и который слишком много видел смерти. — Ты знаешь, что будет в третьем раунде? — спросил Чонгук, садясь напротив, на другой лежак. — Догадываюсь, — ответил Тэхен, не поднимая головы. — Организаторы любят символизм. Первый раунд — зачистка слабых. Второй — психологическое давление и химия. Третий — самая мясорубка. Обычно это узкие проходы, где нельзя развернуться, и зоны полного вакуума, где единственный кислород — тот, что у тебя в лёгких. — Откуда ты знаешь про вакуум? — Я живу в вентиляционных шахтах, — повторил Тэхен, поднимая голову. Его глаза — оба, даже мутный — смотрели твёрдо и прямо. — Я знаю, что такое давление. И знаю, что происходит, когда оно падает до нуля. Кровь закипает. Не шучу. Жидкости в организме превращаются в газ. Сначала в глазах, потом в сосудах, потом — везде. Человек раздувается, как шар, а потом лопается. Это не быстро. И очень больно. Чонгук почувствовал, как его пальцы сжимаются в кулаки. — Мы не пойдём в зону вакуума, — сказал он. — Пойдём, — возразил Тэхен. — У нас нет выбора. Лабиринт устроен так, что вакуумные секторы — это кратчайший путь к финишу. Можно обойти, но это займёт в два раза больше времени. А времени у нас будет впритык — третий раунд длится восемь-десять часов, и если мы не успеем, нас деактивируют. — Деактивируют — это убьют? — Да. — Тэхен сказал это так же спокойно, как мог бы сказать «перестанут подавать воздух» или «выключат свет». — Участники, не прошедшие раунд вовремя, получают смертельную инъекцию. Это прописано в контракте. Чонгук не знал, что в контракте есть смертельная инъекция. Он подписывал бумаги, не читая — потому что читать не было времени, да и смысла тоже. Если бы он прочитал — это ничего бы не изменило. Он всё равно пошёл бы. Ради Юн. Но теперь, когда он сидел здесь, в этом бетонном бункере, и слушал, как кровь закипает в вакууме, он думал: может быть, я зря не прочитал. Может быть, есть способ обойти правила. Он посмотрел на Тэхена. — Ты знаешь систему, — сказал он. — Ты знаешь, где клапаны, где трубы, где слабые места. Можешь ты найти способ пройти третий раунд без вакуума? Тэхен помолчал несколько секунд, потом кивнул. — Могу. Но для этого мне нужно будет залезть в шахту. Туда, куда ты не пролезешь. И провести там около часа, перенаправляя потоки воздуха, чтобы открыть обходной путь. — А если тебя поймают? — Убьют, — просто ответил Тэхен. — Организаторы не любят, когда участники ломают их игру. Чонгук смотрел на него, и в его груди — там, где жила ярость и где зарождалось уважение, — появлялось что-то новое. Что-то, похожее на беспокойство. Чужое, незнакомое, почти болезненное беспокойство о человеке, которого он знал меньше суток. — Не надо, — сказал он. — Идём через вакуум. Тэхен поднял бровь — ту, что над мутно-голубым глазом. — Ты только что сказал, что мы не пойдём в вакуум, — напомнил он. — Я передумал, — ответил Чонгук. — Я не хочу, чтобы ты лез в шахту. Это слишком рискованно. Тэхен смотрел на него долгим, изучающим взглядом — тем самым, от которого у Чонгука чесалась кожа под воротником, а мурашки бежали по спине. — Ты беспокоишься обо мне? — спросил Тэхен, и в его голосе не было насмешки — только любопытство. — Нет, — соврал Чонгук. — Я беспокоюсь о себе. Если тебя убьют, я останусь без карты. — Ах да, — Тэхен улыбнулся, и улыбка вышла кривой, почти грустной. — Я карта. Я забыл. Он замолчал, и тишина в бункере стала плотной, почти осязаемой. Только вода капала из крана — редкие, звонкие капли, падающие в ржавую лужу, — и где-то далеко, за бетонными стенами, пульсировала арена, готовясь к следующему акту своего кровавого спектакля. Чонгук сидел, смотрел на свои руки — грязные, исцарапанные, с обломанными ногтями, — и думал о Юн. Что бы она сказала, если бы увидела меня сейчас? — подумал он. — Увидела бы, как я сижу в подземелье с человеком, которого боюсь? С человеком, который вызывает во мне странные, неправильные чувства? Он знал, что бы она сказала. Она сказала бы: «Оппа, ты слишком много думаешь. Просто дыши». Она всегда так говорила, когда он начинал паниковать. «Просто дыши. Вдох. Выдох. Всё будет хорошо». Но ничего не было хорошо. Всё было ужасно. Он сидел в бункере под землёй, через несколько часов его могли убить или покалечить, а его сестра, маленькая, больная Юн, сидела одна в бетонной коробке и ждала, когда он вернётся или не вернётся. И единственный человек, который мог помочь ему выжить, был этот — странный, разноглазый, пахнущий озоном, с чёрными ногтями и с улыбкой, которая появлялась в самые неподходящие моменты. Чонгук поднял голову и посмотрел на Тэхена. Тот сидел, закрыв глаза, и, казалось, спал — но Чонгук знал, что не спит. Слишком ровное дыхание. Слишком неподвижное лицо. Слишком сильное напряжение в плечах. — Тэхен, — позвал он. Тэхен открыл глаза — оба сразу, и в тусклом свете бункера они засветились по-разному: один — тёмным, глубоким блеском, другой — мутным, голубоватым сиянием, как у человека, который слишком долго смотрел на солнце сквозь грязное стекло. — Что? — Зачем ты это делаешь? — спросил Чонгук. — Зачем ты помогаешь мне? Ты мог бы убить меня в лабиринте и забрать кислородную капсулу. Ты мог бы бросить меня в тумане и выйти один. Но ты не сделал ни того, ни другого. Почему? Тэхен смотрел на него несколько секунд, потом отвернулся — к стене, к крану, к ржавой воде, которая всё ещё капала в лужу. — Потому что ты напоминаешь мне себя, — сказал он тихо. — Не теперь. А раньше. До того, как меня забрали в эксперимент. У меня тоже была сестра. Она была младше, чем твоя. Ей было четыре, когда я её потерял. — Он замолчал, сглотнул, и Чонгук увидел, как движется его кадык — медленно, судорожно, как будто он проглатывал что-то острое и колючее. — Она умерла не от болезни. Её убили. Организаторы. Когда отказывались давать воздух её сектору, чтобы протестировать новую систему фильтрации. Она задохнулась во сне. Я держал её за руку и не мог ничего сделать. Чонгук молчал. Он не знал, что сказать. В мире, где воздух продают, нет слов для таких потерь. Есть только молчание и долгое, тяжёлое дыхание. — Я пошёл в Турнир, чтобы отомстить, — продолжил Тэхен, и его голос стал тише, почти шёпотом. — Но когда меня внедрили, я понял, что месть ничего не даст. Сестра не вернётся. А я могу помочь кому-то другому не потерять свою сестру. — Он повернул голову и посмотрел на Чонгука — прямо, без стеснения, без жалости, просто — как смотрят в глаза человеку, которому доверяют самую страшную тайну. — Поэтому я здесь. Поэтому я помогаю тебе. Не потому, что ты мне нравишься. А потому, что я не хочу, чтобы ещё один ребёнок умер из-за того, что система решила, что он не заслуживает воздуха. Чонгук смотрел на него, и чувствовал, как в груди — там, где жила ярость, где зарождалось уважение, где появлялось беспокойство, — сейчас было что-то ещё. Что-то, что заставило его встать, подойти к лежаку Тэхена и сесть рядом. Они сидели на узком, металлическом лежаке, плечом к плечу, и смотрели в одну точку — на стену, покрытую пятнами плесени и старыми, въевшимися в бетон потёками. — Мою мать убили, когда мне было девять, — сказал Чонгук. — Ей отказали в кислороде. Не потому, что она не заплатила — у неё были талоны. А потому, что распределитель сломался, и чиновники решили, что чинить его в секторе Биомусора невыгодно. Она умерла через три дня. Я сидел рядом и держал её за руку. Так же, как ты. Он замолчал. Его голос не дрожал. Его руки не дрожали. Всё внутри было спокойным и холодным, как лёд, который не тает даже под палящим солнцем. — Я не говорю об этом, — сказал он. — Никогда. Даже сестре не говорил. Она слишком маленькая, чтобы знать, что система убивает не только воздухом, но и безразличием. Тэхен слушал, не перебивая. Его лицо было неподвижным, но Чонгук чувствовал, как изменилось его дыхание — стало глубже, медленнее, как будто он задерживал воздух в лёгких дольше, чем нужно. — Спасибо, — сказал Тэхен. — Что рассказал. — Не за что, — ответил Чонгук. — Это ничего не меняет. — Меняет, — возразил Тэхен. — Теперь я знаю, что мы оба видели, как умирают те, кого мы любим. Это не делает нас друзьями. Но это делает нас... понятными друг для друга. Чонгук повернул голову и посмотрел на Тэхена в профиль — на его острый нос, на чёткую линию скул, на ямочку на подбородке, на длинные ресницы, которые отбрасывали тени на опухшую, покрасневшую кожу. — Ты всегда такой философ? — спросил он. — Только когда боюсь, — ответил Тэхен, и в его голосе прозвучала улыбка. — А сейчас я боюсь. Сильно. Потому что следующий раунд — это вакуум, а вакуум — это смерть. Чонгук усмехнулся — на этот раз не криво, не невесело, а как-то... иначе. Почти тепло. — Ты не умрёшь, — сказал он. — Я не позволю. — О, — Тэхен повернул голову, и их взгляды встретились. — Ты теперь тоже говоришь «я не позволю»? Как я в лабиринте? — Учусь, — ответил Чонгук. Они сидели так несколько секунд — близко, почти касаясь лицами, — и Чонгук чувствовал тепло, исходящее от тела Тэхена. Оно было сухим и горячим, как от печи, и в нём не было ничего отталкивающего — только странное, непривычное успокоение, как будто рядом с этим человеком можно было на минуту забыть о Турнире, о Юн, о воздухе, о смерти. Чонгук первым отвёл взгляд. — Нам нужно поспать, — сказал он, вставая. — Через четыре часа третий раунд. Без сил мы не пройдём вакуум. — Иди, — ответил Тэхен, оставаясь на лежаке. — Я покараулю. — Ты устал больше, чем я. Ты был без сознания. — Я уже пришёл в себя. А ты — нет. Ты дрожишь. Чонгук посмотрел на свои руки. Они действительно дрожали — мелкой, неуправляемой дрожью, которую невозможно было скрыть. — Это от усталости, — сказал он. — Это от стресса, — поправил Тэхен. — Ложись. Я разбужу через три часа. Чонгук хотел возразить, но не стал. Силы кончались. Он лёг на лежак, на спину, закрыл глаза и почувствовал, как тело проваливается в темноту — мягкую, тёплую, без снов. Последнее, что он услышал перед тем, как заснуть, было ровное, размеренное дыхание Тэхена. Оно было таким же спокойным, как океан, которого Чонгук никогда не видел, но который представлял себе по старым картинкам — бесконечным, синим, дышащим.

***

Через три часа Тэхен разбудил его — осторожно, коснувшись плеча кончиками пальцев. Прикосновение было лёгким, почти невесомым, но Чонгук проснулся мгновенно, как просыпаются все, кто живёт в секторе Рабочих — в любой момент может отключиться воздух, и нужно быть готовым к этому. — Пора, — сказал Тэхен. Он стоял над ним, и в его руке была чья-то маска — новая, с чистыми фильтрами, которую он, видимо, нашёл в бункере. — Для тебя, — сказал он, протягивая маску. — Моя старая всё равно не работает. А эта почти новая. Чонгук сел, взял маску, проверил фильтры — чистые, не забитые, пахнущие пластиком и антисептиком. — Где ты её взял? — Там, в углу, — Тэхен кивнул в сторону тёмного угла бункера. — Лежала на трупе. Наверное, кто-то из предыдущих участников. Ему она уже не нужна. Чонгук посмотрел на маску, потом на Тэхена. — Ты не брезгуешь? — Я живу в вентиляционных шахтах, — напомнил Тэхен. — Я ем то, что нахожу в мусоропроводах, и пью воду из конденсата. Маска с трупа — это не самая страшная вещь, с которой я сталкивался. Чонгук надел маску. Она сидела плотно, не давила на переносицу, и в ней было легко дышать — почти так же легко, как в камере после первого раунда. — Спасибо, — сказал он. — Не за что, — ответил Тэхен, надевая свою старую маску — забитую, потрескавшуюся, с дырой на фильтре, которую он заклеил изолентой, найденной в том же бункере. — Пойдём. Вакуум ждёт. Они вышли из бункера в длинный, тёмный коридор, который вёл в зону третьего раунда. Чонгук шёл первым, сжимая в кармане нож. Тэхен шёл следом, держась на шаг позади, и его дыхание было ровным, почти беззвучным. Они не разговаривали. Им хватало дыхания.

***

Третий раунд, «Глотка», начался ровно в шесть утра по времени Купола — Чонгук узнал об этом по часам, которые всё ещё работали, несмотря на кислоту и удары. Они стояли перед герметичной дверью, за которой, по словам Тэхена, начинался самый опасный участок арены — узкие проходы, где два человека не могли разойтись, зоны пониженного давления, где воздух выкачивался до минимума, и длинные, тёмные туннели, в которых можно было заблудиться навсегда. — Слушай меня, — сказал Тэхен, поворачиваясь к Чонгуку. — В зонах вакуума нельзя дышать. Вообще. Ни одного вдоха. Если вдохнёшь — лёгкие лопнут. Понял? — Понял, — ответил Чонгук. — Мы будем проходить их по очереди. Сначала я — держу дыхание, бегу, останавливаюсь у следующей двери. Потом ты — делаешь то же самое. Между нами — десять секунд. Не больше. Если ты не успеешь за десять секунд — дверь закроется, и ты останешься в вакууме. — А ты? — Я открою дверь изнутри. — Тэхен говорил спокойно, как будто речь шла о прогулке в парке, а не о беге через смерть. — У меня есть ключ. — Какой ключ? Тэхен показал маленький, металлический предмет, похожий на отвёртку или на шило, который он, видимо, нашёл в бункере или сделал из обломка трубы. — Этим можно открыть любую дверь в этой части арены, — сказал он. — Система старая, замки примитивные. Я вскрывал такие сотни раз в шахтах. Чонгук посмотрел на ключ, потом на дверь. — Ты уверен, что это сработает? — Нет, — честно ответил Тэхен. — Но у нас нет выбора. Он шагнул к двери, нажал на кнопку открытия, и дверь разъехалась в стороны с тихим, шипящим звуком, выпуская их в зону третьего раунда. «Глотка» оказалась именно такой, как описывал Тэхен — узкой, тёмной, с низким потолком, под которым можно было идти только согнувшись. Стены были влажными, скользкими, покрытыми той же слизью, что и в первом раунде, но здесь слизь была гуще, темнее, с красноватыми прожилками, похожими на кровеносные сосуды. Чонгук шёл, пригнувшись, и чувствовал, как его лёгкие работают на пределе — даже с новой маской, даже с чистым фильтром, каждый вдох давался с трудом, потому что воздух здесь был разрежённым, почти вакуумным. — Вакуумная зона через сто метров, — сказал Тэхен, который шёл впереди, освещая путь маленьким фонариком, найденным в бункере. — Готовься. Чонгук кивнул, хотя Тэхен не мог видеть его кивка в темноте. Он сделал глубокий вдох — последний перед вакуумом, — задержал дыхание и приготовился бежать. Дверь в вакуумную зону была такой же герметичной, как и предыдущая. Тэхен открыл её своим ключом, шагнул внутрь и исчез в темноте. Чонгук начал считать. Один. Два. Три. Он слышал, как Тэхен бежит — быстрые, лёгкие шаги, почти беззвучные, как у кошки. Четыре. Пять. Шесть. Дверь начала закрываться — медленно, но неумолимо. Семь. Восемь. Девять. Чонгук рванулся вперёд. Вакуум ударил по телу, как кувалда — воздух исчез, давление упало, и Чонгук почувствовал, как кровь приливает к голове, как глаза начинают выпячиваться из орбит, как кожа на руках натягивается, становясь гладкой, как стекло. Он бежал, не дыша, не глядя под ноги — только на свет в конце туннеля, где стоял Тэхен и держал дверь открытой. Пять метров. Три метра. Один метр. Чонгук влетел в дверь, Тэхен захлопнул её за ним, и воздух — тяжёлый, влажный, спёртый, но воздух — снова наполнил лёгкие. Чонгук упал на колени, хватая ртом воздух, чувствуя, как внутри всё горит, как сердце колотится где-то в горле, как лёгкие — его бедные, фиброзные лёгкие — расширяются и сжимаются, как кузнечные мехи. — Живой? — спросил Тэхен, стоя над ним. Чонгук поднял голову и посмотрел на него. Тэхен был бледен — бледнее обычного, — и его глаза — оба, даже мутный — были расширены, как у человека, который только что видел смерть. — Живой, — прохрипел Чонгук. — Хорошо, — Тэхен протянул руку, помогая ему встать. — Пойдём. Нас ждёт ещё три вакуумные зоны. Чонгук взял его за руку и встал. Ладонь Тэхена была горячей и сухой, и пальцы — длинные, с чёрными ногтями — сжались вокруг его ладони с такой силой, что Чонгук почувствовал, как хрустнули костяшки. Они пошли дальше — через узкие проходы, через зоны пониженного давления, через темноту, которая, казалось, не имела конца. И где-то на середине пути, когда они остановились перед очередной вакуумной зоной, Чонгук вдруг понял, что не отпускает руку Тэхена. А Тэхен — не отпускает его. Они стояли в темноте, держась за руки, и дышали — тяжело, неровно, но вместе. — Чонгук, — сказал Тэхен. — Что? — Когда мы выйдем отсюда... когда всё закончится... что ты будешь делать? Чонгук подумал. Он думал о Юн — о её синих губах, о её улыбке сквозь маску, о её «оппа, я почти не задыхаюсь». Он думал о том, что если он победит, если поднимется на два уровня, то сможет дать ей воздух — настоящий, чистый, без примесей. Он думал о том, что если он проиграет — она умрёт через три дня, когда кончится её аварийный баллон. — Я буду дышать, — сказал он. — Впервые за много лет — просто дышать. Тэхен улыбнулся — в темноте Чонгук не видел его улыбки, но почувствовал, как изменилось его дыхание — стало мягче, теплее. — А я, — сказал Тэхен, — я, наверное, останусь здесь. В шахтах. Потому что там — единственное место, где я могу быть собой. Не оружием. Не экспериментом. Не Тенью. А просто — человеком, который дышит отравленным воздухом и не умирает. Чонгук сжал его руку сильнее. — Ты не останешься, — сказал он. — Я тебя вытащу. — Вытащишь? — переспросил Тэхен, и в его голосе прозвучало удивление. — Куда? — Туда, где есть воздух. Настоящий. Свободный. — Чонгук помолчал, потом добавил: — Такой, каким мы его заслужили. Тэхен не ответил. Он просто стоял в темноте, держа Чонгука за руку, и дышал — ровно, спокойно, как будто не было Турнира, не было вакуума, не было смерти. Только они. Только тишина. Только дыхание.