Пустой вдох

Четвёртая вакуумная зона оказалась самой длинной. Тэхен сказал, что она тянется на восемьдесят метров — почти вдвое больше, чем предыдущие, — и что у них есть ровно пятнадцать секунд, чтобы пересечь её, прежде чем их лёгкие начнут разрушаться под воздействием нулевого давления. Чонгук стоял перед герметичной дверью, прижимаясь лбом к холодному металлу, и чувствовал, как сердце колотится где-то в горле — быстро, неровно, как будто пыталось выскочить наружу и убежать. — Слушай, — сказал Тэхен, стоя рядом. Его голос был тихим, почти шёпотом, но в этом шёпоте слышалась сталь — та самая сталь, которая появлялась в его голосе, когда он говорил о важном. — В этой зоне самое низкое давление. Даже я буду чувствовать. Если начнёшь терять сознание — не останавливайся. Просто беги. Твоё тело само знает, что делать, даже если мозг отключится. — А если я упаду? — спросил Чонгук, не отрывая лба от двери. Металл был ледяным, и этот холод помогал ему не думать о том, что будет через несколько секунд. — Я тебя подниму, — ответил Тэхен, и в его голосе не было сомнений. — Я сильнее, чем кажусь. Чонгук усмехнулся — коротко, беззвучно, одними уголками губ. — Ты сильнее, чем кажешься? Ты весишь килограммов семьдесят, не больше. А я — восемьдесят. Как ты меня поднимешь? — Адреналин, — ответил Тэхен. — И отчаяние. Отчаяние делает человека сильнее, чем любые мышцы. Он помолчал секунду, потом добавил: — И потом, у тебя центр тяжести ниже, чем кажется. Я справлюсь. Чонгук оторвался от двери и посмотрел на Тэхена. Тот стоял вполоборота, освещённый тусклым светом аварийной лампы, и его лицо было спокойным — даже не спокойным, а каким-то отстранённым, как будто он смотрел на всё происходящее со стороны, как на фильм, который не имеет к нему никакого отношения. Только глаза — оба, тёмный и мутно-голубой — горели тем особенным, лихорадочным блеском, который Чонгук научился узнавать: это был страх. Не паника. Не ужас. А глубокий, животный страх, который человек не может контролировать, но может использовать. — Ты боишься, — сказал Чонгук. — Да, — ответил Тэхен, не отрицая. — Очень. Но это неважно. Важно то, что мы сделаем, несмотря на страх. Он протянул руку и коснулся плеча Чонгука — просто, без лишних жестов, без задержки. Ладонь была горячей — горячее, чем обычно, — и Чонгук почувствовал это тепло даже сквозь толстую ткань куртки. — Готов? — спросил Тэхен. Чонгук глубоко вдохнул — последний полный вдох перед вакуумом, — чувствуя, как воздух наполняет лёгкие, как фиброзная ткань растягивается, причиняя тупую, ноющую боль, как голова слегка кружится от избытка кислорода. — Готов, — сказал он. Тэхен открыл дверь. Вакуум ударил по телу, как раскалённая волна — только наоборот, не горячая, а ледяная, не сжимающая, а расширяющая. Чонгук почувствовал, как кожа на лице натягивается, как глаза выпячиваются из орбит, как кровь в венах начинает бурлить — нет, не бурлить, а превращаться в газ, пузырьки которого разрывают сосуды изнутри. Он бежал. Он бежал по тёмному, узкому коридору, стены которого были покрыты той же слизью, но теперь слизь пузырилась и лопалась под воздействием вакуума, издавая тихие, хлюпающие звуки, похожие на вздохи умирающего животного. Пол под ногами был скользким, и Чонгук несколько раз чуть не упал, но каждый раз каким-то чудом удерживал равновесие, переставляя ноги быстрее, чем думал. Впереди бежал Тэхен — его фигура маячила в темноте, как призрак, как тень, как единственный ориентир в этом аду. Он бежал легко, почти не касаясь пола, его длинные ноги двигались с такой скоростью, что Чонгук с трудом поспевал за ним. Восемьдесят метров, — подумал Чонгук. — Шестьдесят. Сорок. Двадцать. Он перестал считать. Лёгкие горели. Горели так, как будто он вдохнул не вакуум, а жидкий огонь, который растекался по бронхам, по альвеолам, по каждому миллиметру фиброзной ткани, превращая её в пепел. Голова кружилась — мир плыл перед глазами, распадаясь на цветные пятна, которые сливались в одно большое, тёмное, пульсирующее пятно. Юн, — подумал он. — Юн, я не могу. Но он бежал. Он бежал, потому что если он остановится — умрёт. Если умрёт — Юн умрёт следом. Если Юн умрёт — не будет ничего. Беги, — сказал внутренний голос. — Беги, ублюдок. Ты не имеешь права умирать. Ты нужен ей. Ты нужен... Он не договорил. Потому что в этот момент Тэхен остановился у двери, открыл её своим ключом — металлический скрежет, который Чонгук услышал даже сквозь шум в ушах, — и шагнул внутрь. Чонгук влетел в дверь вслед за ним, и дверь захлопнулась за его спиной с глухим, утробным стуком, похожим на удар грома. Воздух вернулся. Не сразу — не как в первый раз, когда он хлынул в лёгкие ураганом. А постепенно, по капле, как вода, которая просачивается сквозь трещины в плотине. Сначала Чонгук почувствовал только слабое, едва уловимое движение воздуха у губ — лёгкое, почти невесомое дуновение, как от крыла бабочки. Потом — больше, ещё больше, и наконец — полной грудью, с хрипом, с кашлем, со слезами, которые хлынули из глаз и смешались с кровью, текущей из носа. Чонгук упал на колени и закашлялся — сухо, надрывно, выплёвывая сгустки тёмной, вязкой мокроты, в которой были прожилки алого. Лёгкие сокращались и расширялись в бешеном, неконтролируемом ритме, как будто пытались вытолкнуть наружу что-то, что не должно было там оказаться. — Дыши медленно, — сказал Тэхен, опускаясь рядом на корточки. Его голос был ровным, но Чонгук заметил, как дрожат его руки — длинные пальцы с чёрными ногтями мелко тряслись, как будто он держал их в ледяной воде. — Слишком быстро — лопнут капилляры в лёгких. Медленно. Ритмично. Я помогу. Он положил руку на грудь Чонгука — туда, где билось сердце, — и начал считать. — Вдох. Раз, два, три, четыре. Задержка. Раз, два. Выдох. Раз, два, три, четыре, пять, шесть. Чонгук дышал в такт его голосу, чувствуя, как тепло ладони проникает сквозь куртку, сквозь футболку, сквозь кожу, достигая самого сердца. Дрожь постепенно уходила, сменяясь тяжёлой, свинцовой усталостью, которая разливалась по телу, как горячий воск. — Ещё раз, — сказал Тэхен. — Вдох. Раз, два, три, четыре. Задержка. Раз, два. Выдох. Раз, два, три, четыре, пять, шесть. Чонгук повторял, чувствуя, как лёгкие подчиняются, как боль отступает, превращаясь в тупой, фоновый гул, который можно игнорировать. — Ещё, — сказал Тэхен. — Хватит, — прохрипел Чонгук, отстраняя его руку. — Я в порядке. Тэхен посмотрел на него — долгим, изучающим взглядом, — и кивнул. — Хорошо. Тогда идём. У нас ещё две вакуумные зоны и один переход с пониженным давлением. После этого — выход к финишу третьего раунда. Чонгук встал — ноги дрожали, но держали. Он поправил маску — фильтры снова были забиты, но не так сильно, как в прошлый раз, — и пошёл следом за Тэхеном. Они двигались по коридору — длинному, изогнутому, с низким потолком, под которым приходилось идти, слегка согнувшись. Стены здесь были сухими, без слизи, и пахли не гнилью, а чем-то металлическим, острым, как запах крови перед грозой. Чонгук шёл и думал. Он думал о том, что этот человек — Ким Тэхен, Тень, эксперимент Вершины — только что спас ему жизнь в четвёртый раз за последние сутки. В первый раз — когда показал лазейку в клетке. Во второй — когда поделился концентратом. В третий — когда отдал свою маску в сернокислотном тумане. В четвёртый — когда вытащил его из вакуума. Четыре раза. Четыре раза Чонгук остался жив только потому, что рядом был этот странный, разноглазый человек с чёрными ногтями и с улыбкой, которая появлялась в самые неподходящие моменты. Почему он это делает? — подумал Чонгук. — Что ему нужно? Он не знал ответа. И это отсутствие ответа начинало беспокоить его больше, чем любая опасность на арене. Потому что Чонгук привык понимать мотивы людей. В мире, где воздух продают, понимание мотивов — это вопрос выживания. Если ты знаешь, чего хочет человек — талонов, кислорода, власти, мести, — ты можешь предсказать его действия. Ты можешь использовать его или защититься от него. Но Тэхен не вписывался ни в одну схему. Он не хотел талонов — у него их не было и не могло быть. Он не хотел кислорода — он мог дышать отравленным воздухом. Он не хотел власти — иначе не скрывался бы в вентиляционных шахтах. Он не хотел мести — по крайней мере, не такой, какую можно получить, убив Чонгука. Чего же он хотел? Чонгук не знал. И это незнание заставляло его нервничать — не так, как перед боем, а как-то иначе, глубже, на уровне, который он не мог контролировать. Перестань, — сказал он себе. — Сосредоточься на выживании. Всё остальное — потом. Но «потом» казалось всё более далёким, а «сейчас» — всё более запутанным.

***

Пятая вакуумная зона была короче — всего тридцать метров, — и Чонгук прошёл её почти без труда. Почти — потому что каждый раз, когда давление падало до нуля, его тело реагировало одинаково: сердце ускорялось, дыхание перехватывало, в глазах темнело, и мир сужался до маленькой, светящейся точки в конце туннеля. Но он привык. Он привык к боли. К страху. К тому, что его лёгкие работают на пределе, а мозг посылает сигналы «остановись, сдайся, умри», которые он игнорировал с холодным, почти механическим упрямством. Он был бойцом. Он был выжившим. Он был Чон Чонгуком, который не умел проигрывать. И когда они вышли из пятой вакуумной зоны, он почувствовал не облегчение, а холодную, спокойную уверенность. Осталось немного, — подумал он. — Ещё одна зона, и мы у цели. Он посмотрел на Тэхена. Тот стоял, прислонившись к стене, и его лицо было бледным — бледнее обычного, с синеватым оттенком вокруг губ. Глаза — оба — были закрыты, и длинные ресницы отбрасывали тени на опухшую, покрасневшую кожу. — Ты как? — спросил Чонгук. — Жив, — ответил Тэхен, не открывая глаз. — Но следующий переход будет сложным. Это не вакуум. Это зона пониженного давления с примесью угарного газа. Организаторы любят такие вещи — заставляют участников выбирать между удушьем и отравлением. — Угарный газ? — переспросил Чонгук. — Он же не имеет запаха. — Знаю, — Тэхен открыл глаза и посмотрел на него. — Поэтому я пойду первым. У меня нюх на яды. Если там будет опасно — я пойму. Если нет — я подам знак. — Какой знак? — Не знаю, — честно ответил Тэхен. — Придумаю на месте. Он отлепился от стены, потянулся — снова тем кошачьим, текучим движением, которое Чонгук уже начал узнавать, — и шагнул к двери. — Подожди, — сказал Чонгук. Тэхен обернулся. — Что? Чонгук подошёл к нему и, не говоря ни слова, снял свою новую маску — ту самую, которую Тэхен нашёл на трупе, — и протянул ему. — Надень, — сказал он. — У тебя фильтр старый, не держит угарный газ. А мой — новый. Тэхен посмотрел на маску, потом на Чонгука. — А ты? — Я задержу дыхание, — ответил Чонгук. — Двадцать метров. Пятнадцать секунд. Я справлюсь. — Ты не справишься, — возразил Тэхен. — У тебя фиброз. Твои лёгкие не выдержат даже пятнадцати секунд без фильтра в атмосфере с угарным газом. — Выдержат, — сказал Чонгук, и в его голосе прозвучала та самая сталь, которую он слышал в голосе Тэхена несколько минут назад. — Ты спас меня четыре раза. Теперь моя очередь. Тэхен смотрел на него несколько секунд, и его лицо было неподвижным — только глаза, оба, двигались, перебегая с маски на лицо Чонгука, с лица на маску, с маски снова на лицо. — Ты идиот, — сказал он наконец. — Знаю, — ответил Чонгук. — Но идиот, который не даст тебе умереть. Он надел маску на Тэхена — сам, не доверяя это дело чужим рукам, — поправил фильтры, проверил, чтобы края плотно прилегали к коже. Пальцы задержались на затылке Тэхена дольше, чем нужно, и Чонгук почувствовал, как под его ладонью бьётся пульс — быстрый, неровный, как у испуганной птицы. — Иди, — сказал Чонгук, убирая руки. — Я за тобой. Тэхен кивнул — один раз, резко, как рубанул, — и шагнул в дверь. Зона пониженного давления встретила Чонгука тишиной. Это была странная тишина — не та, которая бывает, когда все звуки затихают, а та, которая возникает, когда звукам не в чем распространяться. Воздух был разрежён настолько, что молекулы почти не сталкивались друг с другом, и звуковые волны затухали, не пройдя и нескольких метров. Чонгук шёл, затаив дыхание, и считал шаги. Раз. Два. Три. Лёгкие начинали гореть — не так сильно, как в вакууме, но достаточно, чтобы мозг посылал сигналы тревоги. Четыре. Пять. Шесть. В глазах начало темнеть — сначала с краёв, потом пятнами, потом почти полностью. Чонгук шёл почти вслепую, ориентируясь только на тёмную, расплывчатую фигуру Тэхена впереди. Семь. Восемь. Девять. Он чувствовал, как угарный газ проникает в кровь через лёгкие — даже через задержанное дыхание, даже через сжатые губы. Голова кружилась, к горлу подступала тошнота, пальцы немели. Десять. Одиннадцать. Двенадцать. Тэхен остановился у двери и обернулся. Чонгук видел его лицо через мутное стекло маски — встревоженное, напряжённое, с широко открытыми глазами. Тринадцать. Четырнадцать. Пятнадцать. Чонгук ускорился — последним, отчаянным рывком, — и влетел в дверь за секунду до того, как она закрылась. Он упал на колени, сорвал с Тэхена маску и прижал её к своему лицу, делая глубокие, судорожные вдохи. Фильтр был забит — угарный газ осел на пористой поверхности, закупоривая поры, — но воздуха хватало, чтобы не потерять сознание. — Ты... — начал Тэхен, но Чонгук перебил его, не отрывая маску от лица. — Не говори ничего, — прохрипел он. — Я в порядке. — Ты не в порядке, — сказал Тэхен, и в его голосе прозвучало что-то, чего Чонгук раньше не слышал. Беспокойство. Настоящее, глубокое беспокойство, без примеси расчёта или выгоды. — Ты посинел. Весь. Губы, руки, лицо. Чонгук посмотрел на свои руки — они действительно были синими, с тёмными, почти чёрными ногтями, как у Тэхена. — Пройдёт, — сказал он, отдавая маску обратно. — Надевай. У нас ещё одна зона. Тэхен взял маску, но не надел. Он смотрел на Чонгука — долго, пристально, с каким-то новым, незнакомым выражением, которое Чонгук не мог прочитать. — Зачем ты это сделал? — спросил Тэхен тихо. — Ты тоже это делал, — ответил Чонгук. — Четыре раза. — Я делал, потому что... — Тэхен замолчал, не договорив. — Потому что? — спросил Чонгук. Тэхен покачал головой, надел маску и отвернулся. — Потому что ты нужен мне живым, — сказал он, не глядя. — Как карта. Помнишь? Чонгук помнил. Карта. Инструмент. Временный союз. Слова, которые он сам сказал, которые он сам придумал, чтобы не чувствовать ничего, кроме холодного расчёта. Но сейчас, глядя на широкую спину Тэхена, на его лоскутную куртку, на длинные волосы на затылке, он понимал, что эти слова больше не работают. Он больше не видел в Тэхене карту. Он видел человека. Человека, который рисковал жизнью ради него. Который считал его вдохи, пока лежал без сознания. Который отдал ему последнюю чистую маску. Который сейчас стоял к нему спиной и, наверное, тоже думал о чём-то, что нельзя было выразить словами. Это опасно, — подумал Чонгук. — Чувствовать что-то к человеку, который может умереть в любую минуту. Это отвлекает. Это тратит силы. Это может стоить мне победы. Но он ничего не мог с собой поделать. Чувство было там. Глубоко. В том самом месте, где жила ярость, где зарождалась надежда, где появлялось уважение, где рождалось беспокойство. Теперь там было ещё кое-что. Тёплое. Липкое. Непрошенное. И оно росло.

***

Шестая, последняя вакуумная зона была самой страшной не потому, что она была длинной — всего двадцать пять метров, — а потому, что после предыдущих переходов у Чонгука почти не осталось сил. Лёгкие горели, голова кружилась, руки дрожали такой сильной, неуправляемой дрожью, что он с трудом сжимал их в кулаки. — Я пройду первым, — сказал Тэхен. — Открою дверь и буду держать. Ты бежишь за мной. Десять секунд. Не больше. — Понял, — ответил Чонгук, хотя понял он только одно: если он не успеет, то умрёт. А если умрёт — Юн умрёт следом. Не думай о Юн, — сказал он себе. — Думай о дыхании. Только о дыхании. Тэхен открыл дверь и шагнул в темноту. Чонгук начал считать. Один. Два. Три. Он слышал, как Тэхен бежит — его шаги были быстрыми, почти беззвучными, как у кошки, крадущейся за добычей. Четыре. Пять. Шесть. Дверь начала закрываться — медленно, неумолимо, как челюсти гигантского зверя. Семь. Восемь. Девять. Чонгук рванулся вперёд. Вакуум ударил по телу с такой силой, что он чуть не потерял сознание. Кровь закипела — он чувствовал это, чувствовал, как пузырьки газа разрывают сосуды в глазах, в пальцах, в мозгу. Мир распался на цветные пятна, которые сливались в одно большое, тёмное, пульсирующее пятно. Беги, — сказал внутренний голос. — Беги, идиот. Ты не имеешь права умирать. Он бежал, не видя, не слыша, не чувствуя ничего, кроме боли — такой огромной, такой всепоглощающей, что она стала не врагом, а союзником, ведя его вперёд, как слепого пса ведёт хозяин. И вдруг — руки. Чьи-то руки схватили его за плечи, рванули вперёд, и он упал на колени, в воздух, в тепло, в жизнь. Тэхен держал его за плечи, прижимая к себе, и его лицо было совсем близко — в нескольких сантиметрах. Чонгук видел каждую ресницу, каждую царапину на коже, каждый волдырь, который ещё не зажил после кислоты. Видел глаза — один тёмный, глубокий, как колодец без дна, другой мутный, голубоватый, как небо, которого он никогда не видел. — Дыши, — сказал Тэхен, и его голос был хриплым, почти неузнаваемым. — Дыши, Чонгук. Пожалуйста. Чонгук дышал. Он дышал, чувствуя, как воздух наполняет лёгкие — медленно, болезненно, но неумолимо. Он дышал, сжимая пальцами куртку Тэхена, вцепляясь в неё, как утопающий в спасательный круг. Он дышал, и с каждым вдохом боль отступала, а мир становился чётче, ярче, реальнее. Они сидели на полу, обнявшись, — два человека в лоскутной и грязной одежде, два участника Турнира, два врага по условиям игры, — и дышали. Дышали вместе. Дышали одним воздухом. Дышали так, как будто от этого зависела вся их жизнь. И, наверное, так оно и было. — Ты как? — спросил Тэхен, когда дыхание Чонгука выровнялось. — Жив, — ответил Чонгук, отстраняясь. — Вроде. Он посмотрел на свои руки — они перестали дрожать. Кожа всё ещё была синей, но синева постепенно уходила, сменяясь нормальным, бледно-серым цветом. — Мы прошли все зоны? — спросил он. — Да, — ответил Тэхен. — Последняя. Теперь — выход к финишу третьего раунда. Он встал, протянул Чонгуку руку. Чонгук взял её, и они пошли — медленно, опираясь друг на друга, потому что у обоих почти не было сил. Коридор, в котором они оказались, был широким и светлым — после тёмных, узких проходов предыдущих раундов этот казался почти роскошным. Стены были выложены белым пластиком, пол — ровным, без трещин и выбоин, потолок — высоким, с встроенными лампами, которые светили мягким, ровным светом. Воздух здесь был чистым — не стерильным, как на медосмотре, но чистым, без примесей кислоты или угарного газа. Чонгук дышал полной грудью, чувствуя, как лёгкие наполняются, как боль уходит, как силы понемногу возвращаются. — Долго ещё? — спросил он. — Минут десять, — ответил Тэхен. — Финиш третьего раунда — это распределительный пункт. Там будет еда, вода и кислород. И мы сможем отдохнуть перед четвёртым. — Каким будет четвёртый? — Не знаю, — Тэхен покачал головой. — Я никогда не заходил так далеко. Моя задача была — умереть в первых двух раундах. Чтобы никто не заподозрил, что я — Тень. — Ты должен был умереть? — переспросил Чонгук. — Да, — ответил Тэхен, и в его голосе не было горечи — только спокойная констатация факта. — Я был одноразовым инструментом. Меня внедрили, чтобы убить нескольких неудобных участников, а потом — умереть. Чтобы не осталось следов. Чонгук остановился. — А теперь? — спросил он. — Теперь ты не хочешь умирать? Тэхен тоже остановился, повернулся к нему лицом. В мягком, ровном свете ламп его лицо казалось почти красивым — несмотря на волдыри, красноту и синеву вокруг губ. Длинные ресницы, чёткая линия скул, ямочка на подбородке. И глаза — два глаза, которые смотрели на Чонгука с выражением, которое он не мог прочитать. — Раньше мне было всё равно, — сказал Тэхен. — Жить или умереть. Но теперь... теперь я хочу посмотреть, чем это закончится. — Чем что закончится? — спросил Чонгук. — Турнир. — Тэхен помолчал секунду, потом добавил: — И мы с тобой. Он отвернулся и пошёл дальше, не дожидаясь ответа. Чонгук стоял несколько секунд, глядя ему вслед, и чувствовал, как внутри него — там, где росло то тёплое, липкое, непрошенное — сейчас было что-то ещё. Что-то, что заставило его сердце биться быстрее, чем любой вакуум, чем любая серная кислота, чем любой угарный газ. Что это? — подумал он. — Что со мной происходит? Ответа не было. Только дыхание. Только Тэхен, уходящий по светлому коридору. Только тихий, мерный стук сердца, который, казалось, повторял имя — беззвучно, одними ударами: Тэ-хен, Тэ-хен, Тэ-хен. Чонгук тряхнул головой, прогоняя наваждение, и пошёл следом. Финиш третьего раунда встретил их тишиной. Распределительный пункт оказался большой, круглой комнатой с низким потолком, по периметру которой стояли лежаки — нормальные лежаки, с матрасами и подушками, — а в центре — длинный стол, заставленный едой и водой. Чонгук не поверил своим глазам. Он стоял на пороге и смотрел на еду — настоящую еду, не концентрат, не сухари, а хлеб, сыр, какие-то овощи, даже мясо — и чувствовал, как в животе урчит так громко, что, наверное, было слышно во всей комнате. — Организаторы не хотят, чтобы мы умерли от голода, — сказал Тэхен, проходя к столу. — Им нужны зрелища. Голодный, истощённый участник — плохое зрелище. Он взял кусок хлеба, отломил половину и протянул Чонгуку. — Ешь медленно, — сказал он. — Желудок отвык. Если набросишься — вырвет. Чонгук взял хлеб. Он был тёплым — почти горячим, — и пах так, как пахло только в воспоминаниях, которые он считал потерянными. Запах свежей выпечки, запах детства, запах того времени, когда мать была ещё жива и пекла хлеб по праздникам — не из настоящей муки, конечно, из синтетической, переработанной, но пах он так же. Он откусил маленький кусочек и чуть не заплакал. Не от вкуса — вкус был обычным, даже пресным, — а от того, что этот кусочек означал. Жизнь. Продолжение. Надежду. Он ел медленно, кроша хлеб в пальцах, и смотрел на Тэхена. Тот тоже ел — но как-то иначе, не с наслаждением, а с расчётом, как будто каждое движение челюстей было просчитано на литры потраченного кислорода. Он брал маленькие кусочки, жевал долго, почти механически, и его глаза — оба — были полузакрыты, как у человека, который ест во сне. — Тэхен, — позвал Чонгук. — М-м? — ответил тот, не открывая глаз. — Когда мы вышли из последней вакуумной зоны... ты сказал, что хочешь посмотреть, чем закончится Турнир и мы с тобой. Что ты имел в виду? Тэхен открыл глаза и посмотрел на него. Взгляд был спокойным, но в глубине — там, куда Чонгук начинал учиться заглядывать, — что-то дрожало. Что-то тёплое и уязвимое, как незащищённая шея, которую можно перерезать одним движением. — Я имел в виду то, что сказал, — ответил Тэхен. — Я хочу знать, доживём ли мы до конца. И что будет потом. — А что может быть потом? — Не знаю, — Тэхен отложил хлеб и посмотрел на свои руки — длинные пальцы с чёрными ногтями, исцарапанные, с мелкими, ещё не зажившими ранками. — Может быть, ничего. Может быть, нас убьют в следующем раунде. Может быть, мы победим. Может быть, система сломается, и воздух станет свободным. — Он поднял голову и посмотрел Чонгуку прямо в глаза. — Я не знаю. Но я хочу это увидеть. Хочу увидеть твоё лицо, когда ты вдохнёшь свободный воздух. Хочу услышать, как ты позвонишь сестре и скажешь: «Юн, я вернулся. Всё хорошо». Чонгук молчал. Он смотрел на Тэхена — на его бледное, израненное лицо, на его разные глаза, на его губы, которые всё ещё были синими после угарного газа, — и чувствовал, как внутри него поднимается что-то огромное, тёплое, невыносимое. Не любовь. Ещё не любовь. Слишком рано для любви, слишком мало времени прошло, слишком много смерти вокруг. Но что-то, что могло стать любовью. Что-то, что росло с каждым часом, с каждым спасением, с каждым взглядом. Что-то, от чего хотелось плакать и смеяться одновременно. — Тэхен, — сказал Чонгук, и его голос дрогнул — впервые за много лет. — Что? — спросил Тэхен. Чонгук хотел сказать что-то важное. Что-то, что объяснило бы всё — эту тяжесть в груди, эту странную, щемящую боль, которая приходила каждый раз, когда Тэхен смотрел на него. Но слова не шли. Они застревали в горле, как комья сухой глины. — Ничего, — сказал он наконец. — Ешь дальше. Завтра будет четвёртый раунд. Тэхен кивнул и снова взял хлеб. Они ели молча — сидя на лежаках, друг напротив друга, в большой, светлой комнате, которая казалась раем после адов предыдущих раундов. Но Чонгук знал, что это не рай. Это была передышка. Передышка перед финалом. И в этой передышке, в этой тишине, в этом свете, он позволил себе то, чего не позволял никогда — думать не о Юн, не о Турнире, не о победе, а о человеке, который сидел напротив и жевал хлеб маленькими, аккуратными кусочками. Он думал о том, какие у Тэхена ресницы — длинные, чуть влажные, отбрасывающие тени на скулы. О том, как двигаются его пальцы — плавно, почти танцуя, когда он берёт еду. О том, как дышит его грудь — ровно, спокойно, без того хрипа, который преследует Чонгука последние годы. Он думал о том, что этот человек — эксперимент Вершины, Тень, убийца, внедрённый в Турнир, — стал для него чем-то большим, чем союзник. Он стал тем, кого Чонгук не хотел терять. И это осознание было страшнее, чем любой вакуум. Потому что терять Юн он боялся всю жизнь. Но терять Тэхена... он даже не знал, как это назвать. Это было другое. Более острое. Более близкое. Более личное. Чонгук отложил еду, лёг на лежак, закрыл глаза и провалился в сон — тяжёлый, без сновидений, такой глубокий, что он не слышал даже дыхания Тэхена. А Тэхен сидел напротив, смотрел на него — на его спящее лицо, на тёмные волосы, разметавшиеся по подушке, на сжатые губы, на руки, которые даже во сне были сжаты в кулаки, — и думал о том же. О том, что этот человек — Чон Чонгук, Рабочий с больной сестрой, — стал для него чем-то большим, чем временный союз. Он стал причиной. Причиной жить дальше. Причиной не умирать в третьем раунде, как было запланировано. Причиной надеяться. Тэхен вздохнул, лёг на свой лежак, повернулся на бок, лицом к Чонгуку, и закрыл глаза. Они спали в одной комнате, на расстоянии двух метров друг от друга, и между ними был воздух — чистый, свежий, свободный. Но они не дышали им. Они дышали друг другом.