Пустой вдох

Сон Чонгука был глубоким, но неспокойным. Ему снились вентиляционные шахты — длинные, узкие, тёмные, с влажными стенами, которые пульсировали в такт с чьим-то дыханием. Он полз по ним на животе, сжимая в руке нож, и чувствовал, как воздух становится всё тяжелее, всё горячее, всё более влажным, пока не превращается в воду — тёплую, солоноватую на вкус, которая заливалась в лёгкие, не спрашивая разрешения. Он задыхался. Не от недостатка воздуха — от его избытка, от того, что кислород стал жидким и тяжёлым, как ртуть, и он не мог вытолкнуть его из груди, не мог вдохнуть, не мог выдохнуть, не мог ничего, кроме как лежать в этой тёплой, солёной воде и смотреть, как сверху, сквозь мутную толщу, проплывают лица — Юн, мать, отец, Тэхен. Тэхен смотрел на него двумя разными глазами — одним тёмным, как уголь, другим мутным, как утренний туман, — и его губы шевелились, произнося что-то, чего Чонгук не мог разобрать. Только отдельные слова, выплывающие из воды, как пузырьки воздуха: «...сестра... не умирай... дыши... дыши...» Чонгук проснулся от того, что кто-то тряс его за плечо. Он открыл глаза и увидел Тэхена — живого, настоящего, сидящего на корточках рядом с его лежаком, с маской на лице и с фонариком в руке, который освещал его лицо снизу, делая его похожим на призрака из детских страшилок. — Вставай, — сказал Тэхен. Голос был глухим из-за маски, но Чонгук разобрал каждое слово. — Четвёртый раунд начнётся через час. Нужно подготовиться. Чонгук сел, потёр лицо руками. Кожа была сухой и горячей — температура в комнате поднялась, пока он спал, и воздух стал плотным, почти липким, как перед грозой. — Сколько я спал? — спросил он. — Шесть часов, — ответил Тэхен. — Больше, чем я ожидал. Твоё тело восстанавливается быстрее, чем у большинства Рабочих. Гены, наверное. Он протянул Чонгуку кусок хлеба и кружку с водой — тёплой, с привкусом хлора, но чистой. — Ешь. Пей. Дальше еды не будет до конца четвёртого раунда. Чонгук взял хлеб и воду. Хлеб уже не был тёплым — он зачерствел, превратившись в сухую, крошащуюся корку, которую трудно было жевать без зубной боли. Но Чонгук жевал, потому что организм требовал энергии, а энергия была нужна для следующего раунда. — Что известно о четвёртом? — спросил он, прожёвывая. — Не много, — Тэхен сел на соседний лежак, положил фонарик на колени. — Обычно четвёртый раунд — это финал для тех, кто дошёл до конца. Остаётся пять-шесть участников. Арена сужается, условия становятся максимально жёсткими. В прошлом году в четвёртом раунде был лабиринт с движущимися стенами и зонами полного вакуума, которые включались без предупреждения. — А в этом? — В этом — не знаю, — Тэхен покачал головой. — Организаторы любят менять правила. Но я слышал в шахтах, что в этом году будет что-то новое. Что-то, связанное с психологией. Не только физическое испытание, но и ментальное. Чонгук допил воду, поставил кружку на пол и посмотрел на свои руки. Синева почти ушла, кожа приобрела нормальный, бледно-серый цвет. Только ногти оставались тёмными — въевшаяся грязь, которую не смыть ни водой, ни временем. — Ты боишься? — спросил Тэхен. — Нет, — автоматически ответил Чонгук, но потом подумал и добавил: — Не знаю. Может быть. Я не различаю страх уже давно. Он стал фоновым, как шум в ушах. — А я различаю, — Тэхен снял маску, и Чонгук увидел его лицо — бледное, с тёмными кругами под глазами, с запёкшимися губами, с тонкой полоской свежей царапины на скуле, которую он не заметил раньше. — И сейчас я боюсь больше, чем когда-либо. Потому что мы близко к финалу. Очень близко. И чем ближе, тем страшнее ошибиться. — Не ошибёмся, — сказал Чонгук. — Мы прошли вакуум. Мы прошли кислоту. Мы прошли угарный газ. Пройдём и это. Тэхен посмотрел на него долгим, изучающим взглядом — тем самым, от которого у Чонгука чесалась кожа под воротником, а мурашки бежали по спине. — Ты всегда такой уверенный? — спросил Тэхен. — Нет, — ответил Чонгук. — Но сейчас я должен быть уверенным. Ради Юн. Ради... — Он запнулся, не договорив. Ради тебя, хотел он сказать, но слова застряли в горле, как те комья сухой глины, которые не давали ему говорить важные вещи. — Ради кого? — спросил Тэхен, и в его голосе прозвучала едва уловимая насмешка — или надежда? Чонгук не мог разобрать. — Ради победы, — ответил он, отводя взгляд. — Вставай. Пора идти. Они вышли из распределительного пункта через единственную дверь — тяжёлую, герметичную, с табличкой «ЗОНА 4 — ФИНАЛЬНЫЙ РАУНД». Коридор за дверью был коротким — не больше двадцати метров, — и заканчивался ещё одной дверью, за которой, по словам Тэхена, начиналась арена четвёртого раунда. — Что бы там ни было, — сказал Тэхен, останавливаясь перед дверью, — мы держимся вместе. Не разбегаемся. Не теряем друг друга из виду. Договорились? — Договорились, — ответил Чонгук. Тэхен нажал на кнопку открытия, и дверь разъехалась в стороны с тихим, шипящим звуком, выпуская их на арену четвёртого раунда. Арена называлась «Стекло и сталь» — Чонгук узнал об этом из объявления, которое прозвучало, когда они вошли. Женский голос — тот самый, мягкий, почти ласковый, с металлическими нотками, — сообщил условия: — Уважаемые участники. Четвёртый раунд — финальный для всех, кроме одного. Арена «Стекло и сталь» представляет собой многоуровневую конструкцию из прозрачных панелей и металлических перекрытий. Каждый уровень имеет свою атмосферу — от нормального давления до полного вакуума. Перемещение между уровнями возможно только через шлюзы, которые активируются раз в пятнадцать минут. Время прохождения — неограниченно. Победителем становится тот, кто доберётся до центрального модуля управления и введёт код доступа. Код доступа будет сообщён дополнительно. Удачи. Чонгук слушал и смотрел на арену. Это было нечто невероятное. Многоуровневая конструкция поднималась вверх, теряясь в темноте под потолком — наверное, метров на тридцать, не меньше. Каждый уровень был отделён от другого прозрачными панелями — стекло, но не обычное, а какое-то особенное, армированное, с металлической сеткой внутри, которая мерцала в свете ламп, как паутина. Сквозь панели были видны другие уровни — люди, которые уже начали движение, маленькие фигурки, карабкающиеся по лестницам и переходам, похожие на муравьёв в стеклянном муравейнике. — Сколько нас осталось? — спросил Чонгук, разглядывая фигурки. — Я видел пятерых, — ответил Тэхен. — Возможно, ещё двое прячутся. Итого — семеро, включая нас. Семеро. Из двадцати четырёх. Семнадцать человек умерли или были деактивированы за три раунда. Чонгук подумал об этом и не почувствовал ничего — ни жалости, ни страха, ни радости от того, что он всё ещё жив. Только холодный, спокойный расчёт. Семеро соперников. Нужно убить шестерых. Или перехитрить. Или добраться до центрального модуля первым. — Тэхен, — сказал он. — Код доступа. Ты знаешь, где его взять? — Нет, — ответил Тэхен, оглядываясь. — Но догадываюсь. Код наверняка спрятан где-то на верхних уровнях. Организаторы любят заставлять участников подниматься — это добавляет драматизма. Чем выше, тем меньше кислорода, тем труднее дышать. Чонгук посмотрел вверх, на верхние уровни, которые терялись в темноте. Даже отсюда, снизу, он чувствовал, как воздух становится разрежённым — лёгкие среагировали знакомой, ноющей болью, предупреждая об опасности. — У меня проблемы с высотой, — сказал он. — Не только психологические. На высоте мне трудно дышать. Лёгкие не справляются. — Я знаю, — ответил Тэхен. — Ты говорил. Мы будем подниматься медленно, с остановками. Если начнёшь задыхаться — скажи. Я найду способ дать тебе кислород. — Где? Тэхен кивнул в сторону арены — туда, где на стенах были встроены кислородные баллоны, такие же, как в клетках первого раунда. Прозрачные цилиндры, внутри которых колыхалась светящаяся жидкость. — Там, — сказал он. — Но их мало. И они наверняка охраняются — либо ловушками, либо другими участниками. Чонгук сжал в кармане нож — холодный, твёрдый, надёжный. — Тогда идём, — сказал он. — Пока другие не добрались до баллонов первыми. Первый уровень был самым простым — нормальное давление, чистый воздух, широкие проходы между стеклянными панелями. Чонгук и Тэхен двигались быстро, почти бегом, прижимаясь к стенам и выглядывая из-за углов — другие участники могли быть где угодно, и не все из них были настроены мирно. На середине уровня они наткнулись на тело. Это была женщина — та самая, худая, почти прозрачная, с красными пятнами на щеках, которую Чонгук заметил ещё в первый день, у зоны декомпрессии. Она лежала на спине, раскинув руки, и её глаза были открыты — мутные, белые, как у варёной рыбы. На горле — глубокая, рваная рана, из которой уже не текла кровь, потому что вся кровь давно вытекла, оставив на стеклянном полу большое, тёмное пятно, похожее на карту неизвестного материка. — Кто-то опередил нас, — сказал Тэхен, останавливаясь рядом с телом. — Убита ножом. Один удар — в горло, снизу вверх. Профессионал. Чонгук посмотрел на рану и почувствовал, как его пальцы сжимаются на рукоятке ножа. Один удар в горло снизу вверх, — подумал он. — Как я учил. Как я делал. Он перешагнул через тело и пошёл дальше, не оглядываясь. Тэхен догнал его через несколько шагов. — Ты знаешь, кто это мог сделать? — спросил он. — Нет, — ответил Чонгук. — Но это был не я. Я был с тобой. — Я знаю, — сказал Тэхен. — Я спрашиваю не потому, что подозреваю тебя. А потому, что у нас появился новый соперник. Опасный. Профессиональный. — Тем лучше, — ответил Чонгук, не замедляя шага. — Профессионалов легче просчитать. Они действуют по шаблону. А шаблон можно предугадать. — Ты тоже профессионал, — заметил Тэхен. — Поэтому я и знаю, о чём говорю. Второй уровень встретил их разрежённым воздухом — лёгкие отреагировали мгновенно, сжавшись, как будто кто-то сдавил их невидимой рукой. Чонгук остановился, прижал руку к груди, пытаясь унять боль, но боль не унималась — она росла, растекалась по грудной клетке, заставляя дышать чаще и мельче. — Плохо? — спросил Тэхен, останавливаясь рядом. — Терпимо, — ответил Чонгук сквозь зубы. — Идём дальше. — Нет, — Тэхен взял его за плечо, разворачивая к себе. — Не идём. Сначала дыши. Медленно. Ритмично. Как я учил. Чонгук посмотрел на него — на его лицо, которое в тусклом свете ламп казалось почти белым, как бумага, — и кивнул. Он дышал. Вдох на четыре счёта. Задержка на два. Выдох на шесть. Лёгкие сопротивлялись, фиброзная ткань растягивалась с болью, но с каждым вдохом боль становилась тупее, а воздух — более доступным. — Хорошо, — сказал Тэхен, не убирая руку с плеча. — Ещё раз. И ещё. Чонгук повторял, чувствуя, как тепло ладони проникает сквозь куртку, сквозь футболку, сквозь кожу, достигая сердца. Он не знал, было ли это тепло реальным или только казалось, но оно помогало. — Спасибо, — сказал он, когда дыхание выровнялось. — Не за что, — ответил Тэхен, убирая руку. — Идём. Но медленно. Я впереди. Ты за мной. Третий уровень был лабиринтом. Стеклянные стены стояли под разными углами, отражая свет ламп и создавая бесконечные коридоры, которые вели в никуда. Чонгук и Тэхен брели по этому лабиринту уже час, натыкаясь на тупики, возвращаясь назад, снова натыкаясь, и каждый раз, когда они думали, что нашли выход, стены поворачивались, открывая новый, ещё более запутанный путь. — Это не просто лабиринт, — сказал Тэхен, останавливаясь у очередного тупика. — Стены двигаются. Медленно, почти незаметно, но двигаются. — Как мы тогда найдём выход? — спросил Чонгук. — Наблюдать, — ответил Тэхен. — Заметить закономерность. Он прижался лбом к стеклянной стене и закрыл глаза — как будто пытался услышать что-то, что было скрыто от обычного слуха. Чонгук стоял рядом и смотрел на него. Он заметил, что за время Турнира его взгляд всё чаще останавливался на Тэхене — на его лице, на его руках, на его движениях. Он изучал его, как изучают карту, но не как инструмент, а как что-то живое, тёплое, настоящее. Он запоминал, как Тэхен наклоняет голову, когда прислушивается. Как его губы слегка приоткрываются, когда он сосредоточен. Как его пальцы — длинные, с чёрными ногтями — постукивают по бедру в такт каким-то внутренним мыслям. Что со мной происходит? — снова подумал Чонгук. — Почему я не могу отвести взгляд? — Слышу, — сказал Тэхен, открывая глаза. — Вентиляция. Там, справа. За стеной — шум больше, чем слева. Значит, там выход. Он пошёл вправо, и Чонгук пошёл за ним, не задавая вопросов. Они свернули за угол, прошли через узкий проход между двумя стеклянными панелями, и оказались перед дверью — маленькой, неприметной, почти незаметной среди блестящих стен. — Открывай, — сказал Тэхен, отступая на шаг. Чонгук толкнул дверь плечом — она поддалась легко, почти невесомо, открывая проход на следующий уровень. Четвёртый уровень был зоной вакуума. Чонгук понял это, как только переступил порог — воздух исчез, давление упало, и его тело среагировало привычной, уже почти родной болью. Он задержал дыхание, прижал руку к груди и быстро огляделся. Уровень был небольшим — метров тридцать в ширину и столько же в длину, — и весь был заставлен стеклянными колоннами, внутри которых колыхалась светящаяся жидкость. Кислородные баллоны. Десятки кислородных баллонов, висящих в колоннах, как экспонаты в музее. Чонгук сделал шаг к ближайшей колонне, но Тэхен схватил его за руку, удерживая на месте. — Не спеши, — сказал он одними губами — звук в вакууме не распространялся, и Чонгук читал по его губам. — Ловушки. Он указал на пол — тонкие, почти незаметные нити, натянутые между колоннами на высоте нескольких сантиметров. Леска. Обычная рыболовная леска, но в условиях вакуума она могла перерезать ногу или руку, как бритва. Чонгук кивнул, показывая, что понял. Они двинулись между колоннами, перешагивая через лески, пригибаясь под нитями, которые были натянуты выше. Чонгук чувствовал, как заканчивается кислород в лёгких — оставалось секунд тридцать, не больше, — и его сердце колотилось где-то в горле, отсчитывая последние мгновения. Он добрался до ближайшей колонны, разбил стекло рукояткой ножа — стекло треснуло, рассыпалось на мелкие осколки, которые повисли в воздухе, как звёзды, — и схватил баллон. Кислородная жидкость была холодной и тяжёлой, как ртуть. Чонгук прижал баллон к лицу, вдохнул — и мир вернулся. Цвета стали ярче, звуки — громче, мысли — чёткими. Он передал баллон Тэхену — тот вдохнул, закрыл глаза на секунду, потом открыл их и кивнул. Они двинулись дальше — от колонны к колонне, собирая баллоны, перешагивая через лески, уклоняясь от ловушек, которые становились всё хитрее и опаснее. И на полпути Чонгук увидел его. Мужчина. Тот самый парень с колючими чёрными волосами — боец, который представился в первый день как Мин Юнги. Он стоял у дальней стены, сжимая в руке нож, и смотрел на Чонгука. В его глазах не было ничего — ни страха, ни злости, ни даже интереса. Только холодный, спокойный расчёт. Только желание убить. Чонгук замер. Тэхен тоже замер, увидев направление его взгляда. Юнги сделал шаг вперёд — медленный, пружинистый, как у хищника перед прыжком. Чонгук знал эту походку. Он сам так ходил перед боем. Он вытащил нож из кармана и встал в стойку — ноги на ширине плеч, вес на передней, руки расслаблены, но готовы к удару. Юнги улыбнулся — криво, невесело, одними уголками губ. — Так ты всё-таки нашёл напарника, — сказал он, и его голос в вакууме не был слышен — Чонгук снова читал по губам. — Я же говорил. Напарники — это гвозди в твоём гробу. Он сделал ещё шаг, и Чонгук приготовился к атаке. Но в этот момент Тэхен шагнул вперёд — встал между Чонгуком и Юнги, заслоняя его своим телом. — Уходи, — сказал он одними губами. — Я задержу его. Чонгук покачал головой. — Нет. Мы вместе. — Вместе мы проиграем, — ответил Тэхен. — Он сильнее нас обоих. Я видел его в бою. Он убил троих в первом раунде. Уходи. Я догоню. — Ты не догонишь, — сказал Чонгук. — Ты умрёшь. — Может быть, — Тэхен улыбнулся — той своей странной улыбкой. — Но я попробую. А ты — беги. Ради Юн. Юн. Это имя ударило Чонгука, как удар ножом. Юн. Его сестра. Его маленькая, больная Юн, которая сидела одна в бетонной коробке и ждала, когда он вернётся. Он посмотрел на Тэхена — на его лицо, на его разные глаза, на его улыбку, — и почувствовал, как внутри него разрывается что-то важное. Не оставляй его, — говорило одно. Беги ради Юн, — говорило другое. Он не знал, что выбрать. И тогда Тэхен решил за него. Он развернулся и побежал на Юнги — без оружия, без маски, без всего, кроме своего тела и своей странной, необъяснимой отваги. Чонгук смотрел, как они столкнулись — две тени в вакууме, два бойца, два человека, которые не хотели умирать, — и чувствовал, как ноги сами несут его к выходу. Он бежал, не оглядываясь, и в ушах у него шумело — не от нехватки кислорода, а от крика, который застрял в горле. Тэхен, — хотел он крикнуть. — Тэхен, прости. Но в вакууме нет звука. И никто не услышал бы его, даже если бы он крикнул. Он вышел на пятый уровень один. Воздух здесь был нормальным — не чистым, но терпимым, — и Чонгук дышал тяжело, с хрипом, опираясь руками о колени. Нож по-прежнему был в его руке — сухой, холодный, без единого пятнышка крови. Потому что он не успел никого ранить. Он даже не попытался. Он просто бежал. Бежал, когда Тэхен бросился на Юнги. Бежал, когда за его спиной зазвучала возня — глухие удары, сбивчивое дыхание, звук падающего тела. Бежал, не оглядываясь, потому что если бы он оглянулся — он бы вернулся. А если бы он вернулся — они бы оба умерли. Так он себя убеждал. Так он заставлял себя верить. Чонгук поднял голову и посмотрел на дверь, из которой только что вышел. Она была герметичной, с маленьким окошком из армированного стекла, но за стеклом ничего не было видно — только серая, мутная пелена, которая медленно затягивала обзор, как катаракта. Тэхен мёртв, — подумал он. — Я оставил его умирать. Я сбежал, даже не попытавшись помочь. Он упал на колени, прижал кулаки к полу и замер. Нож выпал из ослабевших пальцев и со звоном покатился по металлическим плитам, остановившись в нескольких метрах — блестящий, чистый, бесполезный. Слёз не было. Не было воздуха для слёз. Только холодная, пустая тоска, которая разливалась по груди, как жидкий азот, замораживая всё внутри. Чонгук смотрел на свои руки — пустые, дрожащие, с синими ногтями, — и не мог поверить, что только что произошло. Я предал его, — подумал он. — Я сделал то, чего боялся больше всего. Я стал тем, кого ненавидел. Я оставил человека умирать, потому что испугался. Он сжал кулаки так сильно, что ногти впились в ладони, оставляя глубокие, полулунные отметины. Боль была острой и реальной — она помогла ему не провалиться в панику, удержаться на грани, где ещё можно было мыслить. Юн, — подумал он, возвращая себе контроль. — У меня есть Юн. Я делаю это ради Юн. Но имя Тэхена продолжало звучать в его голове, как колокол, который не мог замолчать. Тэхен, который спас ему жизнь пять раз. Тэхен, который пах озоном и ветром. Тэхен, у которого была сестра, которая умерла, и который не хотел, чтобы его сестра умерла. Тэхен, который сейчас лежит на стеклянном полу четвёртого уровня, в вакууме, с ножом в груди или с перерезанным горлом — Чонгук не знал, не видел, не хотел знать. Он закрыл глаза и увидел его лицо — бледное, с тёмными кругами, с длинными ресницами, с разными глазами, которые смотрели на него без страха, без упрёка, без сожаления. Только с той странной, мягкой улыбкой, которая появлялась в самые неподходящие моменты. «Я догоню», — сказал Тэхен перед тем, как броситься на Юнги. «Я попробую». Чонгук открыл глаза, поднял нож с пола, сунул его в карман и встал. Ноги дрожали, но держали. Воздух в лёгких был, хотя каждый вдох давался с трудом. Он был жив. Он был на пятом уровне. Он должен был идти дальше. Он сделал шаг — и остановился.

***

А в это время, за много километров от арены, на Южном уровне Купола, в маленькой бетонной коробке с двумя лежаками и одним обогревателем, Чон Юн сидела на полу, прислонившись спиной к холодной стене, и смотрела на дверь. Её маска сползла набок, фильтр был забит, и каждый вдох давался с трудом — с хрипом, со свистом, с болью, которая уже не была острой, а стала тупой, привычной, как старая рана, которая ноет перед дождём. Аварийный баллон, который выдали соцработники, был почти пуст — оставалось, наверное, на несколько часов, не больше. Юн экономила его, как учил Чонгук: делала один вдох из баллона, потом десять — из комнатного воздуха, потом снова из баллона. Но комнатный воздух был спёртым, тяжёлым, насыщенным углекислотой, и после каждого такого вдоха голова кружилась, а перед глазами плыли цветные пятна. Оппа, — подумала Юн, прижимая маску к лицу. — Где ты, оппа? Ты вернёшься? Она не знала, сколько времени прошло с тех пор, как Чонгук ушёл. Часы на стене сломались ещё позавчера, а её собственные часы — детские, пластиковые, с картинкой улыбающегося кота — остановились вчера утром, когда она уронила их на пол и разбила стекло. Может быть, прошёл день. Может быть, два. Может быть, три. Юн не знала. Она знала только одно: воздух заканчивался, баллон пустел, а дверь не открывалась. Она закрыла глаза и попыталась представить лицо Чонгука — его тёмные волосы, цепкий взгляд, шрам на подбородке, татуировку на левой руке с её дозировкой кислорода. Она представляла его так часто, что лицо стало расплывчатым, как старая фотография, которую слишком много раз переснимали. Ты вернёшься, оппа, — сказала она себе. — Ты обещал. А ты никогда не врёшь. Она не знала, правда ли это. Она просто хотела верить. Бабушка Хван приходила сегодня утром — или это был вечер? Юн не различала время. Старуха принесла маленькую лепёшку и пол-литра воды, молча поправила маску, молча покачала головой, молча ушла. Юн слышала, как она кашляет в коридоре — тем самым сухим, надсадным кашлем, который был похож на кашель Чонгука. Бабушка тоже скоро умрёт, — подумала Юн. — Все умрут. И я умру. Но не сегодня. Сегодня я буду ждать. Она взяла лепёшку, отломила маленький кусочек и положила в рот. Лепёшка была сухой и твёрдой, как камень, и Юн жевала её долго, почти не глотая, потому что глотать не хватало слюны. Она жевала и думала о Чонгуке. О том, как он держал её за руку, когда они хоронили мать. О том, как он учил её считать вдохи, чтобы экономнее тратить кислород. О том, как он улыбался — редко, но так тепло, что у неё внутри всё переворачивалось. Оппа, я хочу увидеть твою улыбку, — подумала Юн. — Хотя бы ещё раз. Пожалуйста. Она закрыла глаза и провалилась в темноту — не в сон, а в то состояние между сном и явью, когда мир становится зыбким, а мысли — вязкими, как смола. В этом состоянии она видела Чонгука. Он стоял на арене — среди стекла и стали, — и его лицо было бледным, израненным, но живым. Рядом с ним стоял другой человек — высокий, с длинными волосами и разными глазами, — и держал Чонгука за руку. Кто это? — подумала Юн. — Оппа, кто это? Ответа не было. Только темнота. Только дыхание. Только тихий, мерный стук сердца, который, казалось, повторял одно и то же: живи, живи, живи.