Генеральная уборка

      Субботнее утро ворвалось в окно раньше, чем Ира была готова его впустить.       Сначала свет — жёлтый, летний, наглый. Он пролез сквозь неплотно задёрнутые шторы, упал на подушку, на щёку, на закрытые веки. Потом звуки — за окном заливисто, на разные голоса, орали птицы, где-то за стеной завёлся было Фауст, но, поняв, что хозяйка даже не шевелится, передумал и затих.       Шумская перевернулась на другой бок, натянула одеяло до макушки. Полежала. Выдохнула. Снова вдохнула спёртый, тёплый воздух под тканью.       Не спится.       Она сбросила одеяло, полежала так с минуту. Взглянула на телефон. Полседьмого. Дурацкая привычка просыпаться рано.       — Твою мать.., — хрипло сказала в пустоту.       Фауст, услышав голос, тут же притопал из гостиной и запрыгнул на кровать. Принялся утрамбовывать лапами одеяло рядом с её бедром, давая понять, что он, в отличие от некоторых, спать не против.       Ира потрепала его за ухом, но мысли уже побежали.       Выходной. Целый день. Два дня. Ей дали выходные — настоящие, не “ты вроде не на дежурстве, но если что…”. Бобровский лично сказал: “Ирина, отключи телефон и не появляйся до понедельника”.       Она, конечно, не отключила. Но хотя бы пока не звонили.       Шумская встала, потянулась — хрустнуло в спине, в шее, в коленях. Не двадцать, однако, списывать себя рано. Просто сидячая работа, просто недосып, просто вечная гонка.       Она накинула халат, сунула ноги в тапки и побрела на кухню.       Там было тихо. Светло. Дом был тёплый, живой, даже когда внутри никого, кроме кота. Ира любила этот дом. Любила, но, кажется, давно в нём не жила. Просто ночевала.       Турка стояла на плите. Ира налила воду, насыпала кофе — на глаз, не изменяя привычкам. Щелчок конфорки, синий огонь. Пока закипает — можно найти корицу.       Открыла шкаф. И замерла.       Банки. Баночки. Скляночки. Пакетики. Всё вперемешку — паприка рядом с ванилью, гвоздика завалялась за баночкой с куркумой, чабрец вообще неизвестно как оказался в третьем ряду. Ира переставляла, доставала, открывала — душица, розмарин, кардамон, зира, чёрный перец горошком, молотый, душистый, барбарис, какой-то контейнер с надписью “смесь для плова”, хотя плов она не готовила никогда.       — Господи, — выдохнула она, стоя посреди кухни с банкой шафрана в одной руке и пачкой кунжута в другой. — Откуда?       Фауст сидел в дверях и наблюдал с лёгким презрением.       Ирина посмотрела на полки. Потом на турку, где кофе уже начинал подниматься шапкой. Потом — в окно, за которым было чистое, безоблачное, совершенно летнее небо.       Выходной… И она не знала, что с ним делать.       Кофе выпила без корицы, рассматривая захламлённый кухонный шкаф, на стопку непрочитанных журналов на подоконнике, на чью-то забытую кружку (Михаил приезжал аж месяц назад!), на пыль, которая тонким серым слоем лежала на полках, на технике, на рамках с фотографиями, которые она когда-то повесила, а потом перестала замечать.       Дом оброс вещами. Как и она сама.       Ира вздохнула.       — Ладно, — сказала она коту. — Приводим всё в порядок.       Фауст зевнул, показав розовый язык, и ушёл досыпать в кресло.       А Шумская пошла искать тряпки и ведро.       Пыли было много. Казалось, она оседала за ночь — тонкой, липкой, вездесущей. На подоконниках, на книгах, на пульте от телевизора, на гладкой поверхности кофейного столика, где Ира уже неделю оставляла следы от кружек. Следы высохли и не оттирались просто так. Пришлось приложить силу.       Ира собрала волосы в низкий хвост, натянула джинсовые шорты и старую майку с застиранным принтом — кажется, с прошлого лета, с какого-то фестиваля, куда её затащил брат, – и надела резиновые перчатки. Посмотрела на себя в зеркало в прихожей — и усмехнулась.       Бобровский бы не узнал. Подозреваемые — тем более. А Андрей… А Андрей надоел ей вчера со страшной силой – они опять спорили до хрипоты, несмотря на то, что преступник был пойман и делить вроде как было уже нечего. Выходные Шумской требовались в том числе и чтобы отдохнуть от доктора.       Окна она открыла настежь. Ветер качнул занавески, принёс запах нагретой земли, полыни, чего-то сладкого с соседского участка. Ира встала на подоконник — босиком, неловко, едва не поскользнулась — и потянулась к верхней раме.       Пыль полетела вниз. Она чихнула. Три раза подряд.       — Прекрасно, — сказала себе под нос.       Серьёзный следователь Шумская, мать её, стоит на подоконнике в драных шортах и чихает. День только начинался и обещал быть необычным…       Шторы снимались тяжело.       Ира встала на табуретку, дотянулась до карниза, расцепила первый крючок. Второй. Третий. Ткань поползла вниз, пахнущая пылью, солнцем и, кажется, прошлым летом. Фауст, учуяв движение, тут же запрыгнул на подоконник и принялся с подозрением обнюхивать освободившееся место.       — Не лезь, — сказала Ира, ловя падающий тюль.       Коту, конечно же, было плевать – он тут же устроился на сброшенной ткани.       Она скинула все шторы в кучу прямо на пол, взяла пульверизатор, тряпку и принялась за окна.       Эркер был её любимым местом. Три окна, свет со всех сторон, деревянный подоконник шириной почти в две ладони — можно было сидеть, прижавшись коленями к груди, и смотреть на улицу, как в детстве. Впрочем, Ира давно так не сидела.       Она водила тряпкой по стеклу широкими кругами. Пена собиралась у краёв, стекала вниз, пахла чем-то химическим и свежим. Ира смывала — и сквозь прозрачную, мокрую гладь пробивался свет.       Лимонный. Чистый. Он разливался по полу, по стенам, по её босым ногам, и Шумская на секунду замерла, глядя, как пылинки танцуют в этом потоке. Тысячи маленьких золотых искр, которые она раньше не замечала.       Дальше пошли окна в гостиной с телевизором. Одно широкое с узким подоконником. Там пришлось повозиться — протирать рамы, подоконник, собирать мёртвых мух и комаров, набившихся за зиму в щели. Ира морщилась, но делала. Руки уже горели от тряпки, спина ныла, но всё-таки это было приятное занятие — настоящее, живое, не кабинетное.       Весь текстиль полетел в стиральную машину.       Ирина стояла перед открытым люком и запихивала туда всё подряд: тюль, скатерти, чехлы от диванных подушек, даже полотенца и кристально чистые прихватки с кухни. Засыпала порошок на глаз, крутанула ручку и нажала “пуск”.       Машина загудела, заурчала, наполняясь водой. Ира прижалась лбом к прохладному боку и прикрыла глаза. Минуту спокойствия. Одну минуту.       Телефон завибрировал на столе.       Она не пошевелилась. Виброзвонок скользнул по дереву, затих. Потом снова.       – Меня нет, – пробормотала Шумская.       Бобровский велел не брать трубку. Ну, не в прямом смысле велел, но суть была такая: “Отключись, Ирина Анатольевна. Выходные — это выходные”. А она и так уже почти отключилась — в смысле, от жизни. У неё тут цирк с конями, а точнее — генеральная уборка в одиночку под аккомпанемент стиральной машины.       Телефон затих.       Следующим был шкаф. Большой, платяной, во всю стену в спальне. Ира открыла дверцы, выдохнула — и на неё рухнула жизнь.       Не вся, конечно. Но та её часть, которая называлась “Старший следователь СК”. Костюмы. Брючные, юбочные, строгие, чёрные, серые, синие, с блузами в тон и не в тон. Рубашки — белые, кремовые, одна с кружевным воротником, которую она надела ровно один раз на какое-то торжественное мероприятие и больше не вспоминала.       Ирина вытаскивала вешалку за вешалкой, кидала на кровать. Получилась гора. Чистая, выглаженная, огромная. Она гладила их по ночам? Или в химчистку сдавала? Ира вдруг поняла, что не помнит.       — Рабочая лошадь, — сказала она себе. — Серая, унылая.       И тут среди строгих пиджаков и блузок мелькнуло что-то цветное.       Шумская замерла.       Платье. Два. Три. Она вытащила их осторожно, будто боясь разбудить воспоминания. Шёлк, хлопок, тонкая замша. Одно — красное, классический силуэт. Куплено три года назад. Надето один раз. Второе — длинное, зелёное, под шелк. Не помнила, зачем покупала.       Третье — чёрное. Обтягивающее. Короткое.       Ира смотрела на него и не могла вспомнить, в какой момент жизни она решила, что ей нужно такое платье. На свидание? Смешно. Она не ходит на свидания.       Она встречается с мужчинами без одежды. Исключительно по таймингу. Удобно, быстро, без обязательств. Раз — и разошлись. Ей так было проще. Привычнее. Безопаснее.       Но чёрное платье манило своей неизвестностью.       Шумская стянула через голову майку, сбросила шорты. Нырнула в платье. И тут зазвонил домашний телефон.       — Чёрт, — прошипела она, пытаясь одновременно влезть в платье и дотянуться до трубки.       Платье застряло на голове. Ткань — тугая, плотная — не лезла, утяжка цеплялась за плечи, молния сзади впилась в лопатку. Ира дёрнула, чертыхнулась, дотянулась наконец до трубки и поднесла к уху, зажав между плечом и щекой, потому что руки были заняты — она всё ещё боролась с платьем.       — Алло, — выдохнула она. Прерывисто. Тяжело.       — Ир? — голос Андрея. Спокойный, чуть насмешливый. — Ты почему на мобильный не отвечаешь?       — Занята, — выдавила она, дёргая ткань вниз.       Платье поддалось. Она выдохнула — громко, с присвистом.       — Чем это ты так занята? — голос Высокова изменился. Стал ниже. Внимательнее.       — Ничем, — Ира наконец просунула руки. Начала возиться с молнией — та заела на середине спины. Она выгнулась, потянулась, снова чертыхнулась.       — Ир, — Андрей теперь говорил медленно, почти по слогам. — Ты где?       — Дома, — она пыхтела, дёргая молнию.       — Прости, ты не одна?..       Молния наконец поддалась. Ира выдохнула, оперлась рукой о стену и на секунду закрыла глаза.       В трубке молчали. Но она слышала его дыхание — ровное, напряжённое.       — Андрей, — сказала она. Голос теперь был хриплый, усталый. — Я занята. Правда.       Он помолчал.       — Я просто хотел извиниться за вчера…       — Забудь, — она провела ладонью по лицу, смахивая волосы. — Отдохни от меня. А я от тебя.       В трубке снова тишина. Такая, что Ира почти увидела его лицо — спокойное, непроницаемое, с этими глазами, которые всё видят.       — Хорошо, — сказал он наконец. Легко. Слишком легко.       — Вот и хорошо, — повторила она и положила трубку.       Платье сидело как влитое. Ира стояла посреди спальни, окружённая горами костюмов, и смотрела на себя в зеркало.       В зеркале отражалась женщина. Не следователь. Не Шумская. Просто женщина — с растрёпанными волосами, с раскрасневшимся лицом без макияжа. В чёрном обтягивающем платье. И почему-то с тряпкой в руке.       — В целом, неплохо, — она критически оглядела себя со всех сторон. — Но куда я в нём собиралась идти?       Память молчала.       Снимать платье было лень. И сил не было. И вообще — всё равно никогда не выйдет в нём за пределы дома. Так что не жалко, если испачкает. Вот такая костюмированная генеральная уборка!..       Она взяла себя в руки, оглядела гору одежды на кровати и решила: сортировка.       Летнее — направо. Зимнее — налево. Потом зимнее в коробки и на второй этаж, до холодов. План был. Почти гениальный.       Ира принялась разбирать.       — Зачем? — спросила она вслух, — я вообще это надевала?       Фауст, примостившийся на освободившихся полках шкафа, не ответил.       Потом дошла очередь до постельного белья.       Ира стянула пододеяльник — рывком, сбив ткань в ком. Простыню — двумя руками, скомкала и бросила на кровать поверх разобранных костюмов. Наволочки — туда же. Получилась гора: серое, белое, синее, хлопок, сатин, костюмы, блузки — всё вперемешку.       Стиральная машина всё ещё гудела на кухне, переваривая шторы и полотенца.       — Потом, — сказала Ира и вытерла лоб тыльной стороной ладони.       В платье было жарко. И тесно. И глупо.       Она вышла в коридор, достала из кладовки несколько картонных коробок, вернулась в спальню и начала складывать зимнее.       Свитера, тёплые брюки, скучающий лыжный костюм – в какой-то прошлой жизни Мишка потащил её на Розу Хутор... Она делала это машинально, почти не глядя, думая о чём-то своём. О вчерашнем споре. О том, почему она не может просто взять и сказать “да” или “нет”. О том, что Андрей, чёрт возьми, всё равно прав — в чём-то. Но она не уступит.       Вторая коробка заполнялась медленнее — туда пошли костюмы, которые сначала надо было упаковать в чехлы. Поставила коробки одну на другую у двери. Отнесёт на второй этаж. Потом.       Она выпрямилась, потянулась — хрустнуло в спине.       Шумская уже забыла о звонке. Забыла о телефоне. Забыла, что вообще есть кто-то за пределами этого дома, этой спальни, этой горы костюмов и скомканного белья. Она стояла посреди комнаты, в чёрном обтягивающем платье, босиком, с двумя картонными коробками у ног, и решала — нести их сейчас или сначала доделать всю уборку.       В голове шумело. От усталости, от жары, от этого дурацкого платья, которое она так и не сняла, потому что — ну зачем? Некому её здесь видеть. Никого нет. И не будет...       И тут — стук в дверь.       Громкий. Отчётливый. Три удара — в прихожей, прямо по дереву.       Ира вздрогнула. Фауст, дремавший в кресле, распахнул жёлтые глаза.       — Что за.., — прошептала она.       Стук повторился. Настойчивее.       Ирина закатила глаза, уже понимая, кого принесло к ней в гости, и пошла открывать.