Генеральная уборка

      Шумская распахнула дверь и взглянула исподлобья на незваного гостя.       На пороге стоял, конечно же, Высоков.       Светлая рубашка с закатанными рукавами, льняные брюки, лёгкая небритость. И выражение лица, которое она никогда не умела читать — то ли спокойствие, то ли любопытство, то ли что-то более опасное, прячущееся где-то в глубине.       Андрей смотрел на неё.       Сквозь солнечную пелену Ира заметила, как его взгляд скользнул вниз. И только тогда вспомнила, что на ней надето. Щёки вспыхнули — она физически почувствовала жар, разлившийся по лицу.       Глаза доктора задержались на вырезе, на талии, на бёдрах. Опустились ниже — на босые ступни на тёплом полу. Потом резко вернулись к лицу.       Он молчал. Слишком долго.       Ветер качнул ветку акации за его спиной, и по стене прихожей пробежала кружевная тень.       — Ты.., — начал Андрей и запнулся. Сглотнул. Удивлённо и растерянно поднял брови.       — Заходи, — сказала Ирина. Голос вышел хриплым. Она отступила в сторону, пропуская его.       Андрей переступил порог. Медленно. Неслышно закрыл за собой дверь, и внутри дома стало темнее, тише, будто он принёс с собой тень.       И тут Ира вспомнила про спальню, про беспорядок, про…       — Я звонил, — сказал он. Голос — ровный, но слишком ровный, будто он старался. — Ты не брала.       — Я была занята, — она скрестила руки на груди — и тут же пожалела: платье стало ещё теснее.       — Я заметил.       Он обвёл взглядом коридор, заглянул в гостиную, где из распахнутых окон лился лимонный свет, потом — не удержался — повернул голову к спальне.       Дверь была открыта.       Ира проследила за его взглядом. Скомканное бельё на кровати, подушки на полу, и всё это сверху присыпано пиджаками и блузами. Обычный хаос в процессе уборки.       Но Андрей смотрел туда долго. И слишком внимательно.       Она заметила, как напряглась его челюсть. Как руки, свисавшие вдоль тела, чуть сжались в кулаки. Он перевёл взгляд на неё — и Ира увидела в этих глазах что-то новое. Тёмное. Глухое.       О чём он подумал?.. Картинка в его голове складывалась быстро — она это знала. Он же психолог.       — Я не вовремя? — спросил он тихо. В голосе не было ни намёка на обычную насмешку.       Ира услышала. И поняла.       — Какая разница, — она усмехнулась, пряча глаза, — ты уже здесь.       — Но я могу уйти…       — А ты вообще зачем пришёл?       Она спросила — и вдруг поймала себя на том, что смотрит на него с хитринкой. Почти с вызовом. Ей стало весело от его растерянности, от своей силы, от того, что она держит его на крючке и даже не старается.       Андрей не ответил сразу.       Посмотрел на неё. Потом — снова на дверь спальни. Потом куда-то в сторону, на стену, где в пыльной рамке висела старая фотография.       — Не знаю, — сказал он наконец. — Хотел проверить, как ты.       — И? — она подалась вперёд. — Проверил?       — Проверил.       — Ну и как я?       Андрей поднял глаза.       — Ты в порядке, — сказал он. — Но спальня — нет.       Она фыркнула.       — Ты сам говорил, что спальня может многое сказать о человеке. Спальня — это я и есть. Значит, я тоже не в порядке?       Высоков не нашёлся. Стоял посреди гостиной, сунув руки в карманы, и выглядел так, будто сам не понимал, как здесь оказался. Солнце из окна падало ему на плечи, делая рубашку почти прозрачной по краям.       — Кофе будешь? — спросила Ира, сжалившись.       — Буду, — он выдохнул, ухватившись за предложение, как за спасательный круг.       — Тогда не строй из себя… детектива, — она развернулась и пошла вперёд, чувствуя его взгляд на своей спине. — И вообще, раз пришёл — поможешь коробки на второй этаж отнести.       — Какие коробки? — голос у него наконец обрёл почву.       — Увидишь.       Ира улыбнулась — себе, в пустоту. Ей вдруг стало легче. Будто с его приходом уборка перестала быть наказанием. Хотя признаваться в этом она не собиралась даже себе.       Она прошла на кухню, Андрей шёл следом как под гипнозом. Он не просто смотрел, он оценивал. Платье предательски облегало фигуру, и Ира вдруг отчётливо осознала, что сзади у неё — открытая спина. Ну, почти открытая. Лямки пересекались где-то на лопатках.       — Садись, — бросила она, не оборачиваясь.       Андрей не сел.       Остановился посреди кухни, огляделся. Взгляд зацепился за стол — там, среди тряпок и пульверизатора, красовалась вся коллекция приправ, которую Ира выгребла из шкафа и теперь не знала, куда деть.       — Это что? — спросил он.       — Приправы, — Шумская насыпала кофе в турку, залила воду.       — Вижу, — он подошёл ближе, взял в руки баночку с шафраном, повертел. — Ты готовишь?       — Нет.       — Тогда зачем?       — Не знаю, — она щёлкнула конфоркой. — Понятия не имею, как это появилось в моём доме.       Андрей хмыкнул. Поставил шафран на место, взял паприку, прочитал этикетку, отставил. Кунжут. Зира. Барбарис. Ира краем глаза следила за кофе, но чувствовала другое.       Его взгляд.       Он скользнул по её плечам. Задержался на обнажённой спине, опустился ниже — на талию, где платье облегало её так, что видно было каждое движение дыхания.       Шумская резко обернулась.       — Нашёл что-то интересное? — надеялась застать его врасплох.       Андрей не смутился. Поднял глаза, встретил её взгляд и медленно — очень медленно — улыбнулся.       — Смотря что искать, — сказал он. — Приправы — да. Есть пара занятных экземпляров.       — А что ещё? — Ира подалась вперёд, опираясь руками о столешницу. Ей вдруг стало интересно — до какой грани он дойдёт.       Андрей сделал шаг к ней. Остановился в полуметре. Между ними был только воздух — плотный, горячий, пахнущий кофе и чем-то ещё, отчего у неё сладко замирало в груди. Или просто платье сильно стягивало?..       — Например, — он кивнул на её платье, — у меня назрел вопрос: это новая форма следователя СК? Или ты решила совместить генеральную уборку с вечеринкой?       — А что, не нравится? — Ира выгнула бровь. — Мне казалось, неплохо смотрится…       Он помолчал. Посмотрел ей в глаза, потом — снова на платье. Открыто. Без стеснения. И сказал тихо, почти шёпотом, так, что мурашки побежали по её открытой спине:       — Ира, в этом платье нельзя мыть окна. И убираться. И варить кофе.       — Почему? — она не отступала.       — Потому что это отвлекает.       — Отвлекает? — она усмехнулась, чувствуя, как внутри разливается опасное веселье. — От чего, Андрей?       — От всего, — сказал он. — От самой уборки, например.       Ира не выдержала — звонко рассмеялась, откинув голову назад. Волосы окончательно выскользнули из хвоста и рассыпались по плечам. Солнце из окна упало на её лицо, и она на секунду зажмурилась — от света, от смеха, от того, как он на неё смотрит.       — Уборка — это серьёзный аргумент, — подытожила она.       — И не единственный, — Андрей тоже улыбнулся. Но в глазах осталось что-то загадочное. – Снимай…       Шумская замерла.       – Что?..       — Снимай, а то убежит, – Высоков перевёл взгляд на турку, где кофе уже начинал подниматься шапкой.       Ира на секунду впала в стопор, а затем метнулась к плите, сняла турку, разлила кофе по кружкам. Протянула ему одну.       — Слушай, — сказал Андрей, делая глоток. — А что за коробки? Ты говорила про второй этаж.       — Зимние вещи, — Ира кивнула в сторону коридора. — Надо отнести наверх, до холодов.       — Туда, куда ты никогда не заходишь?       Она удивлённо посмотрела на него.       — Откуда знаешь?       — Ты сама говорила. Давно. Сказала, что живёшь на первом, а второй — это склад.       — Память у тебя.., — проворчала Ира.       — Профессиональное, — он допил кофе, поставил кружку на стол — туда, где среди тряпок и банок было свободное место. — Показывай, где коробки. Отнесём.       — Прямо сейчас?       — А что тянуть? — он пожал плечами. — Я здесь, ты здесь. Кофе выпили. И потом, — он посмотрел на неё с лёгкой усмешкой, — мне интересно, что ты прячешь наверху.       Ира хотела возразить. Сказать, что сама справится. Что он вообще не должен был приезжать. Что этот день — её день, её уборка, её бардак.       Но вместо этого вздохнула.       — Ладно, — сказала она. — Пошли. Только осторожно, коробки тяжёлые.       Она вышла из кухни, не глядя на него. Услышала шаги за спиной.       Коридор встретил их полумраком. Ира шла вперёд, чувствуя, как Андрей дышит в спину — в целом не близко, но слишком близко для её спокойствия. На повороте она задела плечом косяк, чертыхнулась, поправила лямку.       — Коробки там, — она кивнула на спальню, — у двери. Бери одну, я вторую.       — Ты в этом платье собралась таскать коробки? — в голосе Андрея смешались усмешка и что-то ещё. Беспокойство? Ира не стала разбираться.       — А у тебя есть другие предложения? — огрызнулась она, подхватывая коробку. Колени тут же жалобно скрипнули — тяжёлая, зараза.       Андрей промолчал. Взял вторую, и они двинулись к лестнице.       Лестница была старой, скрипучей, с потёртыми ступенями. Ира редко поднималась по ней — настолько редко, что первые три ступеньки встретили её холодом и запахом пыли, затхлости, чужой жизни. Где-то внизу, за стеной, глухо урчала стиральная машина — этот звук поднимался за ними, как напоминание о первом этаже, о безопасности, о доме, который они покидали.       — Давно здесь не была? — спросил Андрей сзади. Голос звучал приглушённо — коробка мешала.       — Больше года, — нехотя ответила Ира. — Там нечего смотреть.       — И тем не менее ты хранишь там вещи.       — Я считаю, это отличное место для хранения, чтобы не захламлять первый этаж.       На площадке второго этажа Ира остановилась перевести дух. Коробка оттягивала руки, платье впивалось в подмышки, волосы лезли в глаза. Она заправила прядь за ухо — бесполезно, она тут же выпала снова.       — Открывай, — кивнула она на дверь. — Там задвижка.       Андрей поставил свою коробку, дотянулся до щеколды. Их плечи почти коснулись — на секунду, не дольше. Дверь нехотя, с протяжным скрипом поддалась, и из темноты пахнуло — пылью, старой бумагой, чем-то сладковатым и забытым, как прошлогодние цветы.       — Ну, — Ира переступила порог, — добро пожаловать на склад.       Свет из окна — единственного, с занавесками, которые когда-то были белыми, а теперь отливали желтизной — падал на пол широкими квадратами. Пыль танцевала в лучах — тысячи маленьких золотых искр, как в эркере внизу, только здесь они казались старше, тяжелее, неповоротливее. Комната была большой, но казалась тесной — из-за коробок, груд старых вещей, стула с отломанной спинкой, трюмо с треснувшим зеркалом, в котором отражался чужой, неузнаваемый мир.       Ира поставила свою коробку у стены, выпрямилась, отряхнула руки.       — Всё. Ставь здесь, я потом разберу.       Она уже развернулась к двери, когда Андрей сказал:       — А это что?       Он стоял у старого комода — Ира даже забыла, что он здесь есть. На комоде лежал ворох бумаг, пожелтевших, перевязанных ленточкой. А сверху – фотография в рамке. Ира подошла ближе, заглянула ему через плечо.       — О, — сказала она равнодушно. — Это я в школе.       На фото — девчонка лет четырнадцати, с рыжими косичками, в спортивной форме. Улыбается во весь рот — не так, как улыбается сейчас Ира. Открыто. Беззащитно.       — Ты была другой, — тихо сказал Андрей.       — Я была ребёнком, — пожала она плечами. — Глупым.       — Не глупым. Живым.       Ира фыркнула, но почему-то ещё раз посмотрела на фотографию.       Андрей перелистнул бумаги. Грамоты. Дипломы. За первую премию по лёгкой атлетике, за победу в областной олимпиаде по праву, ещё какие-то — Ира уже не помнила за что.       — Это ты всё выиграла? — он поднял на неё глаза.       — Ну не украла же, — она взяла из его рук пожелтевший лист. – “За успехи в освоении программы..,” — прочитала и усмехнулась. — Я была отличницей в школе. Уж не знаю, как мне это пригождается в жизни…       Шумская отложила грамоты, взяла следующую коробку — меньшего размера, картонную, с потёртыми краями.       — Это что? — спросил Андрей, но она уже знала. по тому, как замерло сердце где-то в груди — глухо, тяжело, как перед прыжком.       — Старые фотографии, — сказала Ира, открывая.       Крышка подалась с тихим вздохом — будто коробка хранила не только снимки, но и воздух тех лет. Там была вся её жизнь. Студенческая — в общаге, с однокурсниками, с бутылкой дешёвого вина и диким хохотом. Первое дело — фотография у ростовского СК, на которой Ира, молодая, почти зелёная, стоит с папкой в руках и улыбается. Улыбается, потому что не знает ещё, сколько бессонных ночей впереди.       Брат Миша. Мама. Отца не было нигде — Ира не помнила, чтобы он вообще когда-то попадал в объектив.       — А это..? — Андрей вытащил одну — Ира не успела перехватить.       На фото был мужчина. Красивый, темноволосый, с уверенной улыбкой. Обнимает Иру за талию — она прильнула к его груди, в том самом зелёном платье, которое висит сейчас в её шкафу.       Ира застыла.       — Да, это он, — Ира забрала снимок, посмотрела внимательно. — Я уже и забыла о существовании этой фотографии. Возможно, это единственное наше совместное фото.       Андрей тоже смотрел на фото и молчал. Просто стоял рядом — очень близко, почти касаясь плечом. Ира чувствовала его дыхание — ровное, спокойное, и от этого её собственное сбивалось ещё сильнее.       – Ты здесь такая.., – пробормотал он наконец. Кажется, все воспоминания об их ростовской поездке нахлынули на него разом.       – Какая? – Ира затаила дыхание.       – Не знаю, расслабленная, счастливая…       – Я была влюблённой дурой, – хмыкнула Шумская.       – А теперь стала железной, – вдруг подытожил Высоков.       – Не начинай! – она сунула фотографию вниз стопки и поставила коробку обратно на комод.       — Ира, — вновь ожил доктор, осматриваясь. — А почему ты не заходишь сюда? На самом деле.       Шумская подняла голову. В пыльном свете его глаза блестели тёмным любопытством — и чем-то ещё, более острым. Он не отступал. Он никогда не отступал, когда ему что-то было нужно понять.       — Потому что здесь я — не я, — тихо ответила она. — Здесь я — та девчонка с косичками, которая верила, что всё получится. Которая улыбалась просто так. Которая плакала по ночам, когда ей было тяжело.       — Ты и сейчас плачешь, — вставил Андрей.       – Неправда! – резко ответила Ира.       – Правда! Я видел..       Повисла тишина. Пыль кружилась в солнечных зайчиках. Где-то внизу, на первом этаже, протяжно загудела стиральная машина.       Они стояли друг напротив друга. Близко. Так близко, что Высоков заметил, как у Шумской недобро сверкнули глаза. Секундная вспышка – и она покорилась.       — Это было один раз, — с выдохом согласилась Ирина. – И больше никогда.       — Больше никода, — повторил Андрей. — Допустим.       Он опустился на корточки, открыл ещё одну коробку — Ира даже не знала, что в ней. Оттуда выглянула мягкая игрушка. Заяц. Серый, с оторванным ухом и выцветшими глазами-пуговицами.       Ира не смогла сдержать улыбки.       — Это мой детский. Мама сшила. Когда мне было… не помню. Лет пять.       Она взяла зайца в руки, провела пальцем по оторванному уху.       — Я его везде таскала с собой. Он был моей любимой игрушкой. Даже когда он изрядно потрепался, рука не поднялась выкинуть. Смешно, да?       — Не смешно, — тихо сказал Андрей. — Это память.       — О чём? — горько усмехнулась Ира. — О том, что я была маленькой и не знала, какая жизнь тяжёлая штука? О том, что я верила, что заяц меня слышит и исполняет мои желания?       — О том, что ты была маленькой и умела любить. Не проверять. Не контролировать. Не просчитывать.       Шумская подняла на него глаза.       — А ты, значит, умеешь? — спросила она почти с вызовом.       Доктор смотрел на неё. На её спутанные волосы, на выбившуюся прядь, на блестящие глаза, в которых — он видел — стояли слёзы.       — Нет, — честно сказал он. — Но учусь.       Воздух стал тяжёлым. Пыль застыла в своих танцах. Ира сжимала в руках зайца — смешного, лохматого, с оторванным ухом. Андрей стоял в полушаге. Не двигался. Не дышал.       — Слушай, — сказала она, чтобы разбить тишину. — Давай ещё коробки занесём. Ты ведь так беспокоился за моё платье…       — Хорошо, — он поднялся, не отводя от неё взгляда.       Но никто не двинулся к выходу.       Они стояли в пыльной комнате, среди старого хлама, и время текло сквозь пальцы, как песок.       А заяц с оторванным ухом смотрел на них выцветшими пуговицами и молчал.       Первой сдвинулась с места Ирина.