Генеральная уборка

      Они занесли ещё две коробки. Ира опустилась на старый стул с отломанной спинкой, вытерла лоб тыльной стороной ладони. Платье липло к телу — жара здесь, наверху, была другой, спёртой, как в закрытой банке.       — Всё, — сказала она. — Пять минут. Или десять. Или до завтра.       Андрей усмехнулся, поставил свою коробку у стены.       — Сиди. Можно я посмотрю, что тут ещё?       — Смотри, — махнула она рукой. — Там всё хлам.       Она откинула голову назад, закрыла глаза. Слышала, как он ходит по комнате — шаги скрипят по половицам, то приближаясь, то удаляясь. Шелест бумаги. Тихий звон стекла — наверное, взял в руки старый графин. Потом — пауза. Слишком длинная.       — Ир, — позвал он.       Она открыла глаза.       Андрей стоял у стеллажа в углу. В руках у него была старая, выцветшая папка на завязках.       — Что там? — она нехотя поднялась, подошла ближе.       — Рисунки, — он протянул папку ей. — Детские. Твои?       Ира взяла. Пальцы скользнули по выцветшему картону. Бант лопнул от времени, и содержимое высыпалось прямо на пол.       Яркие. Цветные. Солнечные. Картинки заплясали в солнечных лучах. Будто кто-то рассыпал конфетти.       “Мама”, “Моя семья”, “Наш дом”. Ирина подняла один — на нём была нарисована женщина с рыжими волосами, мужчина, мальчик и маленькая девочка. Всё в красных, жёлтых, зелёных тонах.       — Я рисовала в пять лет, — сказала она тихо. — Мама говорила, что у меня талант. Врала, конечно.       — Не врала, — Андрей взял другой рисунок, повертел в руках. — Посмотри, как цвета подобраны.       — Ты ещё в искусстве разбираешься? — усмехнулась Ира, но беззлобно.       — Я разбираюсь в людях, — он опустился на пол, прислонившись спиной к стене. — А это — ты. Живая. Яркая.       Она села рядом. Платье неприлично задралось, она одёрнула его, но это мало помогло. Андрей, кажется, не заметил — или сделал вид.       Они перебирали рисунки молча. Солнце переместилось — теперь оно светило прямо в окно, и пылинки в его лучах казались золотыми искрами, как утром, в эркере, когда Ирина мыла стёкла и не знала, что день повернётся так.       — А у меня были другие, — сказал вдруг Андрей.       Ира подняла голову.       — Какие?       Он помолчал, подбирая слова. Пальцы его гладили край рисунка — не того, что он держал, а своего, которого не было в этой комнате.       — Чёрно-белые. Схемы. Я рисовал человечков — палочки, кружочки. Стрелочками показывал, куда они идут. Или почему злятся.       — В каком возрасте? — осторожно спросила Ира.       — Лет с семи. Наверное. Родители беспокоились, но один их товарищ как-то сказал: просто ребёнок пытается разобраться в мире.       — И ты разобрался?       Андрей усмехнулся.       — Не уверен. До сих пор разбираюсь и рисую иногда. В блокноте. Когда сложный случай.       Ира представила. Андрей сидит в своём кабинете в университете — или у себя дома — и рисует стрелочки, человечков-палочек, схемы чьих-то страхов. Чёрной ручкой. На белой бумаге. Без цвета.       — Покажешь когда-нибудь? — спросила она.       — Зачем тебе? — он повернулся к ней. Близко. Очень близко.       — Хочу понять, как ты думаешь.       Андрей смотрел на неё долго. Так долго, что Ира почти пожалела о своём вопросе – внутри стало тесно и жарко, как перед грозой.       — Хорошо, — он пожал плечами. — Когда-нибудь.       Они сидели на пыльном полу, среди её цветных рисунков. Контраст — яркое, детское, смешное — и его чёрно-белая история, которую он только что впустил в эту комнату. Солнце переместилось ещё чуть-чуть — тени стали длиннее.       — Ты никогда не рассказывал о детстве, — заметила Ира.       — Ты не спрашивала.       — А сейчас спрашиваю.       Андрей перебирал её рисунки — аккуратно, почти благоговейно, как священные предметы.       — Родители – инженеры. Занятые люди. Проекты, разработки, конструкции... Меня они любили, конечно. Но… работа для них была интереснее. Я привык быть один. И привык наблюдать. Сначала за собой — чтобы понять, почему мне так одиноко. Потом — за другими.       Ира молчала. Смотрела на его спокойное лицо, на ровную линию рта. Он говорил об этом без обиды. Как о факте. И это было страшнее любых жалоб.       — А ты плакал? — спросила она. — В детстве?       Андрей помолчал. Потом сказал — так тихо, что она едва расслышала:       — Один раз. Когда понял, что мои рисунки никому не нужны и только пугают.       Пальцы его замерли на краю листа. Ира смотрела на эти пальцы — длинные, спокойные, умные.       — А сейчас? — Ира взяла его руку. Просто положила свою ладонь сверху.       — Сейчас? — он посмотрел на их руки, потом ей в глаза. — Сейчас я покажу их тебе.       Воздух между ними стал плотнее. Ира чувствовала его плечо, слышала его дыхание. Видела глаза – карие, затягивающие в омут, из которого не хотелось выныривать.       — Андрей, — сказала она. — Зачем ты пришёл?       Вопрос прозвучал не так, как внизу. Сейчас он был другим. Серьёзным. Почти испуганным.       Он не отвёл взгляда.       — Потому что.., — сказал он. — Потому что мне показалось, что ты не занята, а просто не хочешь меня видеть. Потому что я был не прав вчера, погорячился… и всю ночь об этом думал…       Высоков замолчал. Язык его лизнул пересохшие, поджатые губы — жест, который она видела впервые. Неуверенный. Мальчишеский.       — Ты был прав…       Шумская смотрела на него. На его губы, которые произнесли эти слова. На его руки — одна под её ладонью, другая — сжатая в кулак на колене. И на то, как медленно, очень медленно, его пальцы разжимались.       — И я хочу тебя видеть, — сказала она. И сама испугалась того, как это прозвучало. Правдиво. Открыто. Страшно.       Андрей замер. Потом медленно поднял руку и коснулся её щеки — кончиками пальцев, едва-едва, словно боялся, что она исчезнет, растает в пыльном воздухе, как эти солнечные зайчики.       — Ирка.., — прошептал он.       Она не отстранилась. Не отвела взгляда. Только смотрела — в его глаза, тёмные, глубокие, в которых отражалась только она сама. И пыль. И свет.       Его пальцы скользнули по её скуле, остановились на подбородке. Он чуть приподнял её лицо — совсем немного, едва заметно. Требуя? Или спрашивая?       Ира почувствовала его дыхание — на своих губах. Горьковатое, от кофе. Тёплое. Живое.       Всё внутри неё сжалось. А потом — расправилось. Как будто она всю жизнь ждала именно этого. Этого воздуха. Этого мгновения.       Она чуть подалась вперёд…       И в этот момент из угла комнаты, из картонной коробки, которую они занесли полчаса назад, донёсся подозрительный шорох. Ира застыла. Не отстранилась. Не убрала руку. Только замерла — вся, от макушки до пяток.       — Ты слышал? — прошептала она.       Андрей не успел ответить. Потому что шорох повторился — настойчивее, громче. А потом коробка дёрнулась.       — Мышь, — выдохнула Ира.       И — о ужас, Андрей потом будет вспоминать это и улыбаться — она не закричала. Она просто… вжалась в него. Вцепилась пальцами в его рубашку у плеча. Как в последнюю опору. Её дыхание — горячее, частое — билось где-то у его ключицы.       — Ира, — начал он, стараясь не рассмеяться — но в голосе уже дрожала смешинка, — мышь не опасна, она…       — Я знаю, что не опасна! — Шумская не отпускала его. — Я вообще не боюсь мышей! И вообще, откуда она здесь?!       Коробка дёрнулась снова. И оттуда, из вороха старого тряпья, высунулась рыжая морда с наглыми зелёными глазами.       Фауст.       Они оба выдохнули — одновременно, будто репетировали.       — Боже.., — сказала она осипшим голосом. — Это кот.       Фауст выбрался из коробки, отряхнулся, посмотрел на них с выражением: “Чего вы тут расселись?”. И принялся вылизывать лапу. Деловито. Основательно. Как будто ничего не случилось.       Андрей всё ещё держал Иру за талию, другая рука лежала на её пальцах, которые до сих пор сжимали его рубашку.       Ира медленно подняла на него глаза.       Они были так же близко. Дышали так же часто…       — Прости, — пробормотала Ира и опустила взгляд. Непонятно зачем.       — За что? — спросил Андрей.       Она не ответила. Отстранилась. Поднялась на ноги — платье задралось, она одёрнула его резким движением. Поправила лямку, которая сползла с плеча. Волосы упали на лицо — она их не убрала.       — Фауст, — позвала она. Голос — строгий, следовательский. — Ты как здесь оказался?       Кот не ответил. Кот был занят. Он перевернулся на спину и теперь вылизывал живот — совершенно неприличная поза для такой серьёзной минуты.       — Надо закрыть дверь, — сказала Ира. — А то он тут всё разнесёт.       И вышла из комнаты.       Андрей последовал за ней. И только на лестнице, когда шаги заскрипели на старых ступенях — каждый скрип отдавался в тишине, как удар метронома, — Ира вдруг остановилась.       — Андрей, я.., – голос дрогнул. Она сглотнула. – Спасибо, что пришёл.       Он ничего не ответил. Только улыбнулся — ей в спину, в её спутанные волосы, в лямки платья, перекрещивающиеся на лопатках.       Они спустились вниз. Фауст остался наверху — сидел на подоконнике, смотрел в окно, делал вид, что так и задумано. Рыжий хвост свешивался вниз, как маятник.       Ира прошла на кухню, устало оперлась о столешницу. Дерево под ладонями было тёплым — день ещё не отпускал дом. Посмотрела на разобранный шкаф с приправами, на турку, на две пустые кружки.       — Есть хочешь? — спросила она.       — Хочу, — Андрей стоял в дверях.       — Я умею готовить.., — начала Шумская.       – Я помню: “просто обычно некогда. И незачем”.       — А сегодня нашёлся повод.       Ира отвернулась к плите и усмехнулась — не ему, себе.       Содержимое ещё одного шкафа было перевёрнуто — там нашёлся искомый рис. Таким же чудесным образом из холодильника появилось мясо. Ну а за луком и морковью дело не заржавело. Пахло в кухне теперь не только пылью и кофе — запахло жареным луком, домом, чем-то давно забытым.       Плов получился пловом. Рис рассыпчатым, мясо мягким, приправ ровно столько, сколько нужно. Андрей молча следил за её руками — она чувствовала этот взгляд, но не оборачивалась.       Они ели в эркере – самое тёплое и солнечное место в доме сейчас расточало уют и располагало к посиделкам на подоконнике. Окна были открыты настежь, штор не было, и закатное солнце лилось в комнату свободно, без преград. Оно разливалось по рыжим волосам Ирины, делало их огненными. Пахло свежестью — вымытыми стёклами, чистым тюлем, который ещё сох прямо на гардине, и чуть заметно — нагретой за день землёй.       Платье Ира так и не сняла, только накинула сверху старый кардиган — вечерело.       Фауст спустился со второго этажа, когда всё было съедено. Посмотрел на пустую тарелку, на хозяйку, на Андрея. И ушёл обиженно досыпать в кресло.       — Спасибо, что помог с уборкой, — сказала Ира, отодвигая тарелку.       — Мне было интересно, — он повертел бокал в руках — вино поймало последний луч, и на стене зажглась маленькая красная звезда, — узнать что-то новое о тебе.       Шумская усмехнулась.       — Обо мне? Ты коробки таскал туда-сюда.       — И видел твои рисунки. Слушал про детство. Ещё раз убедился, что ты любишь готовить, хотя делаешь вид, что нет.       — Я не делаю вид. Просто.., – Ирина поджала губы.       Андрей промолчал. Только посмотрел на неё — так, что она отвела глаза. Ветер колыхнул край кардигана, принёс запах зелени и медовый аромат цветов – каких, она не знала, но пахло трепетно, нежно, тревожно, как перед чем-то хорошим.       — Но в следующий раз будем лучше делать уборку у тебя, — заявила вдруг Ира.       – Ой.., – поморщился Высоков и усмехнулся. – Боюсь, одним днём мы не обойдёмся!       — И хорошо! Ты покажешь мне свои рисунки… Чтобы было честно.       Андрей смотрел на её хитрую улыбку, за которой скрывалось что-то ещё. То, что так и осталось на втором этаже Ириного дома.       — Только если ты будешь в этом платье, – улыбнулся он в ответ.       И Шумская наконец поняла, для чего было куплено это платье, так ни разу и не одетое до этого момента, но так вовремя оказавшееся на ней сегодня.       Конечно, для этой самой генеральной уборки.