Ты обещал, Малфой.

Следующий день начался с той тягучей серости, которая бывает только в замках, переживших осаду. За окнами библиотеки моросил дождь — не ливень, не спасительный потоп, а мелкая, назойливая взвесь, которая просачивалась сквозь древние камни и оседала на подоконниках тонкой холодной плёнкой. Утром у старшекурсников значилось зельеварение. Но когда они собрались в подземелье — в том самом классе, где воздух до сих пор помнил шёпот Северуса Снейпа, — у двери их встретила записка, приколотая серебряной булавкой к дубовой раме: «Занятие отменено. Преподаватель не назначен. М.Макгонагалл, и.о. директора». Никто не расходился ещё минуту. Стояли молча, глядя на матовые стёкла колб, на пустой учительский стол, на чёрную доску, где меловая надпись — «Бездна счастья ожидает того, кто правильно сварит усыпляющее» — так и осталась с прошлого семестра. Словно Снейп мог вернуться в любую минуту, запахнуть мантию и ледяным голосом спросить, почему идиоты не приготовили корни мандрагоры. Но он не вернулся. И никто не пришёл. Гермиона не присоединилась к остальным, когда они потянулись в Большой зал на завтрак. Она свернула в боковой коридор на втором этаже, миновала статую Грегори Озорника, прикрывающую лицо мраморными руками — говорят, он так оплакивал павших друзей после первой войны, — и толкнула тяжёлую дверь библиотеки. Утро здесь всегда пахло по-особенному: пылью, кожей переплётов, воском и чем-то сладковато-горьким — старыми секретами, которые книги хранили вернее любых людей. Мадам Пинс сидела за своей конторкой, и в первый момент Гермионе показалось, что библиотекарь не спит. Глаза её были открыты, но глядели в одну точку — на что-то за плечом Гермионы, куда-то в пустоту между стеллажами. Когда Гермиона тихо поздоровалась, Ирма Пинс моргнула, но не ответила. Только кивнула — коротко, позволяюще, — и снова уставилась в никуда. Гермиона прошла в дальний угол, в секцию медицинской магии, которую раньше почти не посещала. Здесь пахло иначе — травяными настоями, стерильным серебром и чем-то больничным, напоминающим крыло Святого Мунго. Она провела пальцами по корешкам: «Стирание памяти: теория и практика», «Амнезия, вызванная магическим истощением», «Травмы сознания в боевых условиях». Книги были старыми, некоторые — в пыльных переплётах, которые не открывали годами. Она устроилась за дальним столом, под витражом с изображением целительницы Мириам, которая когда-то спасла Хогвартс от драконьей оспы. Разложила фолианты веером, открыла первый — на закладке, сделанной из выцветшей ленты. И начала читать. Быстро, жадно, как будто от скорости её глаз зависело что-то важное. В записях целителей говорилось о разных видах потери памяти. Чистое Обливиэйт — преднамеренное стирание, оставляющее рубцы на магическом следе. Психогенная амнезия — когда разум сам блокирует воспоминания, не в силах их пережить. И самая редкая — магическая травма, при которой волшебство, защищая хозяина, выжигает целые пласты реальности, как пожар выжигает лес, чтобы спасти семена. «В таких случаях, — писала автор — целительница Арабелла Блэквуд в начале прошлого века, — восстановление памяти может быть невозможно. Или — смертельно опасно». Гермиона перечитала абзац три раза. Потом отложила книгу и уставилась в витраж, где Мириам держала над больным светящийся кристалл. Вопрос, который мучил её с прошлой ночи, никуда не делся. Почему Драко? Почему именно он потерял память, а не кто-то другой, кто сражался до конца и смотрел в лицо смерти — как Невилл, как Лаванда, как сотни других, кто вышел из боя с пустыми глазами, но помнящими руками? Почему память забрала у него — у того, кто стоял по ту сторону, кто наводил палочку, чьё имя шипело в проклятиях, — а не у тех, кто потерял братьев и сестёр? Или — ещё тяжелее — не потому ли, что ему было что забывать? Она перелистнула страницу. Наткнулась на рисунок мозга с подсвеченными участками — там, где память живёт дольше всего. Там, куда не достают даже самые сильные чары. За соседним столом кто-то чихнул. Потом зашушукались. — ...говорят, он ничего не помнит, — донёсся до неё приглушённый женский голос. — Совсем. Даже как палочку держать. — А может, притворяется? — ответил другой, более низкий, с гриффиндорскими нотками. — Малфои всегда были хитрыми. — Макгонагалл не стала бы врать. — Макгонагалл жалеет его. Она всех жалеет после войны. Гермиона не подняла головы, но пальцы на переплёте замерли. Шёпот приблизился. Теперь она различала — это Парвати и ещё кто-то из её года. Они устроились в соседнем проходе, думая, что никого нет. — ...видел его лицо на трансфигурации? Он выглядел потерянным. Настоящим. Не таким, как раньше. — Это потому что он ничего не помнит. Всё остальное — та же наглая морда, та же походка. Мне от одного его вида плохо становится. — Тише, Пинс услышит. — А пусть. Она сама, говорят, ненавидит его. Гермиона медленно закрыла книгу. Крышка тяжело стукнула о стол, и шёпот оборвался. Она выпрямилась и пошла к выходу, проходя мимо конторки мадам Пинс. Взяла две книги — самую старую и самую толстую — хотела записать, но библиотекарь вдруг заговорила. — Грейнджер, — голос Ирмы Пинс был сухим, как пергамент, но в нём проступило что-то новое. То, чего Гермиона никогда не слышала в этом голосе за все семь лет. Усталость. И, кажется, гнев. Гермиона остановилась. — Мадам? Пинс сняла очки. Протёрла их уголком мантии — жест, который Гермиона видела сотни раз. Но сейчас он выглядел иначе. Как подготовка к чему-то, что не входило в должностную инструкцию. — Вы берёте книги о потере памяти, — сказала Пинс, не спрашивая. — Ради него? Гермиона не ответила. Молчание было красноречивее слов. Пинс посмотрела на неё долгим взглядом — тем самым, которым смотрят на человека, который собирается совершить ошибку, но останавливать его уже не пытаются. — Я видела много войн, Грейнджер, — тихо сказала она, и в этом шёпоте было что-то от шелеста страниц, которые перелистывает ветер. — Я помню, как хоронили учеников после первой. Как закрывали библиотеку на три дня, потому что по коридорам текла кровь, и никто не мог её отмыть. И я помню Малфоев. Она поднялась со стула. Теперь она возвышалась над Гермионой, сухая, прямая, похожая на памятник самой себе. — Люциус Малфой приходил в эту библиотеку, — её губы скривились. — Не читать. Требовать. Угрожать. Он хотел изъять книги о маглорождённых — «очистить» фонд, как он выражался. И его сын... — она сделала паузу, и в этой паузе уместилось всё презрение, которое можно испытывать к человеку, не повышая голоса. — Его сын был здесь, когда я хоронила книги. Реальные книги, Грейнджер. Которые погибают, когда их сжигают. Он смеялся. Он стоял у того самого окна, — Пинс указала на витраж с целительницей Мириам, — и смеялся, глядя, как я вытаскиваю из огня «Историю семейного права волшебников» тысяча семьсот шестидесятого года издания. Она замолчала. Положила очки на стол. И выдохнула — длинно, как человек, который несёт непосильный груз. — А теперь он вернулся, — сказала она, почти беззвучно. — Ничего не помнит. Не помнит, как стоял и смеялся. Не помнит, как требовал выдать ему список маглорождённых в пятом году. Не помнит — и поэтому не раскаивается. Я против его возвращения, Грейнджер. Я скажу это вам, потому что вы первая, кто спросил. И скажу кому угодно. Он не заслужил чистого листа. Гермиона сжала книги так, что костяшки побелели. — Но если он действительно ничего не помнит, мадам... — начала она, но Пинс перебила её жестом — резким, рубящим. — Если он ничего не помнит, — повторила библиотекарь, и в её голосе вдруг проступила старая, невыплаканная боль. — То для него эта война не закончилась. Она даже не началась. А для нас — она никогда не кончится. Или вы думаете, что можно просто забыть и жить дальше? Что это называется справедливостью? Она отвернулась к окну. Дождь барабанил по мутным стёклам, и блики текли по её сухим, морщинистым щекам, как слёзы, которых она никогда не показывала. — Забирайте свои книги, Грейнджер, — сказала она, уже не глядя на Гермиону. — Только не надейся найти в них ответ. Его нет в книгах. Его нет нигде. Гермиона медленно кивнула, хотя Пинс не могла этого видеть. Развернулась и вышла в коридор, оставив библиотекаря одну среди стеллажей, которые помнили больше, чем любой живой свидетель. В коридоре было пусто и сыро. Гермиона прислонилась спиной к холодной каменной стене и закрыла глаза. Книги тяжело давили на руки. А вопрос — тот самый, с которого всё началось — давил на грудь сильнее. Почему он забыл? Почему именно он? Она не знала ответа. Но знала, что будет искать его дальше — в пергаментах, в записях, в тишине между строк, где иногда прячется правда, которую никто не хочет видеть. *** Дождь к полудню не прекратился — он лишь сменил характер, превратившись из назойливой измороси в тяжёлую, равномерную стену. Капли барабанили по капюшонам, стекали за воротники, делали грязь под ногами липкой и скользкой. Но урок с Хагридом никто не отменял. Война войной, а уход за подросшими лунными телятами — самое важно в их жизни.  Хагрид ждал их на опушке, у края Запретного леса. Его огромная фигура маячила среди серых стволов, как одинокий утёс посреди бушующего моря. Когда ученики начали подтягиваться — промокшие, хмурые, кутающиеся в мантии — он попытался улыбнуться своей обычной широкой улыбкой. Но улыбка вышла кривой и быстро погасла. Потому что последним из-за поворота тропинки показался Драко Малфой. Хагрид замер. Его огромные руки, державшие поводок юного телёнка, задрожали. Лицо — и без того красное от холодного ветра — побледнело так, что веснушки проступили почти чёрными пятнами. Он моргнул. Потом ещё раз. Губы его зашевелились беззвучно, будто пытались сказать что-то очень важное, но голос отказывался повиноваться. Малфой стоял в заднем ряду — рядом с Тео и Блейзом, держась чуть позади, будто искал защиты. Его светлые волосы намокли и прилипли ко лбу, отчего он выглядел моложе, чем был на самом деле. Лет на четырнадцать. На того мальчика, который когда-то дразнил Хагрида на первом курсе за спиной профессора Дамблдора. Хагрид опустил взгляд. Не выдержал. Отвернулся к лесу, делая вид, что поправляет упряжь телёнка, и долго возился с застёжкой, которая и так держалась крепко. — Ну... — наконец выдавил он, не поворачивая лица. — Идёмте. Сегодня посмотрим на выхухолей. Они щас как раз... ну, выводят детёнышей. Только тихо. И палочки наготове. Вдруг кого похуже встретим. Он шагнул в лес первым, так и не взглянув в сторону Малфоя. Гермиона шла в середине группы — достаточно близко, чтобы видеть всех, и достаточно далеко, чтобы её не замечали. Капюшон натянут низко, но глаза поверх шарфа работали как у совы: цепко, внимательно, безжалостно фиксируя каждую деталь. Драко двигался скованно. Не так, как в прошлые годы — с той ленивой, пружинистой грацией хищника, который знает, что он в безопасности. Теперь каждый его шаг был осторожным, словно лес мог в любую секунду наброситься. Он смотрел под ноги, огибал корни, вздрагивал от каждого треска ветки. Один раз, когда где-то слева ухнула сова, он дёрнулся всем телом и схватил Блейза за рукав. — Твою мать, — выдохнул он еле слышно. — Что это было? — Сова, — спокойно ответил Блейз, не вырывая руки. — Просто сова, Драко. Малфой кивнул, отпустил рукав и пошёл дальше, но Гермиона заметила, как его пальцы сжимаются в кулак и разжимаются. Снова и снова. Нервный тик, о котором он сам, возможно, не догадывался. Она перевела взгляд на Рона. Тот шёл чуть впереди, ссутулившись, и его взъерошенный затылок был красноречивее всяких слов. Рон не оборачивался на Малфоя. Он делал вид, что его не существует. Но желваки на его челюсти ходили ходуном, а палочка в руке вращалась с опасной быстротой — верный признак того, что внутри всё кипит. Гарри, как всегда, замыкал шествие. Молчаливый, настороженный, с неизменным треснутым стеклом в очках. Он смотрел на лес, но Гермиона знала — краем глаза он наблюдает за тем же, что и она. Они углубились в чащу. Деревья сомкнулись над головами, и дождь почти перестал доставать до них — только редкие капли пробивались сквозь густые кроны и падали на лица холодными пощёчинами. Влажно пахло мхом, прелыми листьями и чем-то сладковато-животным — логовом невидимых зверей. Выхухоли, которых Хагрид обещал показать, пока не появлялись. Гермиона шла последней в цепочке, чуть отстав от группы. Её взгляд скользил по сторонам — не столько в поисках опасности, сколько по привычке замечать то, что другие пропускают. И она заметила. На толстом стволе старого дуба — в том месте, где кора была содрана молнией или чьими-то когтями — кто-то выцарапал рисунок. Не магией. Просто острым предметом, может быть, ножом или заклинанием, наложенным вручную. Сердце. Большое, неровное, с чуть скошенной левой стороной — как будто тот, кто его царапал, спешил или волновался. Внутри сердца, в самом центре, две буквы, выведенные с особым нажимом: «Г» и «Д». А ниже, ровным почерком, который Гермиона не могла узнать, но почему-то показался смутно знакомым: «Обещаю». Она замерла. Дождевая капля упала прямо на букву «Г», и старая рана на коре впитала влагу, потемнев. «ГД». Грейнджер — Драко? Гарри — Драко? Годрик — Драко? Гермиона закусила губу. Сердце билось где-то в горле. Она хотела подойти ближе, рассмотреть почерк, понять, сколько времени прошло с тех пор, как эти царапины появились, но— — Эй, ты, блять, смотри куда прёшься! Голос Рона взорвал тишину леса, как бомба. Гермиона резко обернулась. В десяти шагах от неё, на узкой тропе, столкнулись две фигуры. Точнее — Рон намеренно, с расчётом, расширил плечи в тот самый момент, когда Малфой обходил лужу. Их плечи соприкоснулись — и Рон не уступил. Наоборот, дёрнулся вперёд, задев Драко с такой силой, что тот пошатнулся и едва не упал в грязь. — Ты охренел, Уизли? — Драко выпрямился, и в его глазах — там, где секунду назад была только растерянность — вспыхнуло что-то живое, настоящее. Злость. Чистая, не замутнённая памятью ярость, которая не знала причин, но знала врага. — Дороги не видел, мудак? Рон развернулся к нему. Лицо красное — не от холода. Кулаки сжаты, пальцы побелели на фалангах. — А ты в зеркало видел себя, Малфой? — Рон повысил голос, и лес как будто притих, прислушиваясь. — Забыл, как по коридорам шастал с этой своей рожей? Забыл — ну и хули ты вообще тут забыл? — Отвали, — Драко сделал шаг вперёд. — Не твоё ебаное дело, где я и что забыл. — Не моё? — Рон рассмеялся — невесело, надрывно, так, что смех этот резал уши. — Да ты, блять, полшколы похерил, и мне теперь молчать? Макгонагалл приказала, а мне насрать. Ты тут не нужен, понял? Вали обратно в своё поместье и... — Рон! — голос Гарри прозвучал резко, приказным тоном. Но Рон не слышал. Он шагнул к Малфою, сокращая расстояние до опасного. Их разделяла всего вытянутая рука. — Ты слышишь меня, сука? — прошипел Рон, и слюна брызнула с губ. — Ты не имеешь права здесь стоять. Не имеешь права смотреть на нас. Ты, ёбаный пожиратель, который — — Я не пожиратель! — Драко сорвался на крик, и в этом крике было что-то от зверя, которого загнали в угол. — Я нихуя не помню, понял?! Мне башка разрывается от этой вашей хуйни, а я даже не знаю, за что вы меня ненавидите! Иди нахуй, Уизли. Иди нахуй со всей своей гриффиндорской семейкой! — Заткнитесь оба! — рявкнул Хагрид, нависая над ними, как гора. Его голос дрожал. — Ещё одно слово — и обоим отработки до Рождества! Но Рон не смотрел на Хагрида. Он вцепился взглядом в Малфоя, и казалось, ещё секунда — и он бросится. — Заруби себе на носу, Малфой, — сказал он уже тише, но опаснее. — Я тебя не простил. Я никогда тебя не прощу. И то, что ты нихуя не помнишь — твои проблемы. Но если ты хоть раз косо посмотришь на мою сестру, на Гермиону, на кого-то из моих друзей — я тебя лично прикончу. И Макгонагалл мне не указ. Уяснил, мразь? Драко стоял, тяжело дыша. Его лицо побелело, но не от страха — от бешенства, которое он не мог выплеснуть, потому что не знал правил этой игры. Он не знал, за что его ненавидят. Не знал, почему Уизли смотрит на него как на убийцу. Не знал — и от этого ненавидел ещё сильнее. — Пошёл ты, — выдохнул он. — Пошёл ты нахуй, Уизли. И развернувшись, ушёл в глубь леса — не туда, куда вела группа, а просто прочь. Блейз и Тео переглянулись и молча двинулись за ним, даже не взглянув на остальных. Пэнси сплюнула в сторону Рона и тоже исчезла между стволами. Гермиона стояла как вкопанная. Сердце в душе — то самое, с буквами и обещанием — вылетело из головы. Сейчас перед ней был только Малфой, который впервые за два дня показал не растерянность, а ярость. Живую, настоящую, не залитую Обливиэйтом. Она посмотрела на Рона. Тот всё ещё дрожал — от гнева, от стыда, от всего, что накопилось. Гарри положил руку ему на плечо и что-то тихо сказал. Гермиона не расслышала — но Рон кивнул, разжал кулаки и побрёл дальше по тропе, волоча ноги по грязи. А Гермиона обернулась туда, где остался дуб. Сквозь пелену дождя она видела, что сердце на коре — всё ещё там. И надпись «Обещаю» — кому и о чём? — тёмным пятном выделялась на мокрой древесине. Она обещала себе, что вернётся сюда одна, когда никто не будет смотреть. И узнает, что означают эти две буквы. Даже если для этого придётся перерыть всю библиотеку — и не только библиотеку. После урока Хагрида Рона и Гарри вызвали к директору. Они шли по коридору молча — Рон всё ещё сжимал кулаки, Гарри держался чуть позади, готовый в любой момент схватить друга за плечо, если тот сорвётся снова. Но Рон не сорвался. Он вошёл в кабинет Макгонагалл с тяжёлым, упрямым лицом человека, который знает, что будет ругань, и принимает её как данность. Макгонагалл стояла у окна, спиной к ним. В кабинете пахло сушёной лавандой — кто-то поставил букет на подоконник, пытаясь заглушить память о тех днях, когда здесь, на этом самом ковре, лежали раненые. — Садитесь, — сказала она, не оборачиваясь. Они сели. Кресла скрипнули. — Вы знаете, зачем я вас позвала, — это был не вопрос. Она повернулась, и в её глазах горел тот самый огонь, который когда-то заставлял трепетать целые факультеты. — Пять минут. Мне потребовалось всего пять минут, чтобы мне доложили о вашем... представлении. В Запретном лесу. При свидетелях. При Хагриде, которому сейчас и без того хватает кошмаров на ночь. Рон открыл рот, но она подняла руку. — Молчать. Я не закончила. Она подошла к столу, опёрлась на него костяшками пальцев. — Я понимаю вашу боль, Уизли. Я понимаю ваш гнев. Я потеряла не меньше вашего. Но я — директор этой школы, и моя обязанность — защищать каждого ученика. Даже того, который десять минут назад послал вас в присутствии преподавателя. Рон дёрнулся. — Профессор, но он — — Он ничего не помнит! — Макгонагалл повысила голос, и в кабинете задребезжали стёкла. — Для него вы — агрессивный рыжий парень, который напал на него без причины. И только чудом он не выхватил палочку. А если бы вы выхватили первым? Что тогда, Уизли? Что бы вы сделали с человеком, который даже не знает, за что его убивают? Она замолчала, переводя дыхание. Гарри сидел, не поднимая глаз. Рон смотрел в пол. — Это было ваше первое предупреждение, — сказала Макгонагалл уже тише, но жёстче. — И последнее. Ещё одна драка, ещё одна словесная перепалка в его присутствии — и я отстраню вас от занятий. На месяц. На два. На столько, сколько потребуется, чтобы вы поняли, что Хогвартс — это не поле боя. И что если вы не можете контролировать себя, вы не лучше тех, кто развязал эту войну. Рон поднял голову. В его глазах блеснуло что-то — может быть, слёзы, может быть, всё та же глухая злость. — Я понял, профессор, — выдавил он. — Я надеюсь, — ответила Макгонагалл и отвернулась к окну. — Ступайте. Оба. Они вышли. Гарри закрыл за собой дверь и услышал, как внутри что-то с грохотом упало на пол — может быть, книга, может быть, что-то тяжелее. К обеду новость разнеслась по всей школе. Гриффиндорский стол гудел, как потревоженный улей. Кто-то подходил к Рону и хлопал его по плечу, кто-то жал руку, кто-то просто молча кивал, выражая молчаливую поддержку. Симус, прихрамывая, принёс ему добавочную порцию пудинга. — Молодец, — сказал он, плюхаясь на скамью. — Давно надо было этому ублюдку морду начистить. Жаль, что я не видел. — А мне кажется, зря, — тихо сказала Джинни, глядя в тарелку. — Он правда ничего не помнит, Рон. Ты напал на пустое место. — Какая разница, помнит или нет? — вмешалась Парвати с другого конца стола. — Он всё тот же Малфой. У него та же кровь, та же фамилия. То же лицо, которое ухмылялось, когда его тётя пытала маглорождённых. Я бы на месте Рона врезала бы ему. — Но в этом-то и дело, — возразил Невилл, и его голос прозвучал тяжело, как камень. — Лицо то же, а человек — другой. Мы не знаем, каким он стал без памяти. И, может быть, нам стоит... — Не стоит, — перебил Рон, вонзая вилку в картошку. — Он заслужил всё, что получил. И если МакГонагалл хочет меня наказывать — ради бога. Я не пожалел ни о едином слове. Гарри молчал. Он сидел, подперев подбородок рукой, и смотрел в пространство, где-то между солонкой и пустым бокалом. — А где Гермиона? — вдруг спросил он. Джинни оглянулась. — В туалет пошла. Ещё до того, как вы пришли. Что-то долго её нет. — Я схожу, — Гарри встал. — Может, ей плохо. Но не успел он сделать и двух шагов, как из коридора донёсся звук — звонкий, хлёсткий, как пощёчина. А следом — смех. Не громкий, не злой. Скорее удивлённый, почти детский. И в этом смехе было что-то, от чего Гарри побежал. Гермиона спешила к Большому залу, когда на повороте у статуи одноглазой ведьмы столкнулась с ним. Она не заметила, как он вышел из бокового прохода — может быть, прятался там, может быть, просто шёл навстречу. Но удар плечом был таким сильным, что она потеряла равновесие, взмахнула руками и с глухим стуком рухнула на каменный пол. Книги, которые она держала — те самые, из библиотеки, о потере памяти — разлетелись в стороны, раскрывшись на середине страниц. — Осторожнее, Грейнджер, — голос Драко Малфоя звучал сверху, и в нём не было ни капли раскаяния. Только насмешка. Лёгкая, почти игривая. — Нечего под ногами путаться. Или у гриффиндорцев глаза на задницу сдвинулись за месяц моего отсутствия? Он наклонился — не чтобы помочь, а чтобы заглянуть ей в лицо. Светлые волосы упали на лоб, серые глаза блестели. Он улыбался — той самой кривоватой, высокомерной улыбкой, которую Гермиона ненавидела с первого курса. Только теперь в ней не было настоящей злобы. Было что-то другое. Игривость. Развлечение. — Слышал, ты учишься на одни «превосходно», — продолжал он, не двигаясь с места. — А падать на ровном месте — это какая оценка? «Выше ожидаемого» или «ниже плинтуса»? Он рассмеялся. Звонко, искренне — как мальчишка, который не знает, что смеётся над человеком, который вытаскивал его из горящего «Запретного леса»? Или нет — не вытаскивал. Не того Драко, которого знала Гермиона. Она вдруг с ужасом поняла, что для него она сейчас — просто Гермиона Грейнджер, отличница-грязнокровка, которую можно дразнить. Ничего больше. Она попыталась подняться, но он не сделал шага назад, и ей пришлось опираться на стену, чтобы не задеть его плечом. Книги валялись на полу. Гермиона потянулась за одной — он наступил на страницы носком ботинка. — О, смотрите-ка, — протянул он, глядя на обложку. — «Амнезия: причины и последствия». Это для кого, Грейнджер? Для себя? — он усмехнулся, и в этой усмешке не было жестокости. Только мальчишеское, глупое желание позлить. — Думаешь, если заработаешь амнезию, это перестанешь быть зубрилой? Не поможет. — Отойди, Малфой, — тихо сказала Гермиона, чувствуя, как к щекам приливает кровь. Не от страха. От унижения. — Ты испортишь книгу. — Ой, какая беда, — он цокнул языком, но ногу убрал. Сделал шаг назад, скрестил руки на груди, смотрел сверху вниз. — Иди уже, Грейнджер. Пока никто не видит, что ты валяешься в ногах у слизеринца. А то репутация треснет. Он снова рассмеялся — и в этот момент за спиной Гермионы распахнулась дверь в Большой зал. Рон вышел первым. Увидел книги на полу. Увидел Малфоя, усмехающегося сверху. Увидел Гермиону, которая пыталась собрать листы, и её руки дрожали. Глаза у него стали белыми. Всё, что говорила Макгонагалл десять минут назад, вылетело из головы в ту же секунду, как лёгкий смешок Драко ударил по ушам. — Малфой, — голос Рона был тихим. Слишком тихим. Опасным. Драко повернулся к нему, всё ещё улыбаясь. — О, Уизли, — он развёл руками, притворно-радушно. — Только тебя здесь не хватало для полного счастья. Семейный подряд? Грейнджер уже упала к моим ногам. Теперь ты будешь? Рон не ответил. Он просто шагнул вперёд — и ударил. Кулак врезался в скулу Малфоя с мокрым, хрустящим звуком. Драко отшатнулся, прижал руку к лицу, и когда убрал её — на пальцах была кровь. Его глаза распахнулись. Не от боли — от шока. Он не ожидал. Он не знал, что слова могут стоить так дорого. — Ты... — начал он, но Рон ударил снова — в живот. Драко согнулся пополам, выдохнув что-то нечленораздельное. — Рон, прекрати! — закричала Гермиона, пытаясь встать между ними, но её оттолкнули. Не Малфой — Гарри, который выбежал из зала следом и теперь пытался оттащить друга за плечи. — Не надо, Рон. Не надо! — Отъебись! — Рон рванулся, скидывая руки Гарри. — Ты видел, что он сделал? Ты видел?! — Он её не трогал! — Гарри вцепился мёртвой хваткой. — Он просто слова говорил! — А похуй! — Рон дышал тяжело, как загнанный зверь. — Он смеялся над ней! Он, тварь, смеялся! Драко поднимался медленно, держась за стену. Из рассечённой брови текла кровь, заливая глаз. Он смотрел на Рона так, будто видел его впервые — не как врага, а как какую-то необъяснимую природную катастрофу. — Ты больной, — сказал он, вытирая лицо рукавом. Голос дрожал. — Ты просто ебанутый, Уизли. — Заткнись! — Рон рванулся снова, и на этот раз Гарри не удержал его. Они покатились по полу — рыжий и светловолосый, сцепившись, как псы. Кулаки летели в лицо, в корпус, куда попало. Раздался треск — кто-то наступил на книгу Гермионы, переплёт хрустнул. — Помогите! — закричала Гермиона, оглядываясь на замершую толпу в дверях Большого зала. — Кто-нибудь, позовите профессора! Но никто не двигался. Гриффиндорцы смотрели с восторгом. Слизеринцы — с ужасом. Пэнси Паркинсон стояла бледная, прижимая руки ко рту. Тео Нотт шагнул вперёд, чтобы разнять, но Блейз схватил его за руку. — Не надо, — тихо сказал Забини. — Ты только хуже сделаешь. Рон заехал Малфою в ухо. Тот взвыл, но не отступил — вцепился в мантию Рона, пытаясь сбросить его с себя. Губы его шевелились, но слов было не разобрать — только сбивчивое, злое дыхание. — Рон! — это уже Гарри удалось подхватить друга под мышки и оторвать от Драко. Рон дрыгался, всё ещё пытаясь дотянуться ногой до распластанного на полу Малфоя. — Пусти! Пусти, Гарри! Ты видел, что он сделал? Он смеялся над ней! Он её толкнул! — Он её случайно задел, Рон! — Гарри почти кричал, удерживая друга. — И она уже взрослая, чтобы ответить! — Пошёл ты нахуй со своим «взрослая»! — Рон вырвался наконец, тяжело дыша, глядя на Гарри с ненавистью, которую тот не заслужил. — Ты всегда его защищаешь! Всегда, блять! На втором курсе защищал, на шестом защищал — и сейчас защищаешь! Может, тебе нравится, когда он грязнокровкой обзывает твою лучшую подругу? Может, тебе вообще насрать?! Гарри замер. Отпустил руки. И в его глазах появилось что-то такое, от чего Рон сразу пожалел о сказанном. — Не надо, — тихо сказал Гарри. — Не надо, Рон. Малфой тем временем поднялся. Кровь капала на мантию, на пол, на разорванные страницы гермиониных книг. Он смотрел на Рона — и в его взгляде была не злость. Было недоумение. И страх. Настоящий, животный страх человека, который не понимает, почему его так ненавидят, но уже знает, что спасения нет. — С ума сошли, — прошептал он, отступая к стене. — Вы все с ума сошли. И в этот момент коридор заполнился тяжелыми шагами. Макгонагалл шла к ним — быстрым, гневным шагом, мантия развевалась за ней, как чёрный флаг над полем битвы. — Что здесь происходит?! — рявкнула она, и магия ударила по стенам, заставив замолчать даже тех, кто дышал. Толпа расступилась. В центре круга стояли двое — Рон с разбитыми костяшками и Драко с окровавленным лицом. Между ними — растерзанные книги, слезы Гермионы и тяжелое молчание Гарри, который смотрел в пол, потому что не мог смотреть на друга. — Ко мне в кабинет, — сказала Макгонагалл, и голос её звучал так, как будто мир рухнул второй раз за год. — Оба. Живо. Рон не оглянулся. Пошёл первым, тяжело переставляя ноги, как человек, которому уже всё равно. Драко двинулся следом, прижимая к разбитой брови платок, который сунула ему в руки дрожащая Пэнси. Он не смотрел по сторонам. Только в пол. А Гермиона осталась стоять среди обломков. Одна. Она смотрела на книги — те, которые брала, чтобы понять его. И на кровь на полу. И на то, как уходит Малфой, не обернувшись. Сердце на дубе, с буквами «Г» и «Д», внезапно вспыхнуло в памяти ярким, болезненным пятном. «ГД». Обещаю. Кому? Что? И почему этот день — день, когда Малфой улыбался её падению — не вязался с человеком, который мог выцарапать сердце на дереве в Запретном лесу? Гермиона опустилась на колени, собирая листы и корешки. Пальцы наткнулись на сломанную веточку — не книжную, настоящую, с мелкими зелёными листочками, засохшими, но всё ещё пахнущими лесом. Она зажала веточку в кулаке и пообещала себе: она всё выяснит. Даже если для этого придётся разбить ещё одну жизнь. Даже если свою. *** Два дня школа жила в напряжённой, звенящей тишине. Словно кто-то натянул струну между башнями и боялся, что она лопнет от любого лишнего движения. Рона отстранили от занятий на два месяца. Решение объявили в Большом зале за завтраком, когда все ученики сидели с ложками на полпути ко рту. Макгонагалл стояла за кафедрой, держа пергамент с приказом, и её голос звучал так, будто каждое слово вытаскивали клещами. — Мистер Уизли, — сказала она, глядя прямо на него, и Рон не опустил глаз, хотя вся его шея и уши пошли багровыми пятнами. — За грубое нарушение дисциплины, нападение на ученика и неподчинение ранее вынесенному предупреждению вы отстраняетесь от посещения всех занятий сроком на два месяца. Вам запрещено появляться в классах, библиотеке и Большом зале во время учебных часов. Ваше питание будет доставляться в гостиную. По истечении срока отстранения вы вернётесь под строгим надзором всех преподавателей. Каждое ваше действие, каждое слово будет фиксироваться. Любое нарушение повлечёт за собой немедленное исключение. Она сделала паузу. Гриффиндорский стол замер. — Вы можете идти, мистер Уизли. Рон поднялся. Не оглядываясь на друзей, не глядя по сторонам, он вышел из зала тяжёлой, неуклюжей походкой, и дверь за ним закрылась с глухим, окончательным стуком. Джинни уткнулась лицом в ладони. Гарри смотрел в тарелку и не поднимал головы, пока завтрак не кончился. Драко Малфой отправился в больничное крыло сразу после драки. Мадам Помфри, увидев его лицо — разбитую бровь, распухшую скулу, рассечённую губу, — охнула и тут же принялась колдовать. Но хуже всего было то, что не видно глазу. Три удара пришлись в голову — в висок, в затылок, когда он упал, и ещё один, скользящий, по темени. — С памятью пока всё в порядке, — сказала Помфри Макгонагалл, когда та зашла проведать пациента. Голос её дрожал от сдерживаемого гнева. — Но я не могу гарантировать, что это не повлияет на восстановление. Любая травма головы сейчас — катастрофа. Мы не знаем, какие процессы там идут. Одно новое сотрясение — и он может потерять даже то, что осталось. Макгонагалл долго стояла у кровати, глядя на бледное лицо Малфоя, на белые бинты, на припухшие веки. Потом вышла, не сказав ни слова. Драко спал. И во сне его пальцы сжимали край простыни с такой силой, будто он держался за единственное, что не могло упасть. ***  Гермиона не спала вторую ночь подряд. Она дождалась, когда гостиная опустеет — когда Гарри ушёл в спальню, когда Джинни, бросив на неё долгий, понимающий взгляд, пожелала спокойной ночи и скрылась за дверью девчачьей комнаты. Тогда Гермиона накинула мантию, сунула в карман тетрадь и карандаш — простое грифельное перо, не магическое, чтобы не оставлять следов — и выскользнула в коридор. Портрет Полной Дамы сонно моргнул, но не спросил ни о чём. Только вздохнул. Луна в ту ночь была тонкой, как вырезанный ножом серп, и её света едва хватало, чтобы различать тени под деревьями. Запретный лес встречал Гермиону влажным дыханием, запахом прелых листьев и той особенной тишиной, которая бывает только в местах, где магия старше камней. Она не включила палочку — боялась, что свет привлечёт внимание или, хуже того, разрушит то, что она искала. Но лес помнил тропы. И она помнила дорогу. Дуб стоял на том же месте, чуть в стороне от протоптанной тропы, и его кора в лунном свете казалась серебряной. Дождь давно кончился, но влага ещё держалась в глубоких царапинах, и сердце на стволе блестело, как свежая рана. Гермиона опустилась на колени прямо в сырую листву. Достала тетрадь — чистую, новую, купленную в Хогсмиде перед войной и так и не исписанную — и открыла на первом развороте. Потом поднесла карандаш к бумаге. «ГД». Она рисовала долго. Не потому, что рисунок был сложным — нет, это было простое, почти детское изображение. Кривое сердце, чуть скошенное влево, с толстыми стенками, словно тот, кто его выцарапывал, нажимал на инструмент то слишком сильно, то слишком слабо. Две буквы внутри. И слово «Обещаю» — внизу, под сердцем, чуть сдвинутое в правый угол. Гермиона водила карандашом по бумаге, стараясь передать не только форму, но и глубину царапин, и угол наклона, и то, как по-особенному загибалась верхняя петля буквы «Д». В ней было что-то от школьного почерка — прописного, старательного, но с налётом небрежности. Кто-то учился писать красиво, но в тот момент спешил. Или волновался. Закончив, она долго смотрела на рисунок. Потом перевела взгляд на дерево — и обратно. Взяла тетрадь и поднесла ближе к стволу, сверяя каждую линию. Похоже. Очень похоже. Но нужно было больше. Нужно было сравнить с чем-то, что Драко написал своими руками. Желательно — до потери памяти. Потому что после — после он мог писать иначе, если его руки помнили меньше, чем голова. Гермиона захлопнула тетрадь. Спрятала её под мантию, прижала к груди, там, где билось её собственное сердце. Она знала, где достать образцы почерка Драко Малфоя. В подземельях Слизерина, в его старой комнате, в конфискатах, которые хранились у Филча, — где угодно, если как следует поискать. Она найдёт. Она всегда находила. Лес молчал. Только ветер шевелил кроны, и где-то далеко завыло что-то — то ли волк, то ли ветер, то ли сама земля стонала от тяжести того, что на ней происходило. Гермиона коснулась пальцами коры — холодной, мокрой, живой. — Я узнаю, — прошептала она дереву. — Обещаю. И ушла, не оглядываясь. А на стволе, под светом умирающей луны, всё так же темнело сердце с двумя буквами. И слово, которое кто-то когда-то выцарапал, вкладывая в него весь смысл, которого теперь никто не мог вспомнить. «Обещаю».