Ты обещал, Малфой.

После отстранения Рона прошло два дня. Гриффиндорская башня опустела без его громкого смеха и вечных споров за завтраком. Джинни сказала, что родители решили временно забрать его домой — поговорить о поведении. Миссис Уизли, по слухам, была в ярости, а мистер Уизли просто молчал и сжимал трубку так, что она треснула. — Может, это и к лучшему, — тихо сказал Гарри, когда они спускались к подземельям. — Дома он хотя бы не влезет в новую драку. Гермиона кивнула, но ничего не ответила. Она думала о другом. О тетради, которая лежала под подушкой. О сердце с буквами «ГД». О том, что сегодня наконец сможет раздобыть образец почерка Драко Малфоя. Но сначала было зельеварение. Класс встретил их всё той же гнетущей тишиной. Колбы на стеллажах блестели под магическим светом, доска была чистой — ни следа от надписи Снейпа, которую никто не стёр. В воздухе пахло сушёной полынью и чем-то чужим, незнакомым. — Слышали? — шепнул Симус, пристраивая котёл на парту. — Временный учитель. Пока не найдут кого-то на постоянку. — Кто? — спросил Дин, оглядываясь. — Понятия не имею. Говорят, из министерства. Дверь в кабинет с тихим скрипом отворилась. И в класс вошёл мужчина. Он был невысоким — чуть выше Гермионы, но держался с такой уверенностью, что рост казался неважным. Тёмные, с проседью волосы зачёсаны назад, открывая высокий лоб и глубоко посаженные серые глаза. На нём была простая чёрная мантия без знаков отличия, под ней — тёмно-зелёный жилет и старомодная рубашка с кружевными манжетами. В левой руке он держал старый, потрёпанный портфель, в правой — дымящуюся чашку чая, которую поставил на край учительского стола, даже не взглянув. — Доброе утро, — сказал он спокойным, чуть хрипловатым голосом. — Меня зовут Алдер Корвин. На ближайшее время я буду вести у вас зельеварение. Он окинул взглядом класс — не оценивающим, как это делал Снейп, а скорее изучающим. Будто запоминал каждое лицо, каждый вздох. — Прошу не аплодировать, — добавил он с лёгкой усмешкой, и несколько человек нервно хихикнули. Гермиона не смеялась. Она смотрела на него, и в груди разрасталось странное, липкое чувство, похожее на дежавю. Она видела это лицо раньше. Эти морщины у глаз. Этот шрам, рассекающий левую бровь — тонкий, белый, почти незаметный. Эти руки с длинными пальцами, которые сейчас раскладывали на столе пергаменты. Где? Когда? Она попыталась вспомнить, но память выдавала только пустоту. — Мисс... — Корвин посмотрел прямо на неё, и в его серых глазах мелькнуло что-то, чего она не смогла прочитать. — Грейнджер, если не ошибаюсь? Она вздрогнула. — Да, профессор. — Слышал о вас много хорошего, — он кивнул, и в его голосе не было лести — только спокойная констатация факта. — Посмотрим, соответствуете ли вы репутации. Он отвернулся, начал писать на доске рецепт усыпляющего зелья. Его почерк был быстрым, размашистым, с резкими наклонами — совсем не таким, как аккуратные каллиграфические буквы Снейпа. Гермиона смотрела на эти буквы, и где-то на периферии сознания пульсировала одна мысль: «Я знаю его. Но откуда?» Она перевела взгляд на его спину. На то, как мантия облегает плечи — чуть сутулые, как у человека, который привык много сидеть за столом. На то, как он время от времени касается левого предплечья — нервным, почти незаметным движением, словно проверяет, на месте ли что-то. Гермиона закусила губу. Достала пергамент, перо, но вместо того, чтобы записывать рецепт, нарисовала на полях маленькое сердечко. Потом стёрла. Потом написала снова. Она не знала тогда, что это движение — рисовать сердца, когда мысли путаются — станет её новой, пугающей привычкой. И что профессор Корвин, который сейчас спокойно объяснял разницу между корнем мандрагоры и корнем асфодели, знал о ней то, чего не знала она сама. Алдер Корвин. Откуда же она его помнила? Вопрос висел в воздухе, как заклинание, которому не дали завершиться. После долгой лекции последовала практика. Она  началась не с привычного для всех приказа «приступайте», а с тишины. Алдер Корвин обошёл свой стол, опёрся на него сбоку — небрежно, по-домашнему — и скрестил руки на груди. — Теорию мы обсудили, — сказал он, глядя поверх голов. — Теперь покажите, на что способны. Я буду вызывать по одному. Остальные наблюдают и делают пометки. Возможно, кому-то это спасёт жизнь. Он назвал первую фамилию. Потом вторую. Третью. Ученики подходили к его столу, получали задание — сварить простое противоядие, усилить бодроперцовое зелье, исправить ошибки в почти готовом Оборотном. Корвин не критиковал громко, не язвил, как Снейп. Он просто смотрел. Иногда кивал. Иногда — редко — просил повторить движение. Гермиона ждала своей очереди, перебирая в голове все известные зелья, все ингредиенты, все способы варки. Ей было не страшно — она знала, что справится. Но внутри всё равно сидел тот странный, липкий холодок, который появился с первой минуты лекции. Она слишком хорошо запоминала лица. И если ей казалось, что она знает Корвина — значит, она действительно знала его. Вопрос был только в том, откуда. — Мисс Грейнджер, — позвал он, когда подошла её очередь. Она поднялась, прошла к учительскому столу. Под взглядами всего класса — кто-то с надеждой, кто-то с предвкушением. Отличница, любимица профессоров. Что даст ей этот странный тип? Корвин не спешил. Он смотрел на неё долго — слишком долго, чуть прищурившись, будто видел не её, а кого-то другого. Тень, наложенную поверх. — Необычное задание, — сказал он наконец. — Вы не проходили его в программе. Я хочу посмотреть, на что способна ваша интуиция. Он протянул ей лист пергамента. Гермиона взяла. Прочитала. Название зелья было ей незнакомым — «Луна-трава в обратной перспективе» или что-то вроде того. Она не поняла ни слова. Состав ингредиентов выглядел абсурдно — корень мандрагоры в паре с серебряной росой, собранной после полуночи, высушенные крылья пьявки и две капли слёз, пролитых в час, когда никто не видит. Она подняла глаза на Корвина. Тот смотрел на неё с лёгкой усмешкой, но в глубине его глаз — там, куда не доставал свет — было что-то напряжённое. Испытующее. — Это... — начала она. — Я не знаю это зелье. — Я знаю, — ответил он. — Делайте. Она замерла на секунду. Потом перевела взгляд на ингредиенты, разложенные на столе — все, какие были. Сотни банок, пучков, свёртков. И тут её руки двинулись сами. Она не думала. Не вспоминала рецепт. Не просчитывала пропорции. Её пальцы потянулись к банке с серебряной пыльцой — не той, что была подписана, а той, что стояла в углу, почти задвинутая за другие. Высыпали ровно три щепотки. Потом — корень асфодели. Не резать, а растереть в пыль, но не до конца, оставить мелкими крупинками. — Интересно, — тихо сказал Корвин, но она его почти не слышала. Руки двигались в каком-то трансе. Она взяла нож — не тот, которым режут обычно, а длинный, изогнутый, похожий на скальпель. Нарезала корень мандрагоры не кубиками, а тончайшими лепестками, почти прозрачными. Сложила их веером на доске — так, как никогда не делала раньше, но сейчас это казалось единственно правильным. — Быстрее, — сказал Корвин, и в его голосе проскользнуло что-то, похожее на волнение. — Через три минуты зелье потеряет потенциал. Она ускорилась. Кипящий котёл — когда она успела его поставить? — ждал на огне. Она бросила лепестки мандрагоры, потом серебряную пыльцу, потом — замерла. Слёзы. В рецепте были слёзы. Она подняла голову, посмотрела на Корвина. Тот молчал, не подсказывал. Просто смотрел — и в его взгляде было что-то такое, от чего у неё защипало в глазах. Гермиона закрыла глаза. Представила что-то очень грустное. Фреда, улыбающегося за столом. Тонкс, держащую на руках ребёнка. Снейпа, стоящего спиной к ней в этом самом классе. Слеза скатилась по щеке. Она поймала её пальцем — аккуратно, быстро — и капнула в котёл. Зелье вспыхнуло серебряным светом. Потом остыло до прозрачного, как вода, с едва заметным перламутровым отливом. Класс выдохнул. Кто-то присвистнул. Невилл, сидевший в первом ряду, смотрел на неё с открытым ртом. Гермиона опустила руки. Только сейчас она заметила, что её ладони дрожат. Не от страха — от напряжения, от того странного, чужого знания, которое жило в её пальцах, но не в голове. — Превосходно, — сказал Корвин тихо. Так тихо, что слышала только она. — Абсолютно превосходно, мисс Грейнджер. Он взял колбу с зельем, поднёс к свету. Повертел в пальцах — и на секунду Гермионе показалось, что он сейчас заплачет. Но нет. Он просто поставил колбу на стол и отошёл. — Следующий, — объявил он, уже не глядя на неё. — Мистер Томас. Гермиона вернулась на своё место. Села. Уставилась на свои руки — чистые, спокойные, словно ничего не произошло. Но она помнила. Каждое движение. Каждую щепотку. Каждый вдох Корвина над её плечом. Она сварила зелье, которого не знала. Никогда не знала. И сварила его правильно. Это было невозможно. Она подняла глаза на Корвина. Тот объяснял что-то Дину, но краем глаза — она была уверена — следил за ней. И в этом взгляде было не профессиональное любопытство. Было что-то личное. И очень, очень старое. Гермиона сжала под столом кулаки и пообещала себе: сегодня же она выяснит всё о профессоре Алдере Корвине. Даже если для этого придётся перерыть все архивы Хогвартса. Потому что её руки знали то, чего не знала она. И это было страшно. *** После урока Гермиона не помнила, как вышла из подземелий. Ноги несли её сами — быстрым, почти бесшумным шагом, — пока тяжёлые дубовые двери библиотеки не распахнулись перед ней с глухим стуком. Мадам Пинс подняла голову от конторки, но Гермиона даже не взглянула в её сторону. Она свернула в боковой проход, туда, где заканчивались стеллажи для учеников и начиналась запретная зона архивов — та самая, куда обычным студентам вход был заказан. Гермиона знала, что Пинс смотрит ей вслед, знала, что в любой момент может раздаться окрик, но ей было всё равно. Пальцы сами нащупали в кармане старостин значок — единственный ключ к тому, что ей сейчас было нужно. — Мисс Грейнджер! — голос Пинс догнал её уже у входа в архив. — Туда нельзя без специального разрешения! — У меня есть разрешение, — бросила Гермиона через плечо, даже не оборачиваясь. — Директор Макгонагалл подписала его вчера. Это было не совсем враньё. Вчера она действительно получила доступ к архивам — для «исследовательской работы по истории магии». Макгонагалл подписала бумагу, даже не вчитавшись. Война оставила всем слишком много работы, и Гермиона это знала. И пользовалась. Пинс замолчала. Только скрипнула стулом — то ли сдаваясь, то ли от возмущения. Архив встречал запахом вековой пыли, кожи и сушёного пергамента. Свет сюда почти не проникал — только редкие магические светильники под потолком разгоняли тьму, выхватывая из неё бесконечные ряды папок, коробок, перевязанных лентами свитков. Гермиона замерла на пороге, переводя дыхание. Алдер Корвин. Имя крутилось в голове, как заевшая пластинка. Она где-то его слышала. Или видела. Или... что-то связанное с ним было, что-то важное, что-то, что заставляло её руки двигаться во время зельеварения так, будто они помнили то, чего не помнила она. Она прошла к секции «П», откуда ни с того ни с сего дёрнула папку «Персонал. Временные назначения. 1998». Потом «О» — «Орден Феникса. Состав». Потом «В» — «Вторая магическая война. Участники». Стопка росла. Гермиона уселась прямо на пол, прислонившись спиной к стеллажу, и начала листать. Первая папка — ничего. Вторая — имя мелькнуло в списке наград после битвы. Третья — фото. Чёрно-белое, чуть размытое, как все снимки военного времени. Алдер Корвин. Стоит в Большом зале, среди руин, с палочкой в поднятой руке. Мантия разорвана, лицо в копоти, но глаза — те же самые, серые, внимательные, которые сегодня смотрели на неё с усмешкой. Она перевернула фото. На обороте — список имён. «Алдер Корвин. Участие: Битва за Хогвартс. Сторона: Орден Феникса». Гермиона выдохнула. Значит, свой. Не Пожиратель, не двойной агент. Просто... один из них. Но почему она не помнила его? Она полезла дальше. Следующая папка — «Орден Феникса. Полный список. 1995–1998». Толстый, потрёпанный том, испещрённый пометками. Гермиона пролистала страницы, нашла нужную букву. «Корвин Алдер. Присоединился к Ордену: 1997, декабрь. Причина: личное приглашение Альбуса Дамблдора. Роль: связной, разведка. Участвовал в операциях: эвакуация маглорождённых из Лондона (1998, январь), оборона моста Батл-Бридж (1998, февраль), Битва за Хогвартс (1998, май)». Гермиона перечитала список три раза. Она была на эвакуации в Лондоне. Она стояла на мосту Батл-Бридж в тот день, когда под ним взорвались заклинания. Она должна была видеть этого человека. Должна была знать его в лицо, слышать его голос, возможно, даже сражаться с ним плечом к плечу. Но его лицо — то самое, которое сегодня смотрело на неё с переднего края учительского стола — не вызывало ничего, кроме смутного, липкого чувства дежавю. Она закрыла папку. Открыла снова. Взяла другую — список личного состава Ордена на 1998 год, с краткими биографиями. Нашла Корвина. «До войны работал в Министерстве, отдел магического транспорта. После падения министерства присоединился к подполью. Специализация: маскировочные чары, эвакуация. Был ранен при обороне моста, но вернулся в строй через три недели». Ранен. Оборона моста. Гермиона закусила губу. Она помнила тот день. Взрывы, крики, копоть, застилающая небо. Она помнила, как отдавала приказы. Как Невилл прикрывал отход. Как... Она не помнила его. Она не помнила человека, который был ранен в той же операции, в которой она участвовала. Который стоял с ней в одной шеренге. Который — если верить бумагам — был представлен ей лично Макгонагалл за две недели до битвы. Почему? Гермиона захлопнула папку и уставилась в стену. Светильник мигнул, и тени на секунду сгустились, сделав архив похожим на утробу огромного зверя. Она вдруг подумала о том, что за последние дни у неё было слишком много «почему». Почему Малфой потерял память. Почему её руки знают зелья, которых она никогда не изучала. Почему она не помнит человека, который сражался рядом. И почему на дубе в Запретном лесу выцарапано сердце с буквами «ГД»? Гермиона медленно поднялась с пола. Папки сложила в стопку — ровно, аккуратно, как будто это могло навести порядок в голове. Потом взяла одну — ту, где было фото Корвина, — и спрятала в сумку. Мадам Пинс, когда Гермиона выходила, даже не подняла головы. Только пальцы её, лежащие на столе, чуть дрожали — то ли от холода, то ли от чего-то другого. — Мисс Грейнджер, — вдруг сказала она, когда Гермиона уже взялась за дверную ручку. — Будьте осторожны. Не все ответы стоит искать. Гермиона обернулась. Пинс смотрела на неё долгим, тяжёлым взглядом — тем самым, которым смотрят на человека, идущего по краю пропасти. — Что вы имеете в виду, мадам? — Ничего, — ответила библиотекарь и отвернулась к окну. — Ничего, мисс Грейнджер. Просто старая женщина, которая видела слишком много умных детей, сломавших себе жизнь о правду. Она замолчала. И Гермиона поняла, что больше ничего не добьётся. Она вышла в коридор. Прижалась спиной к холодной стене и закрыла глаза. Алдер Корвин. Участник Ордена. Союзник. Человек, которого она должна была помнить. Но память молчала. И это молчание было громче любого крика. Гермиона вернулась в гостиную Гриффиндора, когда часы пробили десять. Джинни уже ушла в спальню, Гарри сидел у камина с книгой, но, увидев её бледное лицо и оттопыренную сумку, только кивнул и не задал ни одного вопроса. Он знал: когда Гермиона в таком состоянии, лучше не лезть. Она поднялась в спальню девочек, заперлась на щеколду, задернула полог кровати и разложила документы на одеяле. Свет палочки дрожал, отбрасывая на пергаменты длинные, тяжёлые тени. Гермиона начала читать сначала. Медленно. Вдумчиво. В сотый раз. Список членов Ордена Феникса на декабрь 1997 года. Её палец скользил по строчкам, выискивая знакомые имена. Дамблдор — убит. Снейп — убит. Макгонагалл — жива. Люпин — убит. Тонкс — убита. Она остановилась на одном имени. Отто Вандервуд. Никогда не слышала. Потом дальше. Себастьян Кроули. Тоже незнакомое. И ещё. Матиас Торн. Пустота. Полная, звенящая пустота в голове, когда читаешь имя, которое должно что-то значить, а оно — ничего. Ни лица, ни голоса, ни обрывка воспоминания. Гермиона выпрямилась. Сердце забилось чаще. Три имени. Три мужчины. Все — участники Ордена. Все — согласно документам — присутствовали на совещаниях, на которых была и она. Все — участвовали в операциях, которые она координировала. Которые навсегда остались лежать в сырой земле.  Она не помнила ни одного. Не то чтобы смутно — вообще. Как будто этих людей никогда не существовало. Как будто кто-то взял ластик и стёр их из её памяти, оставив только сухие строчки в министерских архивах. Гермиона перелистнула страницу. Следующий документ — «Распределение обязанностей. Орден Феникса. 1998». Она нашла своё имя. И пальцы, держащие пергамент, побелели. «Грейнджер, Гермиона Джин. 1996–1997: управление отрядом эвакуации, координация подпольных сетей, связь с маглорождёнными семьями. 1998, январь–апрель: управление отрядом разведки, разработка маршрутов, шифрование сообщений. 1998, май — Битва за Хогвартс: главный целитель по зельям, старший медик, ответственность за производство и распределение целебных и боевых зелий на поле боя». Главный целитель. Старший медик. Гермиона опустила руки на колени. Пергамент выпал, закружился в воздухе и упал на пол — но она его уже не видела. Она не помнила. Она не помнила, как управляла отрядами. Как координировала эвакуацию. Как шифровала сообщения для Ордена. Как стояла на поле боя и раздавала зелья раненым, пока вокруг падали стены и кричали люди. Главный целитель. Она была главным целителем. Её руки сегодня сварили зелье, которого она не знала. Её руки двигались сами, уверенно, быстро — как у человека, который делал это тысячи раз. И она поняла. Это были не чужие руки. Это были её собственные руки, которые помнили то, что голова предпочла забыть. Руки, которые накладывали швы на разорванные вены. Которые смешивали кровоостанавливающие зелья под шквальным огнём. Которые держали умирающих за руки, пока те делали последний вдох. Она была там. Она всё это делала. Но не помнила. Гермиона закрыла лицо ладонями. Дышать стало трудно — воздух в спальне вдруг кончился, осталась только пыль и запах старого пергамента. Три имени. Отто, Себастьян, Матиас. Люди, которых она не помнит. И Алдер Корвин — четвёртый, которого она тоже не помнит, но чьё лицо заставило её руки вспомнить зельеварение. Почему? Почему она забыла их всех? И — что ещё страшнее — что ещё она забыла? Она подняла пергамент с пола. Провела пальцем по строчке: «главный целитель по зельям». Затем перевела взгляд на другую часть документа, ту, что была помечена грифом «Дополнительная информация». И там, мелким, почти нечитаемым почерком, было приписано: «В ходе финальной битвы мисс Грейнджер была ранена. Характер ранения — неизвестен. По свидетельствам очевидцев, была найдена без сознания в восточном крыле замка. При эвакуации не приходила в себя в течение тринадцати часов. По прибытии в лазарет обнаружилась частичная потеря памяти. Список утраченных воспоминаний не составлялся. К лечению привлекались целители Св. Мунго, включая специалистов по ментальным травмам. Прогноз — вариабельный». Гермиона перечитала этот абзац пять раз. Шесть. Семь. Она была ранена. Потеряла сознание. И потеряла память. Но почему никто ей не сказал? Почему Гарри молчал? Почему Макгонагалл смотрела на неё с этой странной, тяжёлой жалостью в глазах, но ни разу не обмолвилась? Она отложила пергамент. Лёгкая на подушку. Уставилась в полог кровати, где кто-то — когда-то — вышил золотых львов. «Список утраченных воспоминаний не составлялся». Значит, она не знает, чего именно не помнит. Она даже не знает размеров своей собственной дыры. А завтра — урок с Корвиным. С человеком, которого она забыла. Который, возможно, знает её. Который, возможно, помнит то, что она потеряла. Гермиона свернулась калачиком, прижав документы к груди. Спать она не стала. Она лежала с открытыми глазами и слушала, как за окном шумит ветер, и думала о трёх мужчинах с незнакомыми именами, которых она должна была знать. И о Малфое, который потерял всё — и даже не знал, что потерял. А она потеряла меньше. Но не знала — сколько именно. И это незнание было хуже любой памяти. *** Утро было серым и зябким. В подземельях Хогвартса свет пробивался с трудом — только редкие факелы на стенах разгоняли тьму, да масляные лампы под потолком мерцали неровным, больным огнём. Гермиона спустилась по лестнице раньше, чем проснулась половина замка. Она не завтракала. Не заходила в гостиную. Даже не поздоровалась с Гарри, когда тот сонно выполз из спальни. Она просто шла. Быстро, почти бегом, сжимая в кармане сложенные в несколько раз пергаменты из архива. Те самые, где было написано про её ранение. Про потерю памяти. Про трёх мужчин, которых она не помнила. И про профессора Алдера Корвина — человека, который сражался рядом с ней, но исчез из её головы, словно его никогда не существовало. Дверь в кабинет зельеварения оказалась приоткрытой. Тёплый свет пробивался из щели, и Гермиона услышала, как внутри кто-то тихо напевает — старую мелодию, без слов, что-то вроде колыбельной. Она толкнула дверь и вошла. Алдер Корвин стоял у своего стола, раскладывая ингредиенты по баночкам. Без мантии, в одном тёмно-зелёном жилете и рубашке с закатанными рукавами. Его пальцы — длинные, с аккуратными ногтями — двигались неторопливо, почти медитативно. Он не обернулся на скрип двери, но напевание оборвалось. — Мисс Грейнджер, — сказал он, не поворачиваясь. — Вы раненько. Завтрак только начался. Она не ответила. Просто стояла на пороге, сжимая в кармане пергаменты, и смотрела на его спину. На чуть сутулые плечи. На то, как свет от лампы падает на его седеющие виски. — Профессор, — голос её прозвучал глухо, даже для неё самой. — У меня к вам вопрос. Корвин наконец обернулся. Увидел её лицо — бледное, с чёрными кругами под глазами, с плотно сжатыми губами. Его брови чуть приподнялись. Потом он отставил банку с сушёной крапивой, вытер руки о тряпицу и опёрся на стол. — Слушаю. Гермиона сделала шаг вперёд. Потом ещё один. Остановилась в трёх футах от него, чувствуя, как колотится сердце где-то в горле. — Откуда вы меня знаете? — спросила она. Прямо. Без обиняков. — Не из репутации. Не из наград. Вы знаете меня. Вы смотрели на меня вчера так, будто видели не в первый раз. И вы дали мне зелье, которого нет в программе, но мои руки... — она запнулась, сглотнула ком в горле. — Мои руки его помнили. Значит, я его варила раньше. С вами. Или для вас. Я права? Корвин замер. На несколько долгих секунд в кабинете воцарилась тишина, которую нарушало только потрескивание огня под котлами где-то в углу. Он смотрел на неё — и в его взгляде не было удивления. Было что-то другое. Тёплое и очень печальное одновременно. — Ты всегда была прямой, — тихо сказал он. — Прямой и бесстрашной. Даже когда боялась до смерти. Он не назвал её «мисс Грейнджер». Он сказал «ты». Гермиона вздрогнула. Корвин отвернулся к окну — или туда, где в подземельях должно было быть окно, но была только стена с поблёскивающей от сырости плиткой. Он провёл рукой по лицу, будто собираясь с мыслями. — Я не могу рассказать тебе всё, — сказал он наконец. Голос его звучал тихо, с хрипотцой — как у человека, который говорит правду, но знает, что она может ранить. — Не сейчас. По многим причинам. Некоторые из них — не мои тайны. Некоторые — твои собственные, которые ты должна открыть сама, когда будешь готова. Он повернулся к ней. Подошёл ближе — на шаг, не больше. Достал из кармана жилета маленький пузырёк с мутной серебристой жидкостью. Похоже на воспоминание, но не совсем. Гермиона узнала зелье — она варила его когда-то? — но название выскользнуло из головы, как рыба из рук. — Но я могу помочь, — сказал Корвин. — Я помогу тебе вспомнить. Не всё сразу. Частями. Как ты выдержишь. Мы работали вместе, Гермиона. Долго. В самые тяжёлые месяцы войны. Ты была... — он запнулся, подбирая слово. — Ты была не просто бойцом. Ты была моим командиром. И я до сих пор помню каждую твою команду. Каждый приказ. Каждое зелье, которое ты варила для меня и для других, чтобы мы вернулись домой живыми. Его голос дрогнул. Совсем чуть-чуть. Гермиона почувствовала, как к глазам подступают слёзы. Она закусила губу до крови, чтобы не разреветься. — Почему я не помню? — спросила она, и голос её сломался на последнем слоге. — Почему я забыла вас? И других? Отто, Себастьяна, Матиаса? Я читала их имена в архивах, но они — пустота. Просто пустота в голове. Как будто их никогда не было. Корвин побледнел. Опустил глаза. — Не сейчас, — сказал он тихо. — Прошу тебя, не сейчас. Дай мне время. И дай время себе. Некоторые воспоминания не возвращаются по щелчку пальцев. Им нужно расти. Как растениям. Как зельям. Как... — он замолчал, не договорив. Он протянул ей пузырёк. — Это калмирующая настойка, — сказал он. — Ты варила её сама для меня в январе девяносто восьмого, когда меня ранили на эвакуации. Я хранил её, как память. Не всю — я не смог удержать всё зелье, но этот пузырёк... — он улыбнулся, и в его улыбке была такая боль, что Гермионе стало физически тяжело смотреть. — Это единственное, что у меня осталось от тех дней. Она взяла пузырёк. Стекло было тёплым, как будто его только что держали в руках. — Сегодня после занятий, — сказал Корвин, отступая к столу и снова становясь профессором, а не тем человеком, который только что разговаривал с ней как со старой знакомой. — Приходите сюда. Мы начнём. Я покажу вам кое-что. Не всё — но начало. Если вы готовы. Гермиона сжала пузырёк в кулаке. Кивнула. — Я готова, — сказала она, и эти слова прозвучали тяжелее любой клятвы. Она вышла из кабинета, оставив Корвина одного. В коридоре, прислонившись к холодной каменной стене, она перевела дыхание. Пузырёк всё ещё грел ладонь. «Я был вашим командиром», — сказал он? Нет. «Ты была моим командиром». Она командовала им. Она отдавала приказы. Она варила зелья для него и для других. Кого ещё она забыла? И что ещё она потеряла? Гермиона спрятала пузырёк в карман, рядом с пергаментами. И пошла на завтрак — нет, не есть. Сказать Гарри, что с ней всё в порядке. Или не всё.