Ты обещал, Малфой.

Утро началось с тяжёлой головы и сухости во рту. Гермиона почти не спала — всё ворочалась, перебирала в памяти обрывки сна, обрывки воспоминания Корвина, обрывки собственной жизни, которые никак не хотели складываться в целую картину. Но она заставила себя встать, умыться ледяной водой из умывальника и спуститься в подземелья. Зельеварение. Опять. Она заняла своё привычное место — ближе к учительскому столу, чтобы видеть каждое движение Корвина, чтобы не пропустить ни слова. Но сегодня её мучил другой вопрос. Она поймала себя на мысли, что зелья теперь стоят в расписании почти каждый день. Это было странно. Раньше — при Снейпе — их было два, ну три раза в неделю. А сейчас... — Часто, да? — раздался голос Корвина, будто прочитав её мысли. Он стоял у доски, обводя класс долгим, внимательным взглядом. — Я вижу вопросы в ваших глазах. Почему зельеварение так часто? Ответ прост. Он сделал паузу. В классе стало тихо — даже слизеринцы перестали шептаться. — Потому что на многие предметы до сих пор не нашли преподавателей. Защита от тёмных искусств, травология, история магии — всё это ведут временные замены, которые могут прийти в любой день, а могут и не прийти. Зелья — это то, что я могу дать вам стабильно. И то, что может спасти вам жизнь. Когда-нибудь вы скажете мне спасибо. Он усмехнулся — уголком губ, без тепла. Потом перевёл взгляд на Гермиону. На долю секунды — только на неё. И она снова почувствовала тот странный, липкий холодок в груди. — Сегодня я вызову двоих, — сказал Корвин, отходя от доски. — Работа в паре. Сварите зелье восстановления памяти. Рецепт на доске. Он назвал первую фамилию. — Мисс Грейнджер. Гермиона поднялась, чувствуя, как десятки глаз устремились на неё. Обычно она любила такое внимание — но не сегодня. — И мистер Малфой. В классе прошелестел удивлённый шёпот. Малфой медленно поднялся со своего места, поправил мантию и двинулся к учительскому столу. Его лицо выражало привычную скуку — смешанную с лёгким раздражением. — Надеюсь, ты не облажаешься, Грейнджер, — сказал он, поравнявшись с ней. Голос тихий, чтобы слышали только она и Корвин. — Не подведи меня. Эти слова. Они ударили её, как заклинание. Не подведи меня, Грейнджер. Мир поплыл. Котлы, склянки, лица учеников — всё размазалось в серую, мутную кашу. Гермиона почувствовала, как пол уходит из-под ног, как тело становится ватным, невесомым. Сквозь шум в ушах она услышала чей-то крик — кажется, Корвина. Или нет. Не Корвина. Этот голос был другим. А потом — темнота. И сразу — свет. Она стояла в незнакомом зале. Высокие потолки, стрельчатые окна, сквозь которые лился холодный, северный свет. В воздухе пахло воском и старой бумагой — как в библиотеке, но не в хогвартской. Какое-то другое место. Чужое. Она была одна. Или нет — не одна. В тени колонны стоял кто-то. Мужчина. Она не видела его лица — черты расплывались, как акварель под дождём. Только глаза. Серые. Стальные. С такими же холодными искрами, как у... — Не подвела меня, Грейнджер, — сказал он, и голос его — низкий, чуть хрипловатый — заставил её сердце замереть. — Как всегда. Он шагнул к ней. Она не отступила. Не могла. Ноги приросли к полу, руки висели плетьми, но страха не было. Было что-то другое. Ожидание. Или — тоска. Он подошёл вплотную. Его рука — бледная, с длинными пальцами — легла ей на щёку. Пальцы были холодными, но она прижалась к ним щекой, как кошка, ищущая тепло. — Ты единственная, кто никогда меня не подводила, — сказал он, и в его голосе проступила такая нежность, что у Гермионы защипало в глазах. — Единственная, кому я... Он не договорил. Просто наклонился — медленно, почти застенчиво — и поцеловал её. Поцелуй был не жадным, не требовательным. Он был нежным. Таким нежным, что сердце разрывалось на части. Губы — мягкие, тёплые — двигались в такт с её губами, как будто они делали это тысячу раз. Как будто знали каждое движение наизусть. Его пальцы скользнули в её волосы, запутались в прядях. Она выдохнула в его рот — коротко, с присвистом, — и он улыбнулся в поцелуй. Она почувствовала эту улыбку кожей. Гермиона проснулась так же резко, как упала. В глазах — звёздочки, в ушах — гул. Кто-то держал её на руках. Крепко. Испуганно. — Грейнджер! — голос Драко Малфоя звучал непривычно — высоко, с надрывом. — Грейнджер, ёбаный в рот, очнись! Она моргнула. Фокус вернулся постепенно. Сначала — потолок подземелий, с поблёскивающей от сырости плиткой. Потом — лица. Ученики столпились вокруг, кто-то побежал за Помфри, Корвин стоял в стороне, бледный, с каменным лицом. И руки. Чьи-то руки держали её за плечи и под коленями. Тёплые. Сильные. С длинными бледными пальцами. Она опустила взгляд. Драко Малфой смотрел на неё сверху вниз. Он держал её на руках — неловко, будто боялся уронить, но при этом крепко, почти отчаянно. Его лицо было белым, как пергамент. В серых глазах — не насмешка, не высокомерие. Только страх. Настоящий, животный страх. — Ты как? — спросил он, и голос его сорвался. — Что с тобой? Ты просто стояла, потом зашаталась и — всё. Глаза закатила. Я думал... Он не договорил. Сжал губы так, что они побелели. Гермиона смотрела на него и не могла вымолвить ни слова. Потому что перед глазами всё ещё стоял поцелуй. Те губы — мягкие, тёплые, улыбающиеся в темноте. И голос — низкий, хрипловатый, шепчущий: «Единственная, кто никогда меня не подводила». Она узнала этот голос. Теперь — точно. — Грейнджер, — Малфой тряхнул её — осторожно, почти нежно. — Ты меня слышишь? Твою мать, если ты умерла, я... — Не умерла, — прошептала она. Губы не слушались. Малфой выдохнул — так шумно, что это услышали все. Прижал её к себе — на секунду, всего на одну, — и тут же отстранился, будто обжёгся. Передал её в руки подбежавшей мадам Помфри. — Живая твоя Грейнджер, — сказал он, поднимаясь на ноги. Голос его снова стал колючим, насмешливым, но руки всё ещё дрожали. — Не помирай так больше, ладно? А то придётся искать другую отличницу, которая завалит меня учебниками. Он отошёл к своему столу, спиной к ней. Но Гермиона видела, как его плечи подрагивают. И как Пэнси Паркинсон положила руку ему на спину — а он не отстранился. Корвин подошёл к ней, наклонился. — Что ты видела? — спросил он тихо, так чтобы никто не слышал. Гермиона посмотрела ему в глаза. В эти серые, стальные глаза, которые сейчас блестели тревогой. — Поцелуй, — прошептала она. — Я видела поцелуй. И того, кто меня не подводил. Корвин побледнел ещё сильнее. Кивнул. Отвернулся. — Мадам Помфри, отведите мисс Грейнджер в больничное крыло, — сказал он громко. — Сегодня она больше не практикует. Гермиона не сопротивлялась, когда Помфри подхватила её под руку. Но на выходе из класса она обернулась. Малфой сидел за своей партой, сжимая край столешницы побелевшими пальцами. Он не смотрел на неё. Он смотрел прямо перед собой, в пустоту. И его лицо было таким же, как у неё во сне — испуганным. Не тем надменным, не тем насмешливым — а просто испуганным. Она снова видела это лицо. Во сне. Во время поцелуя. Теперь она знала, чьи это были глаза. Чьи губы. Чьи руки. Но знать и верить — не одно и то же. *** Больничное крыло пахло лавандой и чем-то горьким — может быть, зельями, которые мадам Помфри вливала в Гермиону через трубочку, пока та не пришла в себя окончательно. Простыни были свежими, холодными, подушка — слишком мягкой. За окном серело утро, хотя Гермионе казалось, что прошла уже целая вечность. Дверь распахнулась с грохотом, и в палату влетела Джинни — раскрасневшаяся, запыхавшаяся, с распущенными волосами, которые она даже не успела собрать в хвост. За ней, тяжело ступая, вошёл Гарри. — Гермиона! — Джинни рухнула на стул у кровати, схватила подругу за руку. — Ты как? Мадам Помфри сказала, ты упала в обморок прямо посреди занятия! Что случилось? Ты не ешь, ты не спишь, ты целыми днями сидишь в библиотеке и... — Джинни, — тихо сказал Гарри, опускаясь на стул с другой стороны. — Дай ей прийти в себя. — Но она... — Джинни. Джинни замолчала, но руки не отпустила. Сжала пальцы Гермионы так, что те побелели. Глаза у неё блестели — то ли от злости, то ли от слёз. — Ты себя не жалеешь, — сказала она уже тише, почти шёпотом. — Совсем. Ты умереть хочешь?  Гермиона хотела ответить, но во рту пересохло. Она только сжала руку Джинни в ответ — и перевела взгляд на Гарри. Тот молчал. Сидел, подавшись вперёд, локти на коленях, и просто смотрел на неё. В его зелёных глазах — усталость и какая-то тяжёлая, древняя печаль. Он не говорил ничего. Просто взял её свободную руку — ту, которую не заняла Джинни, — и сжал. Крепко, но не больно. Гермиона почувствовала, как к горлу подкатывает ком. Она не заплакала — не сейчас. Но этот простой жест Гарри, его молчаливое «я здесь, я с тобой» — он сказал больше, чем любые слова. В палату вошли без стука. Шаркающая походка, строгий профиль, мантия, шелестящая по каменному полу. Макгонагалл. — Оставьте нас, — сказала она тихо, обращаясь к Джинни и Гарри. Джинни открыла рот, чтобы возразить, но Гарри потянул её за руку. Встал. Кивнул Гермионе — коротко, ободряюще, — и вывел подругу за дверь. Щёлкнула защёлка. Они остались вдвоём. Макгонагалл села на стул, который только что освободил Гарри. Выпрямила спину, сложила руки на коленях. Её лицо было непроницаемым — но в глазах, в этих жёстких, цепких глазах, читалась тревога. — Мисс Грейнджер, — начала она. — Расскажите, что произошло в классе. Профессор Корвин сказал, что вы потеряли сознание, когда работали в паре с мистером Малфоем. Это правда? Гермиона отвела взгляд к окну. К серому небу, к мокрым веткам, бьющим по стеклу. — Да, профессор, — сказала она. Голос звучал ровно, слишком ровно. — Я не позавтракала. И вчера почти не ела. Джинни права — я запустила себя. Мне стало дурно, и я упала. Макгонагалл молчала долгую минуту. Гермиона чувствовала её взгляд — тяжёлый, рентгеновский, который проникал сквозь кожу, сквозь череп, сквозь все слои лжи. — Только поэтому? — спросила директор тихо. — Только поэтому, — ответила Гермиона, глядя в стену. — Я буду следить за питанием, профессор. Обещаю. Ещё одна минута молчания. Макгонагалл поднялась. Поправила мантию. — Хорошо, — сказала она. — Мадам Помфри сказала, что вам можно покинуть палату завтра утром. Эту ночь вы проведёте здесь. Я надеюсь, мисс Грейнджер, что вы сдержите слово. Потому что ученики, которые теряют сознание на уроках, создают лишнюю бумажную работу. А её и так достаточно. Она направилась к двери. Но на пороге остановилась, не оборачиваясь. —Надеюсь, это правда всё — что я должна знать. Ведь если вы меня обманываете… — Правда, — сказала Гермиона. Макгонагалл вышла. Дверь закрылась. Гермиона откинулась на подушку и прикрыла глаза. Внутри всё кипело — от стыда, от лжи, от того, что она только что сделала. Она соврала Макгонагалл. Впервые в жизни. Не про пропущенный завтрак — это было правдой. А про остальное. Про то, что упала от голода. Она упала, потому что Малфой сказал «Не подведи меня». Потому что эти слова ударили по какой-то струне, о существовании которой она даже не подозревала. Потому что за ними стояло воспоминание — чужое, своё, настоящее — в котором его губы целовали её с такой нежностью, что у неё до сих пор кружилась голова. Гермиона повернулась на бок, свернулась калачиком.  — Что ты мне обещал, Малфой? — прошептала она в тишину. — И зачем я тебя поцеловала? Вопросы висели в воздухе, не находя ответов. А за окном всё так же моросил дождь. ***  Дверь в больничное крыло ещё не успела закрыться за Макгонагалл, как снизу, из главного входа, донёсся шум. Не обычный школьный гул — что-то другое, резкое, настойчивое. Голоса, которых здесь быть не должно. — Я сказала немедленно! — женский голос, высокий, с металлическими нотками, перекрыл возмущённые возгласы портретов и чьи-то неуверенные попытки остановить вторжение. — Не смейте ко мне прикасаться, я не какая-нибудь... Шаги. Быстрые, тяжёлые, цокающие по камню каблуками, которые явно не предназначались для хогвартских лестниц. Макгонагалл замерла на пороге больничного крыла, не успев сделать и трёх шагов в сторону директорского кабинета. Гермиона, которая уже почти села на кровати, замерла с открытым ртом. Джинни и Гарри, стоявшие в коридоре у двери, отшатнулись к стене, пропуская незваную гостью. Нарцисса Малфой ворвалась в коридор, как ураган в банке — такая же неподходящая для этого места, как павлин в курятнике. На ней было длинное чёрное платье, перехваченное серебряной нитью на талии, и мантия из тяжёлого бархата, которую она не сняла даже в замке. Светлые волосы, уложенные в безупречную причёску, не растрепались даже после быстрой ходьбы. Но её лицо... лицо было красным. Не от смущения — от ярости. Щёки полыхали, губы сжаты в тонкую линию, ноздри раздувались. Глаза — холодные, серые, точь-в-точь как у сына — метали молнии. Она не смотрела по сторонам, не здоровалась, не снижала скорости. Просто шла, и все расступались перед ней, потому что она была Малфой, а Малфои не спрашивают разрешения — они берут. Нарцисса наконец остановилась. Перед Макгонагалл. Они стояли друг напротив друга — две женщины, две главы домов когда-то, две силы, которые никогда не ладили, но хотя бы соблюдали приличия. Сейчас приличий не было. — Миссис Малфой, — начала Макгонагалл спокойно, выдержав её взгляд. — Что вас сюда привело? Нарцисса не ответила сразу. Она медленно, подчёркнуто медленно, окинула Макгонагалл взглядом — с головы до ног, как будто оценивала, стоит ли тратить на неё слова. В этом взгляде было столько презрения, что Гермиона почувствовала, как ей стало не по себе даже на расстоянии. — Молчать, — сказала Нарцисса тихо, но так, что звук разнёсся по всему коридору. — И идти в директорский кабинет. Макгонагалл подняла бровь. — Простите? — Вы не глухая, — голос Нарциссы стал ещё холоднее. — Я сказала — молчать. Мы поговорим там, где нас не будут слушать ваши... — она повела рукой, обводя толпу зевак, — ваш маленький зверинец. Она развернулась и направилась к лестнице, ведущей в башню директора. Даже не оглянулась — знала, что Макгонагалл пойдёт за ней. Потому что это был приказ. А приказы от Малфоев, пусть даже после войны, пусть даже без Люциуса, пусть даже в стенах Хогвартса — они всё ещё имели вес. Макгонагалл секунду колебалась. Её лицо оставалось каменным, но в глазах что-то вспыхнуло — гнев, смешанный с усталостью. Она вздохнула, поправила мантию и пошла следом, не удостоив толпу ни словом. Дверь в больничное крыло осталась открытой. Гермиона слышала, как стихают шаги — цокающие каблуки Нарциссы, размеренный шаг Макгонагалл. И тишину, которая наступила после. — Что происходит? — прошептала Джинни, вцепившись в руку Гарри. Гарри не ответил. Он смотрел на лестницу, туда, где скрылись обе женщины, и его зелёные глаза потемнели. — Ничего хорошего, — сказал он наконец. — Судя по её лицу — ничего хорошего. Гермиона опустилась обратно на подушку. Сердце колотилось где-то в горле. Она вдруг подумала: а что, если Нарцисса узнала? Если ей сказали про обморок, про то, что Драко держал её на руках, про то, что что-то происходит между ними — что-то, чего никто не понимает? Или хуже. Если она узнала про воспоминания. Про поцелуй. Про то, что её сын когда-то... *** Ночь в больничном крыле тянулась бесконечно. Мадам Помфри задернула пологи вокруг каждой кровати, пожелала спокойной ночи и ушла в свою комнату, оставив только ночник у входа — тусклый, серебристый, который разгонял тьму не больше, чем спичка разгоняет океанскую тьму. Гермиона не спала. Она лежала с открытыми глазами, глядя в потолок, перебирая в голове события последних дней. Воспоминание Корвина. Поцелуй во сне. Руки Малфоя, которые держали её так, будто она была чем-то драгоценным. И его голос — в классе, испуганный, сорванный: «Твою мать, если ты умерла, я...» Она закрыла глаза, пытаясь отогнать эти мысли. Заснуть. Нужно просто заснуть. Завтра будет новый день, и она что-нибудь придумает. Она всегда придумывала. Тишина. Только где-то далеко капала вода — может быть, текла труба, может быть, дождь пробился сквозь древние камни. И её собственное дыхание — ровное, слишком громкое в этой пустоте. А потом скрипнула дверь. Гермиона замерла. Сердце пропустило удар, потом заколотилось где-то в горле, мешая дышать. Шаги. Тихие, почти бесшумные — но она слышала их, потому что всё остальное замерло. Кто-то вошёл в палату. Она не открыла глаза. Не могла. Какой-то древний, животный инстинкт приказывал лежать смирно, не двигаться, не выдавать себя. Может быть, это Помфри? Нет, Помфри топает громче, и она бы зажгла свет. Может быть, Гарри? Гарри не стал бы красться. Шаги приблизились. Остановились у её кровати. Скрипнул стул. Кто-то сел рядом — совсем близко, на расстоянии вытянутой руки. Гермиона чувствовала его присутствие всей кожей — тяжесть взгляда, тепло тела, почти неуловимое, но такое реальное. Он смотрел на неё. Долго. Так долго, что ей захотелось закричать, лишь бы разорвать эту тишину. Он смотрел так, как смотрят на диковинную зверушку — с любопытством, смешанным с чем-то нежным, почти благоговейным. Или на реликвию, которую боишься разбить. Гермиона сдерживала дыхание. Веки не дрожали — она заставляла себя оставаться неподвижной, как статуя. Кто это? Почему он молчит? Чего ждёт? Потом он наклонился. Она почувствовала его запах — не парфюм, не одеколон, что-то другое, смутно знакомое. Древесина, озон, лёгкая горчинка зелий. И ещё что-то — то, от чего у неё перехватило дыхание. Она знала этот запах. Но откуда? Он наклонился ещё ближе — так близко, что его дыхание коснулось её щеки. Тёплое, чуть прерывистое. Гермиона едва сдерживала желание открыть глаза, повернуться, посмотреть ему в лицо. И тогда он прошептал. Так тихо, что слова почти растворились в воздухе, не долетев до ушей. — Я же обещал. Гермиона распахнула глаза. Стул был пуст. Полог кровати колыхался, как будто только что кто-то отодвинулся — или сквозняк прошёлся по палате. Ночник у входа горел тем же ровным, серебристым светом. Дверь была закрыта. Никого. Никого. Она села, вцепившись в простыни. Сердце колотилось так сильно, что она слышала его удары в висках. Ладони вспотели. — Кто здесь? — спросила она в пустоту, и голос её прозвучал хрипло, чуждо. Никто не ответил. Она откинула полог, вгляделась в темноту. Пустые кровати, зашторенные окна, тусклый ночник. Запах — лаванда и лекарства. Больше ничего. Но она помнила. Запах древесины и озона. Тёплое дыхание на щеке. И слова — те самые, что были выцарапаны на дереве в Запретном лесу. «Я же обещал». Гермиона откинулась на подушку, дрожа всем телом. Слёзы сами потекли из глаз — не от страха, не от боли. От невозможности. От того, что реальность ускользала от неё, как вода сквозь пальцы. Она знала, что кто-то здесь был. Значит ли это, что ей не показалось? Или она сходит с ума? Она просидела так до утра — не двигаясь, не смыкая глаз. Слушая, как дышит ночь. И думая об одном: кто бы это ни был, он обещал. Обещал ей. Значит, есть что-то, что связывает их. Что-то, что она забыла. Что-то, что он помнит. — Я всё равно узнаю, — прошептала она. — Я всё равно вспомню. За окном вставало солнце. Новый день. Новые вопросы. И ни одного ответа.