Ты обещал, Малфой.

Ночное поле для квиддича. Луна висела низко — огромная, жёлтая, с рваными краями, как будто кто-то откусил от неё кусок. Она заливала поле мёртвым, холодным светом, делая тени длинными и острыми, как клинки. В центре поля, на том месте, где когда-то капитаны команд пожимали друг другу руки, стояли двое. Оба в чёрных мантиях Пожирателей смерти. Капюшоны надвинуты на лица, маски скрывают всё, кроме глаз — но глаз не разглядеть в этом свете. Они стояли близко — плечо к плечу, — и их руки были сплетены. Пальцы переплетены, ладони сжаты — так держатся за руки только те, кто прошёл через ад и вышел с другой стороны, не разжав хватки. Они смотрели на луну. Молчали. Ветер трепал полы их мантий, бросал в лица пыль и пепел, но они не двигались. Просто стояли и смотрели, как огромный жёлтый диск висит над разрушенным полем, над разрушенным замком, над разрушенной жизнью. Потом один из них повернулся к другому. Движение было медленным, почти неохотным — как будто он боялся того, что увидит, или того, что уже знал. Рука, свободная от объятия, потянулась к маске. Пальцы — длинные, бледные, с аккуратными ногтями — коснулись серебряной глади. Сняли маску. Светлые волосы упали на лоб. Серые глаза, подсвеченные луной, блеснули сталью. Острые скулы, тонкие губы, чуть приоткрытые, будто для вздоха. Драко Малфой. Он смотрел на неё — на второго Пожирателя, чьё лицо всё ещё скрывала маска. Его взгляд был... В нём было всё: и благодарность, и боль, и нежность, и страх. И ещё что-то — то, что не поддавалось описанию, то, что заставляло сердце биться быстрее, даже во сне, даже в этом чужом, потерянном воспоминании. — Ты уверена? — спросил он. Голос его звучал хрипло, как у человека, который давно не пил и ещё дольше не спал. Вторая фигура не ответила. Только сжала его руку крепче. — Я не заслужил этого, — сказал Драко, и в его голосе не было привычной надменности, только усталость и что-то, похожее на отчаяние. — Ничего из этого. Не заслужил. Тишина. — Но я обещаю, — продолжил он, глядя ей прямо в глаза — сквозь маску, сквозь тьму, сквозь всё, что их разделяло. — Я обещаю, что заплачу. Что бы ни случилось. Что бы я ни забыл. Я обещаю. Он наклонился. Его губы коснулись маски — там, где были губы того, второго. Не поцелуй даже — так, прикосновение, полное такой боли, что у неё перехватило дыхание. — Я обещаю, — прошептал он в металл. — Грейнджер. В ту же секунду Гермиона проснулась. С криком. Она села на кровати, выгнувшись дугой, с открытым ртом, из которого вырывался звук — не слово, нет, просто сплошной, животный вопль. Простыни сбились в узел, подушка упала на пол, ночные чары развеялись, и свет от ночника ударил в глаза, слепя. — Мисс Грейнджер! — над ней стояла мадам Помфри, схватив её за плечи, встряхивая. — Мисс Грейнджер, проснитесь! Вы в безопасности! Это сон, просто сон! Гермиона смотрела на неё и не видела. Перед глазами всё ещё стояло поле, луна, две чёрные фигуры, держащиеся за руки. И маска. И губы, шепчущие в металл. «— Я обещаю, Грейнджер.» — Дышите! — Помфри прижала её голову к своей груди, гладила по спине, как маленькую. — Дышите, милая. Всё хорошо. Всё прошло. Гермиона дышала. Всхлипывая, хватая ртом воздух, чувствуя, как слёзы текут по щекам, горячие и солёные. Она тряслась всем телом — крупной, неконтролируемой дрожью, от которой стучали зубы. — Что вы видели? — спросила Помфри, когда крики стихли. — Что вам приснилось? Гермиона не ответила. Не могла. Потому что сказать «я увидела Драко Малфоя в мантии Пожирателя смерти, который целовал маску другого Пожирателя и называл его Грейнджер» — это значило признать то, что она отказывалась принимать. Что та фигура в воспоминании Корвина — та, которая вошла в лазарет с окровавленной повязкой, — это действительно был он. Что поцелуй во сне — не плод больного воображения, а кусок реальности, который она выкинула из головы, потому что он был слишком невыносим. И что сейчас, на поле, под луной, он держал за руку её. И обещал. — Ничего, — прошептала она, уткнувшись в плечо Помфри. — Просто кошмар. Просто дурацкий кошмар. Помфри не поверила, но не стала настаивать. Укутала её в одеяло, дала успокаивающего зелья, поправила подушку. — Спите, — сказала она, задергивая полог. — Завтра всё пройдёт. Но Гермиона знала — не пройдёт. Ничего не пройдёт. Потому что это не было сном. Это была память. Её память. И она возвращалась — осколками, кусками, невыносимыми картинками, которые не складывались в целое, но каждое причиняло боль. Она лежала, глядя в потолок, и сжимала в кулаке край простыни. — Обещал, — прошептала она в темноту. — Что ты мне обещал, Малфой? Ответа не было. Только стук дождя по стеклу. И где-то далеко — крик совы, похожий на плач. *** Большой зал встретил Гермиону привычным гулом и запахом горячих тостов. Мадам Помфри подписала выписку утром, строго-настрого приказав есть три раза в день и не падать в обмороки хотя бы до конца недели. Гермиона кивала, улыбалась, обещала — и знала, что врёт. Есть не хотелось. Хотелось только одного: понять. Гарри и Джинни встретили её у входа. Гарри молча кивнул, Джинни сжала локоть и прошептала: «Ты как? Бледная, как приведение. Кормить тебя будем насильно». Гермиона выдавила улыбку, позволила усадить себя на скамью, положить в тарелку яичницу с беконом и пододвинуть стакан с тыквенным соком. За столом говорили о пустяках — кто с кем поссорился, у кого новая мантия, что сказала Макгонагалл на утренней линейке. Гермиона слушала вполуха. Симус рассказывал, как наткнулся на Пивза в туалете и тот облил его с ног до головы, Дин смеялся, Невилл пытался вставить про новое растение в теплицах. Обычный школьный утренник. Война кончилась, жизнь возвращалась в привычное русло. Гермиона ковыряла яичницу вилкой, подносила ко рту, откладывала обратно. Есть не хотелось. В горле стоял ком, который никак не проглатывался. Тот самый ком, который появился после сна — про поле, про луну, про маску, про «Грейнджер». А потом она почувствовала это. Взгляд. Не просто чей-то взгляд — а тяжёлый, почти осязаемый, как прикосновение холодных пальцев к шее. Мурашки побежали от затылка вниз по позвоночнику, руки покрылись гусиной кожей, дыхание перехватило. Гермиона замерла с вилкой на полпути ко рту. Кто-то смотрел на неё. И смотрел так, будто хотел прожить насквозь. Она медленно, очень медленно повернула голову влево, туда, где за слизеринским столом, в самом конце, сидели Малфой и его компания. И встретилась с ним взглядом. Драко Малфой не отвёл глаз. Он сидел, откинувшись на спинку стула, в своей безупречной мантии, со светлыми волосами, уложенными идеальными прядями. На губах — лёгкая, полупустая усмешка, как всегда. Но глаза... его серые глаза были неподвижны. Он смотрел на неё — немигающе, пристально, как смотрят на цель, которую боятся упустить. Он смотрел так долго, что Гермиона забыла, как дышать. А на его шее лежали руки Пэнси Паркинсон. Пальцы с длинными накрашенными ногтями обвивали его затылок, поглаживали, перебирали светлые волосы. Пэнси прижималась щекой к его плечу, что-то шептала — но Драко не слушал. Он смотрел на Гермиону. Она не могла двинуться. Не могла отвести взгляд. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Она видела только его — его бледное лицо, его серые глаза, его губы, которые чуть приоткрылись, будто он хотел что-то сказать. Гарри что-то спросил у неё. Она не услышала. Джинни тронула за плечо — не отреагировала. Мир сузился до одной точки: он. Малфой. С руками Пэнси на шее и взглядом, прикованным к ней. Потом он моргнул. Один раз. И уголок его губ дёрнулся — не в улыбке, нет, в чём-то другом. В болезненном, почти неуловимом движении. Он медленно, очень медленно поднёс руку к шее, сжал пальцы Пэнси — мягко, почти нежно — и убрал их. Осторожно. Словно извиняясь. Пэнси нахмурилась, посмотрела на него, потом перевела взгляд на Гермиону. И в её тёмных глазах вспыхнуло что-то — ревность? злость? презрение? — но она промолчала. Только отодвинулась на несколько дюймов. Малфой наклонил голову. Чуть-чуть, едва заметно. И одними губами, без звука, произнёс что-то. Гермиона не умела читать по губам, но сейчас — сейчас она поняла. Потому что смотрела на эти губы, которые однажды во сне — или наяву — целовали её маску. «Ты знаешь.» — сказал он беззвучно. Она не ответила. Не могла. Только смотрела, как он вдруг резко отвернулся к Пэнси, положил руку ей на талию, притянул ближе, что-то сказал — и та рассмеялась, звонко и наигранно. А он снова посмотрел на Гермиону. Краем глаза. Только краем. Но этого было достаточно, чтобы у неё перехватило дыхание. — Гермиона, — голос Гарри прорвался сквозь пелену. — Ты чего застыла? Ешь, а то остынет. Она моргнула. Посмотрела в свою тарелку. Яичница давно остыла, бекон затвердел, сок выдохся. Она взяла вилку, сунула кусок в рот, прожевала, не чувствуя вкуса. — Всё в порядке, — сказала она, не глядя на Гарри. — Просто задумалась. — О чём? — спросила Джинни, проследив за её взглядом. И замолчала, потому что увидела, куда смотрела Гермиона. — Ни о чём, — ответила та. — Ни о чём важном. Она снова подняла глаза на слизеринский стол. Драко больше не смотрел на неё. Он увлечённо обсуждал что-то с Блейзом, одной рукой обнимая Пэнси за плечи. Как будто ничего не было. Как будто не прожигал её взглядом минуту назад. Как будто не убрал руки Пэнси со своей шеи, потому что кто-то другой смотрел на это. Гермиона отвернулась. Доела яичницу. Выпила сок. Улыбнулась Гарри на его шутку, хотя не расслышала ни слова. Но внутри всё дрожало. Потому что она знала — этот взгляд что-то значил. Он не мог не значить. После всего — воспоминаний, снов, обещаний, выцарапанных на дереве. Этот взгляд был ключом. Или ответом. Или ещё одной загадкой. Она поднялась из-за стола, когда все закончили. — Я в библиотеку, — сказала она Джинни. — Нужно кое-что проверить. — Только что выписали! — возмутилась Джинни. — Может, отдохнёшь? — Потом. Гермиона вышла из зала быстрым шагом, не оглядываясь. Но спиной чувствовала — он смотрит. И этот взгляд жёг между лопаток, как клеймо. Она свернула за угол и только тогда выдохнула. Прижалась спиной к холодной каменной стене и закрыла глаза. — Что ты со мной делаешь, Малфой? — прошептала она в пустоту. Ответа не было. Но она и не ждала. Гермиона почти дошла до лестницы, ведущей в библиотеку, когда из-за угла, со стороны главного входа, раздались шаги. Тяжёлые, неторопливые. Она обернулась — и увидела Блейза Забини. Он шёл один — без обычной свиты, без вечной полуусмешки на лице. И выглядел так, будто нёс на плечах невидимую, но неподъёмную ношу. — Грейнджер, — окликнул он, поравнявшись с ней. Голос тихий, без обычной ленивой растяжки. — Стой. Она остановилась. Блейз смотрел на неё — тяжело, исподлобья. В его тёмных глазах было что-то, чего она раньше не видела на его лице. Тоска? Нет, не тоска — что-то более острое, более личное. Будто он смотрел на неё и видел не Гермиону Грейнджер, заучку-гриффиндорку, а кого-то другого. Кого-то, кого он знал. Кого-то, кого потерял. — Ты знаешь, да? — сказала она, не спрашивая. — Ты знаешь, что происходит. С памятью. С Малфоем. Со мной. Блейз дёрнул щекой — нервно, почти незаметно. — Знаю, — сказал он. Коротко. Без обмана. — Но я тебе ничего не скажу. — Почему? — Потому что, блять, не могу, — он повысил голос, и эхо ударилось о стены. — Потому что если я скажу — это убьёт его. Или тебя. Или нас всех. Я не знаю, Грейнджер. Я просто не знаю. Он шагнул ближе. Теперь они стояли почти вплотную. Гермиона видела каждую морщинку у его глаз, каждое биение жилки на виске. От него пахло дорогим одеколоном и почему-то дымом — как от человека, который много курит в одиночестве, когда никто не видит. — Слушай сюда, — сказал Блейз, и его голос стал жёстким, как сталь. — Ты хочешь докопаться до правды. Я знаю. Ты уже копаешь. Ты лазила в архивы, ты смотришь воспоминания Корвина, ты рисуешь хуйню в тетрадке, которую носишь с собой везде и на ночь прячешь под подушку. Гермиона вздрогнула. Откуда он знает про тетрадь? — Мы не дураки, Грейнджер, — усмехнулся Блейз, но в усмешке не было веселья. — Мы знаем, что ты делаешь. И я сейчас пришёл сказать тебе одно: завали. Нахуй. Просто завали, пока не поздно. — Не поздно для чего? — спросила она, и голос её дрогнул. — Для того, чтобы кто-то из вас не сдох, — отрезал Блейз. — Ты думаешь, что память просто так пропадает? Что это случайность? Ты думаешь, что если ты её вернёшь — всё станет хорошо? Да ни хуя. Некоторые вещи забывают, потому что их нельзя помнить. Потому что правда убьёт. Или сведёт с ума. Или... — он запнулся. — Или заставит сделать то, от чего потом не отмыться. Он замолчал. Провёл рукой по лицу — жест усталого, сломленного человека. — Оставь это, Грейнджер, — сказал он уже тише, почти умоляюще. — Ради всего, что тебе дорого. Забудь. Просто живи дальше. Сдавай свои грёбаные экзамены, выходи замуж за Уизли, рожай рыжих детей. Но не лезь туда, куда не надо. — А если я не послушаюсь? — спросила Гермиона. Блейз посмотрел ей прямо в глаза. В его взгляде не было угрозы — была только усталость и какая-то бесконечная, выжигающая печаль. — Тогда мы с Тео сделаем всё, чтобы тебя остановить, — сказал он. — Ты не представляешь, на что мы готовы, Грейнджер. Мы уже один раз потеряли... — Он замолчал, сжал челюсть так, что желваки заходили ходуном. — Не вынуждай нас терять снова. Он хотел добавить ещё что-то, но за его спиной послышались голоса. Шаги. Смех. Гермиона подняла глаза — и увидела их. Тео, Драко и Пэнси вышли из-за поворота, направляясь к главной лестнице. Тео что-то говорил, показывая на стену — может быть, обсуждали какой-то гобелен. Пэнси висела на руке у Драко, что-то щебетала, он слушал вполуха. Они были в своей обычной компании — лёгкие, беззаботные, как будто не знали, что Блейз только что пригрозил Гермионе Грейнджер смертью. — Забини, ты где пропадал? — крикнул Драко, заметив друга. И тут же его взгляд упал на Гермиону. Лёгкое недоумение мелькнуло на его лице — брови сошлись к переносице, губы сжались. Он перевёл взгляд с Блейза на неё и обратно. — Чего ты там забыл, с гриффиндоркой трёшься? — спросил Тео, и в его голосе зазвучала привычная насмешка. — Не надоело ещё, что ли? Блейз мгновенно преобразился. Исчезла тоска, исчезла тяжесть, исчез тот человек, который только что умолял Гермиону остановиться. На его лицо вернулась привычная маска — ленивая, высокомерная, с вечной полуусмешкой. Он засунул руки в карманы, отступил от Гермионы на шаг. — Да так, — сказал он, пожимая плечами. — Шёл мимо, смотрю — наша любимая грязнокровка стоит, воздух портит. Решил сказать пару ласковых. Чтоб не расслаблялась. Пэнси хихикнула. Тео, который стоял чуть позади, бросил на Гермиону быстрый, странный взгляд — и так же быстро отвернулся. — О, и что ты ей сказал? — поинтересовался Драко, подходя ближе. Он смотрел на Гермиону сверху вниз — холодно, оценивающе, как на насекомое. Но что-то в его взгляде не сходилось с этой маской. Какая-то тень, которую никто, кроме неё, не видел. — Сказал, что ей пора завязывать с книгами, — усмехнулся Блейз. — А то скоро читать разучится. Через мерное чтение, знаешь ли, мозги сушит. — У неё и так не густо, — бросила Пэнси, наматывая на палец прядь волос. — Чего ты с ней возишься, Забини? Пошли уже, опоздаем. — Иду, иду, — Блейз развернулся и пошёл к своим. Но на полпути обернулся. На секунду — только на секунду — его маска снова сползла. Он посмотрел на Гермиону с той же тоской, что и минуту назад. С болью. С чем-то, что она не могла прочитать. А потом маска вернулась. — Пока, Грейнджер, — бросил он через плечо. — Не скучай. Компания двинулась дальше. Драко шёл впереди, Пэнси вцепилась в его локоть, Блейз замыкал. Только Тео, который шагал чуть в стороне, на мгновение отстал. Обернулся. Поймал взгляд Гермионы — и улыбнулся. Не насмешливо. Не высокомерно. А с чем-то, похожим на извинение. В его глазах была вина. И благодарность. И ещё что-то, чего Гермиона не могла разобрать — но от чего у неё защемило сердце. Потом он отвернулся и ушёл, догоняя остальных. Гермиона осталась одна. Смотрела им вслед, пока фигуры не скрылись за поворотом. Сжимала в кармане тетрадь с сердцем. И чувствовала, как внутри неё закипает что-то тяжёлое, упрямое, готовое драться. — Не лезь, — прошептала она вслух, передразнивая Блейза. — Забудь. Живи дальше. Она усмехнулась — горько, с вызовом. — Ну уж нет, Забини. Теперь я точно не остановлюсь. *** Библиотека в тот вечер была пуста. Мадам Пинс ушла ещё до заката, оставив только дежурного сквиба, который дремал в углу, уронив голову на сложенные руки. Гермиона сидела в дальнем конце, за самым высоким стеллажом, где пыльные фолианты по истории зельеварения никто не брал в руки уже лет пятьдесят. Она перебирала страницу за страницей, строчку за строчкой, искала хоть что-то — о частичной амнезии, о магических травмах, о том, как память может возвращаться осколками, не складываясь в целое. Ничего. Ни одного упоминания о том, чтобы кто-то терял память выборочно — помня лица, но не имена, помня запахи, но не события, помня прикосновения, но не тех, кто их дарил. Она нашла только сухие медицинские трактаты о полной потере памяти после проклятий и краткие заметки о том, что восстановление невозможно без риска для жизни. Гермиона захлопнула последнюю книгу. Голова гудела, глаза слипались. Она посмотрела на часы — половина одиннадцатого. Пора возвращаться, пока Филч не устроил облаву. Она выскользнула из библиотеки, бесшумно ступая по каменным плитам. Коридоры были пусты — только портреты на стенах косились на неё сонными глазами, да гобелены шевелились от сквозняка. Путь до башни Гриффиндора она знала наизусть, но сегодня почему-то свернула не туда. Или туда, но не так, как всегда. Туалет на третьем этаже. Тот самый, где когда-то варили многосущное зелье. Дверь была приоткрыта, и изнутри доносились звуки. Не слова. Что-то другое. Тяжёлое дыхание, сдавленный смех, шорох одежды. Гермиона замерла. Сердце пропустило удар. Не её дело. Не её. Нужно просто пройти мимо, подняться на этаж выше, забыть, не лезть. Блейз предупреждал. Но разве она собирается его слушать? Ноги сами повели её к двери в уборную. Рука потянулась к дверной ручке сама. И прежде чем она успела остановить себя, дверь со скрипом отворилась. Свет из коридора упал на кафельный пол, на раковины, на зеркала, в которых отражались две фигуры. Драко Малфой стоял к ней спиной. Его мантия валялась на полу, рубашка наполовину выбита из брюк, светлые волосы растрёпаны. Он стоял, чуть расставив ноги, и смотрел вниз — туда, где на коленях перед ним, прижавшись лицом к его бедру, сидела Пэнси Паркинсон. Её руки обнимали его за пояс, длинные чёрные волосы рассыпались по плечам, блестя в тусклом свете. Драко поглаживал её по голове — рассеянно, почти механически. Его пальцы запутались в её волосах, перебирали пряди, но в этом жесте не было ни страсти, ни нежности. Только какая-то странная, пустая привычка.   А этот звук… Мерзкое причмокивание, которое издавала Паркинсон, принимая глубже, в самое горло.  Малфой запрокинул голову и утробно зарычал, это было что-то похожее на стон удовольствия. Ему явно нравилось как Пэнси работала ртом, но не нравилась она. Драко вновь склонил голову и посмотрел в зеркало, встречаясь взглядом с Гермионой.  Та вздрогнула и попятилась назад,прочь. Но было уже поздно. Её заметили.  — Грейнджер, — сказал Малфой, и голос его звучал ровно, как будто ничего не случилось. — Не думал, что ты такая извращенка. Хочешь присоединиться? Гермиона не ответила. Она смотрела на Пэнси, которая прижималась к Драко, вцепившись в его рубашку побелевшими пальцами. Смотрела на её лицо — собственническое, испуганное, злое. И на его лицо — пустое, отстранённое, как будто всё происходящее не имело к нему никакого отношения. —Мерзость. — выдавила Гермиона.  — Вали, Грейнджер, — бросил Драко, все так же смотря на неё через отражение в зеркале. — Пока я не вызвал Филча. Она развернулась и выбежала в коридор. Сердце колотилось где-то в горле. Она бежала, не разбирая дороги, пока не оказалась у входа в гостиную. Только там, прижавшись спиной к холодной стене, она перевела дыхание. Перед глазами стояла картина: Пэнси на коленях, её руки на его поясе, его пальцы в её волосах. И его взгляд — пустой, отсутствующий. Будто он был не здесь. Будто он был где-то далеко. Может быть, там, где луна висела над разрушенным полем для квиддича. Или там, где на дереве кто-то выцарапал сердце и слово «Обещаю». Гермиона закрыла глаза и сползла по стене вниз. — Какое тебе дело? — спросила она себя вслух. — Какое тебе дело с кем он? Она не нашла ответа. И от этого становилось только хуже.да