Домик в лесу

Осень 1588 года окрасила леса близ Бедбурга в цвет запекшейся крови. Кружащие в сыром воздухе листья казались хлопьями багровой сажи, оседающей на холодную, пропитанную затяжными дождями землю. Ганс лежал на прелой хвое, уткнувшись лицом в мох, и слушал, как бьется его собственное сердце — глухо, редко, словно церковный колокол по покойнику. Разорванная на груди серая холщовая рубаха, окропленная грязью и бурыми пятнами, не спасала от могильного холода Эйфельского леса. На тонкой шее, среди синяков от грубых пальцев палача, тускло поблескивал дешёвый оловянный крестик на стёртом шнурке — единственное, что связывало его с Богом, который, казалось, навсегда отвернулся от этих мест. Холод пробирал до костей, рваные раны на бёдрах воспалились, а первобытные страхи оживали в каждом шорохе ветвей. Умирая от лихорадки и истощения, девятнадцатилетний Ганс заново проживал тот кошмар, что привел его в эту глушь. Всего неделю назад маленький, зажатый между мрачными лесистыми холмами Бедбург содрогался от ужаса и праведного гнева. Судьи и церковники праздновали победу над Сатаной: зажиточный крестьянин Петер Штумпф, приходившийся Гансу двоюродным дядей, был схвачен. Под пытками, от описания которых стыла кровь, — когда палачи ломали ему кости тяжелым железным колесом, дробя суставы в кашу, и сдирали живьем кожу раскаленными щипцами, - Штумпф сознался во всём. В том, что отдал душу дьяволу в обмен на волшебный пояс, превращавший его в чудовище. В том, что на протяжении двадцати лет терзал округу, задрав и сожрав двенадцать детей, включая собственного сына, и не пощадив даже беременных женщин, вырезая плод из их чрева. Но толпе, опьяненной запахом гари и страхом перед преисподней, было мало крови самого Петера, его любовницы и дочери, которых приговорили к колесованию и сожжению. Гнев суеверных бюргеров и стражников пал на Ганса. В мире, где омеги считались слабыми созданиями, чья единственная доля - безропотно рожать детей, истекать кровью в течки и подчиняться воле альф, Ганс и прежде едва сводил концы с концами. Год назад от легочной гнили умер его старший брат-бета, бывший единственным кормильцем. После его смерти жизнь Ганса превратилась в ад. Субтильный, узкоплечий, с бледной, почти прозрачной от недоедания кожей и мягкими русыми волосами, он слишком сильно выделялся среди грубых местных баб и мужиков. Его природный, сладковатый запах – омежья метка – манил к себе худших людей округи. Наемники из свиты графа, чувствуя его беззащитность, не раз подкарауливали юношу у колодца. Ганс до сих пор помнил тяжелый запах перегара, железные перчатки, больно впивавшиеся в его худые бедра, и сальные смешки, с которыми они пытались задрать его тунику. Они хватали его за пах, проверяя, истекает ли он предвещающей течку смазкой, и видели в нём лишь бесправную дичь – вещь, которую можно взять силой прямо в грязи, не опасаясь гнева церкви: у сироты-омеги не было заступников. Ганс спасался лишь чудом, калеча ногти о чужие лица и прячась в лесных оврагах. Родство с «Бедбургским оборотнем» стало для него окончательным приговором. Когда дядю Петера вели на плаху, толпа вспомнила о тихом племяннике. — В его жилах течет та же проклятая волчья сперма! Он такой же людоед! — кричали на площади. Магистрат побоялся марать руки явным убийством сироты, чья вина не была доказана, но судейские чины нашли выход. Ганса избили, сорвали верхнюю теплую одежду, оставив в одном исподнем, и, связав руки суровой веревкой, вывезли на телеге в самую глубь дремучего бора. Палач с силой швырнул омегу на мокрую траву, и Ганс больно ударился грудью о корягу. Оловянный крестик звякнул о камень. — Твари с волчьей кровью не место среди людей! — прорычал судейский слуга, замахиваясь кнутом. — Додыхай здесь, сучий выродок. Очисти наши земли своей падалью! Телега уехала, оставив Ганса наедине с подступающей ночной тьмой и леденящим ветром, который выл между стволами вековых дубов. Теперь, лежа в полузабытьи, Ганс чувствовал, как коченеют его пальцы. Губы потрескались от жажды, а перед глазами плыли кровавые круги. Из темноты чащи, раздвигая колючие кусты черноклёна, к нему медленно приближалось нечто огромное. Воздух пропитался тяжелым, удушающим запахом мокрой шерсти, зверя и свежей крови. Древний ужас германских лесов, вервольф, о котором матери шептались у колыбелей, обретал плоть. Ганс зажмурился, крепче сжав в кулаке оловянный крестик, и приготовился к смерти… Сознание возвращалось уколами. Первым, что он ощутил, было тепло - густое, почти удушливое, пахнущее дымом, растопленным жиром, сушеными травами. Ганс лежал на оленьих шкурах, брошенных прямо на деревянный настил. Над ним нависал потолок из тёмных брёвен, в щелях которых застыла смола. В очаге, сложенном из дикого камня, умирали угли, выхватывая из мрака пугающие детали: на стенах висели тяжелые медвежьи капканы с бурыми пятнами, связки высушенных звериных лап, несколько длинных охотничьих ножей — и повсюду шкуры. Волчьи, медвежьи, рысьи. Их пустые глаза смотрели на Ганса с немым, предсмертным упрёком. Он попытался сесть, но левое запястье оказалось примотано толстой конопляной верёвкой к лавке. Не туго, но достаточно, чтобы он не мог встать. — Ты слишком долго спал, — раздался низкий, рокочущий голос из полумрака. — Я уж думал, сдохнешь от горячки. Из тени выступила фигура. Чёрные кудрявые волосы падали на лицо, скрывая высокий лоб, а из-под них смотрели глаза без единого проблеска тепла: серые, с тяжёлым желтоватым отливом, как у лесного зверя, который давно разучился жалеть людей. На левой щеке и подбородке белел шрам, рассекающий губу. Ганс узнал его. Матиас. Охотник, которого в Бедбурге знали все. Он поставлял дичь к столу самого графа, выслеживал хищников в округе и держался от городского люда с пугающей отчуждённостью. Ему было около тридцати пяти. Ганс помнил его по редким ярмаркам ещё мальчишкой: тогда этот человек уже казался взрослым и пугающим. Юноша ненавидел охотников, считал их жестокими, несправедливыми. Они убивали ради забавы, резали тёплые туши, смеялись, вырывая зубы у кабанов. Но этот мужчина пугал Ганса даже больше остальных – в нём не было даже дешёвого бахвальства, одна голая, пугающая сила. Одинокий, нелюдимый, опасный. — Чего уставился? — бросил Матиас, опускаясь на скамью напротив. Он молча протянул омеге деревянную кружку. — Пей. Мёд с полынью. Лихорадку сбивает. Ганс осторожно принял кружку. Пальцы дрожали. Когда он сделал глоток — пряно, горько, с тёплой сладостью — мужчина заговорил: — Нашёл тебя в полумиле отсюда. Прижался к корням и дрожишь, как заяц. — Он кивнул на окно, за которым чернела непроглядная ночь. — Но ты живучий. В городе всё равно бы сдох. Там тебя без ножа забили бы до смерти. — Я уйду, — выдохнул Ганс, вцепившись пальцами в край оленьей шкуры. — На рассвете… я уйду. — Ты уйдёшь, и первая же лесная стража прирежет тебя за бродяжничество, — перебил его мужчина совершенно спокойно. — Или просто изобьют до полусмерти в первом же селе, потому что ты омега без метки и рода. А потом придут твои же земляки и прикопают в ров, даже «Отче наш» не прочитав. — Матиас наклонился к самому лицу Ганса, обдав его холодным запахом леса, железа и дыма. — Я – единственная стена между тобой и колом. Ганс сглотнул горькую слюну, чувствуя знакомый страх, и перевел взгляд на окно, сквозь щели которого сочилась непроглядная лесная темень. — Там, в чаще… — прошептал он. — На меня напали. Это был не простой волк. Оно было… таким огромным, как дьявольское отродье. Я видел чудовище… Оно идет по моим следам. Оно придет сюда. Охотник медленно выпрямился, и в его желтоватых глазах на мгновение промелькнул странный, едва заметный отсвет. Лицо оставалось непроницаемым, лишь мозолистые пальцы лениво коснулись рукояти тяжелого охотничьего ножа на поясе. — Здесь много чего водится. Но в этот дом никто не зайдет без моего ведома. Ганс дернул привязанным запястьем, проверяя прочность конопляной веревки. Она держала намертво. Омега затравленно огляделся. Он заперт здесь, один на один с угрюмым егерем, а из темных углов на него смотрят стеклянные, мертвые глаза звериных чучел. — И все же… Отпустите меня… Я хочу уйти… — голос юноши сорвался на сиплый шепот. Паника, до этого дремавшая под бременем лихорадки, хлынула ледяной волной. Мысли путались, цепляясь одна за другую. — Бестолковый мальчишка, ты ещё ничего не понял? — Я не хочу знать, зачем вы принесли меня в свой дом… лишь прошу освободить меня… живым… В глазах охотника мелькнуло что-то странное — может быть, удивление. Он откинулся на спинку скамьи, скрестил мощные руки на груди, и его губы изогнулись в усмешке. — Я тебя спас. Теперь ты мой. — Что?.. — В груди заклокотал ужас. Юноша заикался, теряя остатки самообладания. — Я с-свободный!.. У меня… у меня нет хозяина! — Свободный? — Матиас рассмеялся. Огонь в очаге в этот миг метнулся от сквозняка, снизу вверх осветив его резкие черты и белесый шрам на губе. Улыбка вышла зловещей, обнажила крупные, слишком острые клыки. — Нет никакой свободы для безродного омеги. Для церкви ты – проклятое семя, для бюргеров – падаль. — Вы…! — Ты слышал, как выл Штумпф на суде, когда железное колесо ломало ему рёбра? — вдруг спросил охотник, прищурившись. — Это был обычный человеческий крик. Крик сумасшедшего душегуба, которому дьявол нашептывал похотливые мерзости по ночам. Твой дядя не был вервольфом. Он был трусливой тварью. Ганс изумленно моргнул, уставившись на Матиаса. — Но он сознался… — голос юноши дрожал. Обрывки воспоминаний безжалостно заполонили голову, заставив внутренности сжаться. — Перед всем Бедбургом… Дети, женщины… — Несчастному крестьянину легче признаться в ереси, чем признать перед Богом, что он резал соседей ради собственного удовольствия, — глухо отозвался охотник. — Пыточные тиски и раскаленные щипцы заставят тебя спеть любую песню. — Вы… встречали их? Истинных чудовищ? — прошептал юноша. Мужчина задержал на нем немигающий взгляд. — Их больше нет в округе, — он медленно обвел рукой комнату, указывая на свисающие со стен огромные, жесткие шкуры серого окраса. — Я перебил всех до единого. — Вы врёте… Настоящего вервольфа невозможно убить простому смертному – так говорили старые предания, так шептали каббалисты в тайных книгах. — Зачем мне врать скормленному смерти щенку? — Охотник поставил кружку на стол. — Издыхай от страха, если тебе так хочется, племянник висельника. Матиас резко потянул за узел конопляной веревки на запястье Ганса. Юноша зажмурился, ожидая новой боли, но путы лишь ослабли, создавая видимость свободы. — Веди себя тихо, — бросил охотник, накидывая на плечи тяжелый, подбитый волчьим мехом плащ из грубого некрашеного сукна. — Перекусить найдешь на столе. И не вздумай выть. Ганс проводил его взглядом, полным затаенного ужаса, слушая, как гремят тяжелые кованые сапоги по крыльцу. Лязгнул внешний засов. Дверь он запер намертво. Как только шаги охотника стихли, юноша обернулся. Оставалось лишь одно узкое окно. Ганс выглянул наружу через щель. Эйфельский лес давно погрузился в глухую, непроглядную ночь. Дорога терялась среди дубов, похожих на застывших чудовищ. Ганс понимал: если выбраться в эту чащу прямо сейчас, подступающая тьма пожрет его за первым же оврагом. Он позволил себе еще немного отдохнуть, прежде чем отправиться в это смертельное путешествие. Сидя у едва тлеющего очага и судорожно сжимая в худых, испачканных золой пальцах оловянный крестик, Ганс думал о своей жизни – если это жалкое существование можно было назвать жизнью. Родное село, где его презирали за слабый омежий удел, похотливые наемники у колодца, клеймо родственника, позор… И теперь – этот дом. Этот человек, который смотрит на него как на кусок мяса. Нет, хуже. Как на собаку, которую подобрали из жалости, но которая должна быть благодарна и не рыпаться.

Нет смысла спешить, — лихорадочно стучало в висках. — Что тут, что в лесу – меня никто не спасет. И неизвестно, какая смерть будет страшнее. Но встретить вервольфа дважды в одной жизни – слишком большая редкость. Бог не может отвернуться от меня два раза подряд.

Юноша уповал на то, что ему повезет хоть немного. Что лесные черти уже насытились чужой кровью. Он встал, превозмогая слабость в коленях. Натянул на себя шерстяную тряпку — всё, что смог найти среди пожитков охотника, чтобы хоть как-то прикрыть разорванное исподнее. Пальцы наткнулись на кухонный нож, оставленный на разделочной доске. Ганс схватил его и сунул за пояс. Короткое лезвие годилось разве что для угроз. Он сгрёб в узелок из старой рогожи краюху черствого ржаного хлеба и горсть сушёных трав. С трудом выставив деревянную раму окна, Ганс протиснулся в узкий проем и сорвался вниз, больно ударившись коленями о промерзшую землю. Ночной лес встретил его гробовой, зловещей тишиной. Ни дуновения ветра, ни крика совы – только хруст сизого мха под ногами да собственное рваное, свистящее дыхание. Ганс брел по едва заметной тропе, стараясь запоминать хоть какие-то приметы: шершавый ствол рухнувшей сосны под левой рукой, мох на огромном валуне справа, журчание незамерзающего ручья, пересекающего путь. Он шёл быстро, спотыкаясь о скрытые корни, почти бежал, раздирая в кровь руки о колючие ветки. Сердце колотилось где-то в самом горле, заглушая звуки чащи. Страх смешивался с ликованием. Он решился. Он сделал это. Но кромешная ночная темнота и пронизывающий до костей осенний холод быстро сбили его с мыслей. Земля под ногами покрылась ледяной коркой, башмаки скользили. В какой-то момент Ганс остановился, тяжело дыша, и огляделся вокруг. Всё было чужим. Он не понимал, где находится. Ветви над головой смыкались в чёрный шатёр, и оттуда, из глубины неба, на него смотрели звёзды. — Господи, — прошептал он, сжимая крестик. — Пожалуйста, выведи меня… Он поднялся и двинулся дальше, уже наугад, продираясь сквозь колючий бурелом. Время потеряло счет. Ночная мгла начала неохотно рассеиваться, уступая место сырому рассвету. Небо на востоке налилось грязным, свинцовым цветом, а по лесу пополз липкий, морозный туман, скрывающий даже пальцы вытянутой руки. Именно на рассвете Ганс понял, что заблудился окончательно. Тропа исчезла, растворившись в бесконечных топях. Вместо неё под ногами хлюпал гнилой папоротник, высился валежник, а в одном из оврагов белели чьи-то маленькие, истлевшие кости – не то птичьи, не то детские. Ганс сел на корточки, из последних сил пытаясь унять крупную дрожь. Холод пробирал сквозь жалкую шерстяную ветошь, воспаленные раны на бедрах горели огнем. Свежий утренний ветер завыл в кронах дубов, и измученному лихорадкой юноше показалось, что в этом вое слышатся шепоты. Мёртвые. Лесные. Голоса тех, кто забрёл сюда раньше и не вернулся.

Надо было остаться… — подумал он с удушающим отчаянием, роняя голову на грудь. — Надо было терпеть…

Вдруг туман впереди качнулся. Ганс услышал шаги. Матиас вышел из-за ствола векового ясеня, словно соткался из рассветного марева. Он остановился в трёх шагах, скрестив руки на груди. Из-под плаща на кожаном шнуре болтались две жирные, только что задушенные лисы с окровавленными мордами. На суровом лице охотника не было ни ярости, ни торжества – вообще ничего. Только усталое, брезгливое спокойствие человека, который нашел сбежавшую домашнюю скотину. — Нагулялся? — спросил он, и этот низкий голос заставил Ганса вздрогнуть. Юноша с вскриком вскочил, выставив перед собой кухонный нож. Короткое лезвие ходило ходуном, пальцы окоченели от утреннего заморозка. — Не подходите! — закричал омега. Ганс отчаянно замахнулся, вкладывая в удар все остатки сил, и предсказуемо промахнулся, рассекая лишь воздух. Охотник даже не уклонился. Его рука взметнулась с молниеносной скоростью. Он перехватил тонкое запястье, крутанул его с глухим хрустом так, что Ганс взвыл от боли, и нож выпал в жухлую траву. В следующую секунду Матиас рванул его на себя и с силой впечатал спиной в жесткий ствол сосны. Кора больно впилась в лопатки сквозь рваную тряпку. Ганс охнул, когда тяжелое предплечье охотника намертво прижало его к дереву, перекрывая воздух. Охотник наклонился к самому уху юноши, почти касаясь обветренной кожи губами. — Ты думал, я не найду тебя? — тихо, почти ласково прорычал мужчина. — Глупый щенок. — Отпустите, — прохрипел Ганс, тщетно дергаясь под его весом. — Я не хочу быть вашим! Лучше умереть в лесу! Охотник вдруг отпустил его так резко, что юноша сполз по стволу на землю. Матиас хладнокровно подобрал выпавший кухонный нож, взвесил его на ладони и сунул за свой широкий кожаный пояс — Ты будешь жить, маленький. Я не для того тебя вытаскивал из оврага, чтобы ты сдох в лесу. Вставай. Идём обратно. — Нет… — выдохнул Ганс. Голос окончательно сорвался в беззащитный плач. Он сидел в грязи, обхватив колени, и смотрел на огромную фигуру охотника снизу вверх. — Нет… Убейте меня здесь. Всё равно это лучше, чем… Охотник не дал ему договорить. Стремительно наклонившись, он запустил пальцы в мягкие русые волосы и рывком вздернул Ганса на ноги. Юноша захлебнулся собственным криком, судорожно вцепившись в стальное запястье, чтобы хоть как-то ослабить боль. Матиас притянул его почти вплотную, так, что их разделяло лишь горячее, пахнущее хвоей дыхание, и заговорил – тихо, почти интимно, прямо в приоткрытые, дрожащие губы: — Сразу видно – нетронутый. Оттого и скалишься… Двигайся. Живо. Пока я не проучил тебя прямо здесь. Он выпустил его волосы и тут же толкнул в спину — тяжело, без замаха, но с такой силой, что Ганс, споткнувшись, едва не рухнул лицом вперёд. — Пошёл.