Домик в лесу

Матиас с глухим стуком опустил тяжёлый засов на кованые скобы. Железный лязг прозвучал для Ганса смертным приговором. В очаге догорали угли, их багровые угасающие отсветы плясали на суровом лице охотника. В этом неверном, зловещем пламени белёсый шрам на его губе залёг глубже, а серые с желтизной глаза потемнели, став похожими на волчьи омуты. — Раздевайся, — сказал он наконец. — Что?.. Нет, — Ганс отшатнулся. — Я не буду… Я не венчался с вами, я не жена вам, не… — Церковного старосты здесь нет. Есть я. И есть ты. Раздевайся сам, или я сорву эти вшивые лохмотья вместе с твоей кожей. Юноша не шевелился, парализованный ужасом, лишь сильнее вжимал подбородок в грудь, надеясь стать невидимым. Тогда охотник встал - одним текучим, хищным движением шагнул к нему и без усилия рванул ветхую ткань рубахи. Та затрещала и осталась в его кулаке грязной тряпкой. Следом полетели суконные штаны, а за ними - набедренная повязка. — Что вы… — задохнулся юноша, тщетно прикрывая наготу дрожащими ладонями. — Нет… Пожалуйста… Не надо… Но Матиас не слушал. Перехватив тонкое запястье омеги, он одним рывком оттащил его к лохани, стоявшей у остывающей печи. Вода, набранная из лесного ручья, дышала ледяным студёным холодом. Охотник окунул в неё жёсткую ветошь и принялся без тени жалости оттирать плечи, хрупкие ключицы и худую спину юноши от копоти и налипшей лесной грязи. Ганс закричал - не от боли, а от жгучего, выворачивающего душу унижения. Он ждал худшего. Ждал насилия. Но вместо этого его… мыли. Как нашкодившего щенка, которого хозяин брезгливо, но тщательно приводит в порядок. — Стой смирно, — прорычал Матиас, разворачивая его спиной к себе. Мокрая ткань прошлась между лопаток. — Воняешь, как падаль. Ты точно омега или подзаборная сука? Конечно, охотник лукавил. Тонкий, бархатистый, испуганный аромат истинного омеги он учуял бы и за милю, сквозь любой смрад, но сейчас ему нужно было сломить приблуду - заставить замереть и подчиниться. Ганс всхлипнул, но вырываться перестал. Он стоял голый перед человеком, которого боялся до дрожи, а тот будто и не собирался насиловать его. Смывал грязь, пот, кровь с расцарапанных коленок и бёдер. И от этой хозяйской заботы Гансу становилось почти страшнее, чем от недавней погони в ночном лесу. Между бёдер засохла корка, и юноша, превозмогая отвращение к самому себе, оттёр её, пока Матиас стоял у него за спиной. Тот не отходил ни на шаг. Его дыхание щекотало затылок, а тяжёлая ладонь то и дело ложилась на поясницу, скользила ниже, затем задержалась на впалом животе - проверяя, не замёрз ли. Когда вода в лохани сделалась бурой, Матиас развернул Ганса к себе. Сжав пальцами его подбородок, он заставил юношу запрокинуть голову и долго, не мигая, всматривался в мокрые, покрасневшие от слёз глаза. А затем наклонился и поцеловал - жёстко, требовательно, сминая влажные губы, не оставляя путей к бегству. Ганс упёрся ладонями в его широкую грудь, но мужчина лишь крепче прижал к себе хрупкое тело, углубляя поцелуй до тех пор, пока у омеги не закружилась голова от нехватки воздуха. И так же резко отстранился, разорвав объятия. — Одевайся, — бросил Матиас, отступая в полумрак. — Сейчас луна взойдёт. Увидишь то, о чём болтал мне с перепугу в первую ночь. Он швырнул Гансу чистую льняную рубаху - длинную, суровую, пахнущую сухим можжевельником, - и смену исподнего. Сам же стянул с широких плеч дублет из грубой, задубевшей кожи и подошёл к узкому оконцу, за которым уже наливался бледным, мертвенным блеском полный лунный диск. — Я хочу, чтобы ты понял, с кем делишь кров, — произнёс он, не оборачиваясь. — Чтобы не болтал глупостей про «волков в чаще». — Я… знаю… — Ганс судорожно натягивал рубаху, путаясь в рукавах. — Вы лучший охотник в Бедбурге… — Я не нападаю без нужды. — Да… вы выполняете приказы бургомистра, я знаю… Матиас резко развернулся. В его глазах, подёрнутых жёлтой пеленой, не осталось ничего человеческого. Заметив, как Ганс подбирается к выходу, он в два шага перерезал ему путь. В руке охотника невесть откуда возникла толстая пеньковая верёвка. — Не надо! Пожалуйста! — Ганс забился, попытался отползти, но Матиас придавил его к полу. Охотник действовал сноровисто. Он намертво примотал лодыжку юноши к косяку у печи - длины верёвки хватало, чтобы перемещаться по избе, но было недостаточно, чтобы дотянуться до засова на двери или окна. — Еда в печи. Вода в кадке. Ведро в углу, — мрачно проговорил Матиас, затягивая узел, врезавшийся в кожу. — Сиди тихо и не вздумай выть. Ганс взмолился, сидя на полу, пока Матиас отступал к центру комнаты. Охотник закрыл глаза. Тишину хижины разорвал влажный, тошнотворный хруст — его кости начали ломаться и менять форму прямо на глазах у пленника. Юноша в ужасе прикусил ладонь, наблюдая, как человеческое тело выгибается неестественной дугой, как мышцы вздуваются, а кожа натягивается до предела и лопается, выпуская пучки жёсткой чёрной шерсти. Челюсть с влажным щелчком ушла вперёд, обнажая длинные, острые клыки. Позвоночник перестроился, с треском выламывая позвонки один за другим. Через минуту на досках пола, роняя густую слюну, стоял волк – огромный, дымчато-чёрный, с горящими жёлтыми глазами. Истинный вервольф… Оборотень из Бедбурга… Тот самый охотник, которого суеверные горожане превозносили, и то чудовище, которое они проклинали, оказались единым целым. Зверь медленно приблизился к распластанному на полу Гансу. Юноша зажмурился, готовый к тому, что ему сейчас перекусят горло, но почувствовал лишь обжигающее дыхание у своего живота. Чудовище шумно втянуло пастью воздух, признавая запах своего омеги, затем глухо рыкнуло, развернулось и одним мощным прыжком вышибло дубовую дверь. Лязгнул засов, в щепки разлетелся косяк - и вервольф растворился в лесной тени. Ганс остался в кромешной темноте. Колени дрожали, сердце билось о рёбра. Он крепко зажал рот руками, чтобы не закричать от осознания своей участи. Верёвка на ноге держала крепко, напоминая, что бежать некуда. Первый день Ганс тешил себя надеждой, что охотник просто залёг в чаще с крупной добычей. На второй – уже ловил слухом каждый шорох, вздрагивая от хриплого грая ворон за стеной. В бору стояла неестественная, мертвенная тишина, словно сам Господь проклял этот кусок земли, лишив его ветра и птичьего свиста. На третье утро юноша понял: Матиас мёртв. И первым, что обожгло его изнутри, было не облегчение, а леденящий душу ужас… Если оборотня сразили, сюда придут те, кто его выследил — инквизиторы или графские егеря, — и пощады приблуде не будет. Или, что ещё страшнее, не придёт вообще никто. И Ганс останется гнить здесь, намертво привязанный к косяку, без капли надежды. Но разве смертный способен одолеть вервольфа? Юноша панически прижался лбом к доскам пола и неистово зашептал слова молитвы, в которую сам уже не верил. В этот самый миг дубовая дверь с грохотом подалась внутрь. Матиас ввалился в хижину, шатаясь и хватаясь за косяк, словно пьяный солдат. Почти нагой - лишь окровавленные клочья рубахи липли к груди. Под рёбрами зияла глубокая, рваная пасть разреза - плоть там раздалась вширь, и от каждого тяжёлого вздоха наружу толчками выплёскивалась густая чёрная жижа. За спиной охотника, привязанная верёвкой, волочилась огромная медвежья шкура. Ободранный, с размозжённым в месиво черепом, медведь размерами едва ли уступал самому вервольфу. — Чего застыл? — прохрипел он, фиксируя Ганса мутным, лихорадочным взором. Голос его был слабым, надтреснутым, но всё ещё свирепым. Он не сводил глаз с юноши - словно боялся, что тот воспользуется слабостью и сбежит. — Помогай. С этими словами он выдернул из-за пояса охотничий нож и швырнул его к ногам Ганса. — Перережь верёвку. Живо. Дрожащими пальцами Ганс перехватил рукоять и полоснул по верёвке, стягивавшей лодыжку. Онемевшая нога тут же отозвалась острой болью, но он, припадая на ходу, бросился к хозяину хижины. Перерезал ремень, державший добычу, и та грузно осела у двери, освободив спину Матиаса от ноши. В голове билась единственная мысль: „Он умирает! Боже, он умирает прямо сейчас!“ Рана была слишком страшной, а багровый поток - неостановимым. Юноша подхватил тяжёлое, горячее тело под руку и почти волоком потащил к лавке. Матиас рухнул на шкуры, зарычав от боли - так, что зубы лязгнули. — Что… что мне делать? — голос Ганса дрожал. Он не знал, куда бежать, что хватать, как останавливать эту чёрную кровь, уже пропитавшую оленьи шкуры. — Воды… Возьми тряпок… — Матиас затих, и Ганс с отчаянием начал переспрашивать, где что лежит, словно оглох. — Иглу с ниткой… вон там… Быстрее… Ганс заметался по дому, хватая всё необходимое. Руки тряслись, он дважды ронял ковш, прежде чем набрал воды. Подал тряпицы - Матиас, стиснув зубы, сам принялся обрабатывать рану: грубо, смачно выплёвывая ругательства сквозь сжатые челюсти. Юноша отвернулся, не в силах смотреть, но охотник схватил его за руку - пальцы впились в предплечье омеги мёртвой капканной хваткой. — Сиди здесь. И смотри. Если помру — научишься, пригодится, — он криво усмехнулся одними уголками губ, проткнул край раны толстой иглой и потянул за собой суровую нить, даже не поморщившись. Ганса мутило от запаха парного мяса и липкого пота, но он смотрел. Сердце колотилось: вот он, единственный шанс. Тварь едва дышит. Для убийства у юноши не хватило бы духу, но можно было просто сбежать… И всё же, встретившись с охотником взглядом, Ганс понял: даже будь он свободен - не двинулся бы с места. Кровь всё текла, пропитывая тряпки насквозь. Юноша отбросил панику, воскресив в памяти скупые уроки прошлого - те, что запечатлелись в сознании, пока на его глазах латали израненного брата. Схватив ковш с водой, он торопливо обмыл растерзанный бок и прижал к ране плотный лоскут холста, с силой вдавливая ладони в чужое, горячее тело, чтобы хоть немного замедлить кровопотерю. Матиас молча следил за ним из-под полуопущенных век. Только когда багровый поток из разорванного бока унялся, сменившись редкими тёмными каплями, Ганс осмелился нарушить тишину: — Что случилось? — Медведь, — коротко бросил Матиас. — Старый, злой. Не хотел умирать. Пришлось возиться два дня. — Он помолчал, потом добавил, не открывая глаз: — И люди. Охотники из Бедбурга. Целая свора, с аркебузами и псами… Забрели в мой лес. На бледном лице Ганса выступили слёзы. — Они узнали меня, — голос мужчины стал тише. Он поднял руку и, к полному изумлению Ганса, кончиками пальцев вытер слезу с его щеки. — Не реви. Ещё не всё потеряно. Юноша едва не лишился чувств. Это был приговор. — Вы… убили их всех? Матиас посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом - словно видел перед собой последнего глупца. Но в этом взгляде промелькнуло и что-то ещё. — А что мне оставалось? По-твоему, они поверили бы, что я голышом завалил матерого медведя и голыми руками содрал с него шкуру? — Он медленно сел, превозмогая боль, и в его глазах вспыхнула ярость. — Я делаю то, что должен. Запомни: выживи хоть один из той своры, он привёл бы сюда инквизицию. Если найдут дом - мы оба трупы. И ты в первую очередь, за то, что подстилкой стал. Поэтому, если не хочешь, чтобы твои кишки соскребали со стен, даже смотреть не смей на проклятую дверь. Ганс замолчал, глядя на заляпанный кровью пол. Мысль о побеге всё ещё теплилась где-то глубоко в сознании, но сейчас, глядя на раненого, озлобленного мужчину, юноша почувствовал что-то помимо страха. Этот человек был чудовищем. Но он же оставался единственной преградой между Гансом и миром людей - миром, который с радостью разорвал бы его на куски, не задумываясь. К тому же… это чудовище утёрло его слёзы. Следующие три дня Матиас почти не вставал. Ганс ухаживал за ним - менял повязки, варил похлёбку из зайчатины, заваривал отвары из сушёной мяты и зверобоя, подавал воду, подкладывал дрова в очаг. Охотник лишь изредка бросал короткие приказы: «подай», «убери», «сядь». Но в его взгляде, когда он смотрел на Ганса, появилось что-то новое - мрачная, задумчивая благодарность. Никто прежде не заботился о нём. Не менял повязки, не сидел рядом, когда он бредил от жара, не смотрел с тревогой. Он был одиночкой. И эта простая человеческая забота была ему непривычна. Раны заживали с пугающей быстротой. На четвёртый день рваный бок охотника стянулся розовой коркой, а на пятый - превратился в тонкий белый шрам. Обычный человек умер бы в первый же день. — Ты смотришь на меня, как на диковину, — заметил Матиас однажды вечером, когда Ганс, стирая грязные тряпки, замер, разглядывая его спину. — Ваши раны заживают так быстро… — Как у зверя, — закончил охотник. — Так и есть. У нас другая плоть, другая кровь. Проклятие это или дар - решай сам. Мне всё равно. Он сидел у очага, разминая затёкшее плечо. Боль ушла, но скованность осталась. Ганс, закончив с тряпками, сел на лавку напротив. Охотник больше не связывал его - словно знал, что омега не сбежит. И действительно, Ганс даже не смотрел в сторону двери. Ему хотелось спросить о многом: о прошлом, о том, как можно жить одному в лесу столько лет, о тех, кто был у охотника до него. Но язык не поворачивался. Прошло ещё два дня. Матиас окреп настолько, что сходил к ручью и принёс две полные бадьи ледяной воды. — Растопи баню, — велел он. — Вода горячая будет к полудню. Помоемся. Баня стояла позади дома — маленькая, приземистая, рубленная из толстых еловых брёвен, проконопаченных сухим мхом. Крышу покрывал грубый дёрн, из которого торчали пучки побуревшего от осенних заморозков вереска. Внутри у одной стены была сложена каменка — груда дикого камня, под которой разводили огонь. Рядом стояли две деревянные бадьи и дощатый полок. Пахло берёзовым дёгтем, сушёной полынью и разогретой древесиной. Ганс растопил печь, подбросил ольховых дров. Когда камни накалились и пошли трещинами, плеснул на них настоем из горьких трав — шалфея, зверобоя и ромашки, что сушились под потолком. Густой, пряной пар взметнулся кверху, наполнив баню целебным духом. Они сидели на деревянном лежаке. Жар вгонял в пот, и Ганс чувствовал, как расслабляются мышцы. В парной полумрак рассеивался лишь светом масляной лампы - глиняной плошки с фитилём, плавающим в жире. В этом неверном, колеблющемся свете Ганс украдкой разглядывал охотника. Матиас сидел, откинувшись к стене, влажные чёрные кудри прилипли ко лбу. Шрам, белевший на левой щеке, не уродовал его, а придавал лицу суровую, хищную мужественность. А губы… Юноша вдруг заметил то, на что не обращал внимания раньше. Несмотря на жизнь в лесной глуши, лицо Матиаса всегда было выбрито начисто. Он брился каждое утро - лезвие охотничьего ножа, кусок мыльного корня, кадка с холодной водой. Эта странная, почти щегольская привычка никак не вязалась с образом дикого зверя. В глазах Матиаса Ганс был как замёрзший на ветке тёрн - бледный, хрупкий, с тонкими, почти прозрачными в полумраке чертами. Кожа его сияла в отблесках каменки, словно топлёное молоко. Русые волосы, влажные после пара, прилипали к вискам и загривку. Талия была узкой - у таких омег тело словно создавалось для того, чтобы быть охваченным чужими руками. Тощий, но по-своему привлекательный. Охотник не мог оторвать взгляда от того, как юноша забавно и стыдливо прикрывал набухшие соски - бесполезно, потому что жар уже сделал своё дело, и они затвердели, вырисовываясь сквозь тонкую ткань рубахи, которую Ганс натянул перед баней, но в пару она мгновенно намокла и прилипла к телу. От него пахло ромашкой и чем-то особенным, сладковатым, томным - тем самым омежьим запахом, который сводил альф с ума. Матиас смотрел и чувствовал, как внутри ворочается зверь. Жадный. Желающий. Ноздри охотника раздувались, ловя этот аромат, смешанный с паром и потом. Он первым нарушил молчание: — Спроси меня о чём-нибудь. Ты же хочешь. Я вижу. Ганс поднял глаза. Сквозь пар лицо охотника казалось другим - менее жестоким. — Как вы… как ты жил один столько лет? — спросил он тихо. — Без… без своего человека? — А ты думаешь, оборотни живут стаями? — Матиас хмыкнул. — Это сказки для детей. Мы одиночки. Каждый сам за себя. Я выжил, потому что у меня не было выбора. Он замолчал, глядя на деревянную стену, словно видел сквозь неё что-то далёкое. Потом заговорил снова - глухо, сдавленно: — Я не всегда был один. У меня была семья. Маленькая деревня в лесах за Падерборном. Мы жили там поколениями - такие же, как я. Вервольфы. Он произнёс это слово спокойно, без вызова, но Ганс почувствовал, как по спине пробежал холодок. Матиас оскалился, заметив его реакцию. — Мы не убивали людей. Мы охотились, жили тихо, некоторые... ходили в церковь. Думали, если честно платить десятину и молиться, нас не тронут. — Он усмехнулся. — Но пришли люди. Не из вашего Бедбурга - из епископских земель. Охотники на ведьм. Они не разбирались, кто служит дьяволу, а кто просто… другой. Деревню сожгли. Кого не убили на месте, тех судили и приговорили к очищению огнём. Я выжил, потому что был в лесу. А когда вернулся… увидел пепелище… Он замолчал. Масляная лампа чадила, по стенам метались тени. — С тех пор я живу один. Редко встречаю таких же, как я, — беглых, отверженных. Мы помогаем друг другу, но не держимся вместе. Слишком опасно. Одинокого волка труднее выследить, чем стаю. Ганс внимательно слушал его. Ему отчаянно хотелось верить этой исповеди, но разум упрямо твердил: даже если палач говорит правду, это ничего не меняет. Раненый зверь всё равно оставался зверем. — И ты никогда… — юноша сам не понимал, зачем ему это знать, — никогда не брал себе омегу? Матиас медленно повернул голову и в упор посмотрел на него. — В дом не приводил. Но и святым причетником не жил. В посаде девки сами на шею вешались. Я не отказывал. Но к родному очагу ни одну душу не подпустил. В бане пар оседал на стенах каплями влаги, и в этой горячей, напоённой травами тишине Ганс снова почувствовал на себе взгляд Матиаса - долгий, тяжёлый, от которого пересыхало в горле. Охотник смотрел не с угрозой, не с холодным оценивающим превосходством, как прежде, он смотрел с голодом. И под этим взглядом в животе у юноши что-то странно сжалось - не страх, а нечто иное, томительное и острое, чего он никогда прежде не испытывал. Между ними, в густом пару, натянулось что-то незримое - тонкое, как струна, готовое вот-вот лопнуть. Матиас медленно, почти нерешительно подался вперёд и коснулся губами его губ. Этот поцелуй совсем не походил на первый - яростный и карающий. В нём не было грубой силы, лишь осторожное, едва ощутимое прикосновение, похожее на безмолвный вопрос. Губы Матиаса оказались горячими, чуть шершавыми. И Ганс, к собственному потрясению, не испытал отвращения. Омега внутри него замер, покоряясь этой властной, но странно бережной воле. Сердце заколотилось о рёбра, словно пойманная птица. Губы дрогнули, приоткрылись, впуская горячий язык мужчины, и на мгновение Ганс забыл, где он и кто он. Матиас отстранился первым. Усмехнулся краем губ и, поднявшись, протянул юноше сухую льняную тряпицу. — Вытирайся. И идём в дом. Холодает. Ганс принял ткань, не в силах унять внутренний трепет. Он смотрел в спину уходящему охотнику, и когда тот переступил порог, в голове омеги родилось пугающее прозрение. Возможно, свирепый зверь - это просто человек, у которого отняли всё.