Домик в лесу

Они лежали на шкурах в полумраке. Ганс, прижатый спиной к широкой груди Матиаса, слышал, как бьётся сердце охотника - редко, тяжело, словно кузнечный молот. В щелях между брёвнами завывал ветер. Масляная лампа на столе мигала, бросая пляшущие тени на закопчённый потолок. — Хватит ворочаться, — проговорил Матиас в темноту. — Чего не спишь? — А ты? Матиас не двигался, но его дыхание стало глубже. — Думаю, брать ли тебя завтра на охоту. — Я могу отказаться? — Почему нет? — Ты смотришь на меня так, будто я кусок мяса. Зачем тащить такую обузу? Матиас усмехнулся – коротко, без веселья. — В чём-то ты прав. Мы не равны. Но я тебя не трону, пока сам не попросишь. Твоё тело само знает, когда просить. Его не обманешь, хоть крестись, хоть плачь. Он провёл мозолистым пальцем по оловянному крестику на шее Ганса. — У меня есть выбор? — спросил юноша, отстраняясь. Матиас не ответил. Вместо этого он взял руку юноши и молча прижал её к своему паху – через грубую ткань штанов. Там было горячо, твёрдо. Юноша дёрнулся, но охотник не отпустил. — Выбор есть всегда, — сказал он глухо. — Только последствия разные. Он перевернул Ганса к себе лицом. В темноте его глаза не светились – были блёкло-серыми, усталыми, но в них горело что-то, от чего у Ганса перехватывало горло. — Я тебя не насилую. Я жду. Он легонько провёл ладонью по животу Ганса и замер у края портов. — У тебя уже сейчас всё мокрое. Чувствуешь? Ганс стиснул зубы. Он действительно чувствовал: низ живота тянуло, между бёдер было влажно, и от этого становилось стыдно до тошноты. — Не трогай меня. — Не трогаю. Матиас убрал руку и откинулся на спину. — Спи. Завтра встанем затемно. Он закрыл глаза. Через минуту его дыхание выровнялось. Или он притворялся? Ганс ворочался, не находя покоя. Старухи в Бедбурге судачили: «Придёт время – сам поползёшь к альфе на четвереньках». Ганс тогда плевался и крестился. А теперь чувствовал, как под рубахой наливаются жаром соски, как между ног становится противно скользко. Он ненавидел себя за это. И Матиаса – за то, что тот видел его насквозь. — Иди сюда, — вдруг проговорил охотник низким, хрипловатым голосом. Ганс не двинулся. — Иди сюда, — повторил он тише, но твёрже. — Я не трону. Просто согрею. Омега поддался. Матиас обнял его, положил тяжёлую руку на поясницу и притянул к себе. Ганс уткнулся лицом в его грудь, в шершавую кожу, пахнущую хвоей, и почувствовал, как по телу разливается чужое тепло, заставляющее забыть о страхе. — Спи, — шепнул Матиас. Ганс закрыл глаза. Оловянный крестик уткнулся ему в ключицу холодным ребром. Где-то в чащобе завыл волк – далеко, глухо, будто жаловался на свою долю. Омега провалился в сон – тяжёлый, без сновидений, как болото, которое засасывает и не отпускает. Сквозь дремоту он слышал, как угли в очаге шипели, потрескивали, постепенно затихая. Матиас некоторое время лежал рядом, потом тихо поднялся – Ганс уловил шорох одежды и мягкий стук кожаных подошв по доскам. Он хотел открыть глаза, но сон не пускал, утягивая обратно в тёмную, тёплую глубину. Очнулся он от холода. За окнами уже серело. Матиас стоял посреди комнаты, застёгивая дублет. — Вставай, — бросил он. — Уходим. Ганс натянул на себя льняную рубаху, поверх – дублет, подбитый козьим мехом, и зашагал за охотником. Лес встретил их сыростью, запахом прелых листьев и тишиной – той особенной, предрассветной, когда сама жизнь ещё только пробуждается. Матиас протянул Гансу охотничий нож в кожаных ножнах. — Возьми. Пригодится. Ганс повесил нож на пояс, ощутив тяжесть непривычного оружия. Они двинулись в чащу. Юноша шёл за охотником, путаясь в высоких папоротниках, ронявших на него капли холодной росы. Ноги скользили на мокрых корнях. Он думал о том, что Матиас сказал прошлой ночью: «Тело не обманешь». Охотник не брезговал тыкать его лицом в то, чего Ганс стыдился больше всего. — Ты сопишь, как ёж, — бросил мужчина, не оборачиваясь. — Не думай много. Башка лопнет. И будь тише – каждый твой шаг слышен. — Ты не боишься ошибиться? — вдруг вырвалось у Ганса. — Боюсь. Но страх – не советчик. Охотник остановился и повернулся к нему. В полумраке лицо его казалось привычно мрачным, шрам на губе белел в сером свете. — Слушай сюда. Сейчас найдём кабана. Ты будешь стоять там, где я скажу, и не дёргаться. Даже если зверь побежит на тебя – не беги. Бегущего рвут в спину. Понял? — Понял. — Повтори. — Стоять. Не бежать. — Умница. Матиас махнул рукой вперёд, и они углубились в лес, где деревья стояли так тесно, что неба почти не было видно. — Ты не обернёшься в вервольфа? — спросил Ганс. — Ради жалкого кабана? — охотник усмехнулся, обнажив клыки. — Не дождёшься. Зверя они нашли в дубняке. Земля вокруг была изрыта глубокими следами, стволы ободраны жёсткой щетиной. Кабан оказался старым, матёрым - чёрная гора мышц и свалявшейся шерсти, с загривком, стоявшим дыбом. Длинные зазубренные клыки торчали из нижней челюсти, как жёлтые сабли. Глаза его горели бешенством, из пасти капала пена, смешанная с кровью. Арбалетный болт Матиаса вошёл зверю в бок, но тот не падал. Секач развернулся, взрыл землю копытами и, издав утробный, леденящий кровь хрюк, пошёл на охотника. Ганс замер у дуба, вцепившись в рукоять ножа побелевшими пальцами. Он видел, как Матиас, не отступая ни на шаг, перехватил кабана за клыки – голыми руками. Упёрся ногами в землю, наклонился и удержал многопудовую тушу. Мышцы на его руках вздулись, жилы натянулись под кожей. Кабан бился, хрюкал, пытался достать клыками живот охотника, но Матиас держал его мёртвой хваткой. Тогда он отпустил левую руку и одним молниеносным движением выхватил из-за пояса длинный нож, вогнав его в затылок зверя. Кабан рухнул. Взрыхлил землю копытами раз, другой – и затих. Матиас стоял над ним, тяжело дыша, весь забрызганный кровью – не своей, кабаньей. Только на левом предплечье зияла глубокая рваная рана – клык всё же достал, распоров кожу от локтя до запястья. Рукав кожаного дублета висел клочьями, обнажая мясо. — Сильно болит? — обеспокоенно спросил Ганс, подходя ближе. — А ты как думаешь? — Матиас сплюнул на листву. — Не стой как баба. Давай тряпку. Ганс вынул из сумки льняную ветошь и принялся обматывать рану поверх грязной одежды, чтобы хоть как-то остановить кровь. Пальцы дрожали. — Не трясись. — Я боюсь сделать тебе больно. Матиас перехватил тряпку, наложил её туже и затянул зубами узел. — Лучше скажи, мясо возьмём или бросим? — Зачем бросать? Мы столько шли… — Люди рядом. Я чую. Шестеро, с собаками. Идут с северо-востока. Четверо с аркебузами, двое с алебардами. — Откуда ты… — Нюх. У тебя он тоже есть, но ты им не пользуешься. Охотник встал, вытер нож о полу дублета и убрал в ножны. — Бросаем тушу. Уходим. Живо. — Но ты говорил, зима близко, мясо нужно… — Лучше быть голодным, чем мёртвым. Пошли. И не вздумай отставать. Они шли быстро, почти бежали. Ганс спотыкался о корни, цеплялся за ветки, рвал одежду о терновник и постепенно отставал. Страх гнал быстрее ног, но ноги не слушались. Ветви хлестали по лицу, оставляя кровавые царапины. — Не отставай! — прорычал Матиас, когда Ганс упал в третий раз, подвернув ногу на мшистом пне. Охотник подхватил омегу под локоть, рывком поставил на ноги. — Ноги перебить тебе, что ли, чтобы ты не падал? — Ты серьёзно? — Уж поверь. В голосе Матиаса не было шутки. Ганс, прихрамывая, побежал дальше, не чувствуя боли – только глухой, животный страх, застилавший глаза красной пеленой. Дом они увидели, когда солнце уже поднялось над верхушками сосен, заливая лес золотистым светом. Матиас втолкнул Ганса внутрь и запер дверь на засов. Только тогда омега смог перевести дух. Всё позади. И снова – благодаря ему, чудовищу, которое убило кабана голыми руками и учуяло погоню за версту. Охотник подошёл к кадке с водой, плеснул в лицо пригоршню ледяной. Вода потекла розовыми струйками по шее, за ворот рубахи, смешиваясь с потом и запёкшейся кровью. — Не высовывайся, — бросил он, вытирая лицо. — Не вздумай. В доме было душно. Матиас зажёг масляную лампу – глиняную плошку с фитилём, плавающим в прогорклом жире. Слабый, колеблющийся свет выхватывал из темноты грубые стены, связки сушёных трав под потолком, волчьи шкуры на полу. — Скидывай с себя всё, — велел Матиас. Он сам стянул окровавленный дублет и рубаху, бросил в угол. Ганс, пятясь от стыда, снял льняную рубаху и суконные штаны, оставшись в одних портах. — Снимай и это, — кивнул охотник. Ганс развязал шнурок и, дрожа, снял порты. Кожа его в тусклом свете лампы казалась бледной, почти прозрачной, с синими прожилками вен на бёдрах. Тонкие ключицы, узкие бёдра, впалый живот – тело омеги, ещё не познавшее альфу, – всё было выставлено напоказ. Между ног было влажно, и Ганс знал, что охотник тоже чувствует этот тягучий, сладковатый омежий запах. — Иди сюда, — сказал Матиас. Ганс робко подошёл. Охотник сидел на краю кровати, свесив босые ноги, и омега оказался между его раздвинутых колен. Грубые доски пола холодили ступни, но тело горело. Матиас взял его за талию и притянул к себе, так близко, что юноша чувствовал каждый удар его сердца. — Дрожишь. От холода или от страха? — Мне стыдно, — выдохнул Ганс, и слёзы навернулись на глаза. — Стыд придумали попы, чтобы омеги дрожали перед алтарём, а не в постели. Мужчина медленно провёл ладонью по его телу – от ключиц до низа живота, едва касаясь. Ганс вздрогнул, и внутри всё сжалось от предвкушения и ужаса. — Скажи мне «нет». Попробуй. Я не кусаюсь. — А если я скажу «да»? Ганс смотрел в волчьи глаза Матиаса с красными прожилками. В них не было нежности. Был голод, который охотник сдерживал каждую ночь. — Не делай мне больно, — попросил Ганс, зажмурившись. — Постараюсь. Но я грубый. У меня руки не для ласки. Матиас медленно поднялся, увлекая Ганса за собой. Омега попятился, но охотник придержал его за плечо, развернул и мягко, но настойчиво толкнул на постель. Ганс упал на шкуры спиной, вскрикнув от неожиданности. — Я… Матиас навис сверху, заслоняя свет. Жёстко, но не грубо раздвинул его колени, устраиваясь между ними. Ганс ощутил жар его тела – обжигающий, как близкий костёр. Он зажмурился, но охотник мягко сжал его подбородок. — Смотри на меня, — приказал он. — Не закрывай глаза. Ты должен видеть, кто тебя берёт. Ганс послушался. И увидел. Между их телами, у самого входа – член Матиаса. Твёрдый, горячий, с блестящей головкой, уже влажной от желания. Ганс перевёл взгляд выше, на тёмные кудрявые волосы. Внутри всё сжалось – от страха, от стыда, от странного, незнакомого чувства. Матиас не торопился. Он наклонился и поцеловал его – медленно, глубоко, заставляя отвечать. Ганс целовался с ним раньше, но сейчас всё было иначе – откровеннее, глубже. Мужчина скользнул губами к шее, к ключице, опустился к груди. Горячий, влажный рот накрыл сосок – втянул, облизал, прикусил. Ганс выгнулся, пальцами вцепившись в плечи охотника, и вместо крика из груди вырвался долгий, тягучий стон. Матиас оторвался, глядя ему в глаза. Одна его рука лежала на пояснице юноши, прижимая к себе, другая прошлась по спине, по позвонкам, сжала ягодицу. — Хорошо, — прошептал мужчина прямо в губы. — Ты такой мягкий. Такой тёплый… Его пальцы скользнули ниже и наконец коснулись того, чего не касались раньше. Ганс всхлипнул, когда Матиас вошёл в него двумя пальцами – медленно, осторожно. — Ты готов, — сказал охотник, чувствуя, как внутри влажно и горячо. — Сам течёшь. Ганс судорожно выдохнул, прижимаясь ближе. Матиас приставил головку к входу и вошёл одним толчком – не резко, но уверенно, заполняя собой. Ганс вскрикнул – не от неожиданности, от резкой, режущей боли, которая пронзила низ живота. Было тесно, чужеродно, неправильно. Он закусил губу, чтобы не закричать. — Сейчас отпустит. Потерпи немного, — выдохнул Матиас, замирая. Ганс дышал часто, поверхностно, чувствуя, как внутри пульсирует чужой член. Мужчина не двигался – ждал, стиснув зубы, и крупные капли пота падали с его лица на шею омеги. Он сдерживал себя из последних сил, чтобы не причинить ещё большей боли. — Можно? — спросил он, когда Ганс едва расслабился настолько, насколько мог. Омега кивнул. Матиас начал двигаться – медленно, почти не выходя, только покачиваясь внутри, давая телу привыкнуть к глубине. Ганс вцепился в его плечи, пальцы сами сжались, ногти впились в старые шрамы. Внутри всё горело – не прежней болью, а новым, пугающим жаром. — Не бойся, — охотник поцеловал его в шею, но вместо того, чтобы продолжить, выскользнул, грубо развернул Ганса за бёдра и перевернул на живот. Омега охнул, уткнувшись лицом в шкуры. Сразу следом тяжёлое тело навалилось сверху, придавило к постели. — Так тебя легче трахать, — прорычал Матиас, раздвигая его ягодицы. Ганс зажмурился, стыд смешался с жаром, и он несмело попробовал насаживаться на член. — Глубже… — прошептал юноша, не узнавая свой голос – хриплый, просящий, чужой. Матиас одобрительно зарычал, задвигался ровнее, сильнее, вбиваясь с каждым разом. Ганс ловил ртом воздух, чувствуя, как внутри распирает, как яйца охотника шлёпаются о его ягодицы, как влага стекает по внутренней стороне бёдер, смешиваясь с потом, заливающим поясницу. Сквозь запах шкур, дыма и трав пробивался терпкий, пряный дух феромонов – тягучий, возбуждающий. — Никому тебя не отдам, — прорычал Матиас, ускоряясь. — Слышишь? Ты мой. До смерти... И после… Его голос срывался, каждое движение отдавалось мокрым шлепком. Каждый толчок отзывался в позвоночнике, в затылке, в кончиках пальцев, сведённых судорогой наслаждения. Жар разгорался внутри всё сильнее, поднимался от низа живота к груди, к горлу. Тело выгнулось, замерло на мгновение. — Покажи, как тебе нравится, когда тебя имеют. Матиас наклонился, впиваясь зубами в плечо Ганса, и омега взвыл – не от боли, от острого, почти невыносимого удовольствия. Он задвигался сам, насаживаясь с такой жадностью, будто боялся, что член выскользнет. — Ещё, сильнее… не останавливайся, — прохрипел Ганс. Матиас зарычал, вколачиваясь так, что доски кровати заскрипели. Его пальцы впились в бёдра Ганса, оставляя синяки. Юноша кончил, содрогаясь всем телом, с долгим, рваным стоном, перешедшим в скулёж. Его член дёрнулся, и несколько капель упали на шкуры. В тот же миг Матиас, входя в последний раз, излился, и горячее, густое семя разлилось внутри, заполняя омегу до краёв. Затем охотник приподнялся, перевернул Ганса на бок и прижался к его спине, обхватив за грудь. Член всё ещё оставался внутри. Матиас облизал палец, опустил руку вниз, собрал на подушечку густую белёсую влагу – ту, что вытекла из Ганса, смешанную с его семенем. Поднёс к губам омеги. Юноша, не дожидаясь приказа, сам приоткрыл рот и втянул палец, посасывая, обводя языком, глядя прямо в глаза охотнику. — Любишь? — прошептал Матиас, и это прозвучало не как вопрос, а как констатация. Ганс кивнул, не выпуская палец. Тогда мужчина добавил второй, заставляя рот раскрыться шире. Омега принял и его, облизывая. — Хватит, — выдохнул охотник, вынимая пальцы, по одному, медленно. — Я войду в тебя ещё раз. Он заставил Ганса опуститься на корточки, лицом к стене, и снова вошёл со спины, обхватив за талию. В такой позе член входил особенно глубоко, и каждый толчок отдавался внутри с новой силой. Ганс упёрся ладонями в бревенчатую стену, подаваясь навстречу. Матиас прижался к его спине, слизывая влагу с лопаток, с шеи, с затылка – медленно, жадно, по-звериному. Ганс прерывисто задышал, вздрагивая от наслаждения. Он повернул голову, отыскал губы охотника и сам, впервые, поцеловал его – не робко, не стыдливо, а с той же жадностью, с какой минуту назад насаживался на член. Матиас замер на мгновение, удивлённый этой добровольной лаской. Ему понравилось. Понравилось до дрожи, до нового толчка желания. Он углубил поцелуй, но тут же, не в силах больше терпеть, кончил, глухо зарычав. Они не размыкали объятий – сплетённые, мокрые, обессиленные. Никто не решался пошевелиться первым. Ганс вдруг подумал, что не хочет, чтобы это заканчивалось. — Ты теперь мой, — повторил Матиас, поднимая голову. В его глазах плясали отблески масляной лампы. — Навечно. Ни один поп мне не нужен. — А если я захочу в церковь? — Сходи. Я подожду у ворот. Волкам туда нельзя. Он поднялся, принёс мокрую тряпицу и вытер Ганса. Юноша смотрел на его чёрные кудри, прилипшие к влажной шее, и чувствовал странное тепло в груди.

***

Ганс проснулся от того, что его трясли за плечо. За окнами было ещё темно – только первые бледные полосы света пробивались сквозь ставни, расписанные инеем. В печи догорали угли. — Вставай, — голос Матиаса был резким, чужим. Ганс сел, растирая затёкшие плечи. Охотник уже оделся. Волосы были зачёсаны назад. В руках он держал кожаный мешок, туго набитый снедью. — Что случилось? — Люди. Те, кого я учуял вчера. Они вышли на след. К полудню будут здесь. Ганс разом очнулся. Ужас неизбежности обнял его крепче, чем вчерашние объятия альфы. — Откуда ты знаешь? — Я сходил туда, где мы бросили кабана. Они нашли его. Собаки взяли след. Матиас подошёл к оконцу, отодвинул ставень. — Видишь? Ганс выглянул. Вдалеке, между стволов, мелькали огни — факелы. Пять, семь, десять – не сосчитать в сером утреннем мареве. И голоса – злые, торжествующие, с собачьим лаем, от которого стыла кровь. — Это конец, — прошептал Ганс, сдерживая слёзы. — Это конец, если ты останешься. Матиас толкнул дверь, и холодный утренний воздух ворвался в дом. На улице, привязанный к крыльцу толстой пеньковой верёвкой, стоял жеребец. Огромный, вороной, с длинной густой гривой, падавшей на мощную шею почти до земли. Глаза его горели умом и дикой силой. Седло было кожаным, низким, удобным для верховой стрельбы – с толстыми подсумками и флягой. Стремена отполированы до блеска. Подпруга затянута туго, но без спешки – чувствовалась рука хозяина. — Откуда он? — Держу его в лесной ложбине, в полумиле отсюда. Привёл, пока ты спал. Матиас погладил жеребца по бархатному носу. Тот ткнулся мордой в плечо хозяина, будто слушал. — Тихо, Вихрь. Отвези его подальше отсюда. Жеребец всхрапнул – коротко, словно понял. Гансу почудилось, что животное кивнуло. Юноша отогнал эту безумную мысль. — Он, что же, понимает тебя? — спросил Ганс. — Мы понимаем друг друга, — ответил Матиас и повернулся к омеге. — Садись. — А ты? — Я остаюсь. Надо запутать следы. Увести их к болоту. Там собаки потеряют нюх, а люди увязнут и подохнут. — Они убьют тебя! — Меня? — Матиас усмехнулся, обнажив клыки. — Меня убить не так просто. А вот тебя – да. Если схватят, сожгут на костре. Сначала пытать будут – калёным железом, дыбой… Я этого не хочу. Он схватил Ганса за плечи и притянул к себе. В его глазах мелькнула тоска – такая глубокая, что у омеги перехватило дыхание. — Слушай и запоминай. Поедешь на север. Через час пути лес расступится. Увидишь старую ель, расщеплённую молнией. За ней будет тропа. Она выведет тебя к монастырю Святого Губерта. Там тебя спрячут. Скажешь, что ты от Матиаса. Монахи помнят меня. — А ты… приедешь за мной? Матиас помолчал. В тишине было слышно, как где-то в лесу лают собаки – ближе, чем вчера. — Если останусь жив, — ответил он без надежды. — Поклянись, — едва не плача протянул Ганс. — Чем? — Волчьей кровью. Матиас выхватил нож и полоснул по левой ладони. Густая, почти чёрная кровь выступила на коже. — Клянусь своей проклятой кровью. Клянусь своей шкурой. Клянусь всем. Я найду тебя. А теперь – уходи. И не смей возвращаться. Ганс всхлипнул. Он прижался губами к ладони Матиаса – к крови, к шрамам. — Я буду ждать. — Не надо. Ты должен жить. Матиас подхватил Ганса под бёдра и закинул в седло. Омега нашарил ногами стремена, вцепился в поводья. Охотник подошёл к морде жеребца, прижался лбом к его лбу и что-то прошептал. Вихрь прянул ухом. — Что ты ему сказал? — Чтобы нёс тебя бережно. Быстрее ветра. Матиас отступил на шаг и развернул коня к лесу. Глянул в глаза Гансу в последний раз – и лязгнул ладонью по ягодице жеребца. Вихрь рванул с места. Ганс обернулся и увидел фигуру на пороге дома, чёрную на фоне серого утра. Увидел, как Матиас поднял руку. А потом лес сомкнулся. Юноша прижался к тёплой шее коня, вцепившись в густую гриву. Слёзы замерзали на щеках ледяными дорожками. Клянусь своей проклятой кровью. Он чувствовал вкус крови Матиаса на губах. Железо, соль, жизнь. Внутри всё ныло от недавней близости, напоминая о том, что случилось прошлой ночью. Сердце выпрыгивало из груди в такт бешеному ритму копыт — цок-цок-цок, цок-цок-цок, словно отмеряя секунды до рассвета или до конца. И тут грянул выстрел. Аркебуза хлопнула где-то слева, совсем близко. Пуля с противным визгом содрала кору с сосны в трёх шагах от Ганса. Вихрь шарахнулся в сторону, едва не сбросив седока. Юноша вцепился в поводья, чувствуя, как кровь стынет в жилах. — Господи! — проговорил он, пригибаясь к гриве. Собачий лай стал громче, но конь нёсся вперёд, не сбавляя хода. Постепенно звуки погони отдалялись, тонули в чаще. В просвете между стволами мелькнула старая ель, расщеплённая молнией. Ганс натянул поводья, направляя коня к тропе – и лес расступился, будто повинуясь чужой воле. Впереди, на пригорке, показались серые стены монастыря Святого Губерта – грубый камень, узкие окна-бойницы, массивные дубовые ворота, окованные железом. Над воротами – потускневшее распятие. Ганс придержал коня. Собачий лай давно стих – погоня потеряла след или ушла в другую сторону. Вихрь тяжело дышал, бока его ходили ходуном. Омега спешился. Погладил жеребца по морде. — Возвращайся к нему, — шепнул он. — Ты нужен ему больше, чем мне. Вихрь всхрапнул, словно понял, развернулся и тяжёлой рысью пошёл обратно к лесу. Ганс постучал в ворота. Где-то за створкой залаяла собака, послышались шаги. Он обернулся в последний раз – туда, где лес стоял чёрной стеной. Там, в чаще, среди клыков и крови, остался тот, кто поклялся вернуться. — Я буду ждать, — повторил Ганс, надеясь, что его услышат. — Я буду ждать столько, сколько нужно. Ворота со скрипом отворились. Монах в грубой рясе, с обветренным лицом, посмотрел на Ганса усталыми глазами. — Кто ты, дитя? — Я от Матиаса, — тихо ответил Ганс. — Прошу, дайте мне убежище. Монах перекрестился широко, неторопливо и посторонился. — Входи. Здесь тебя не тронут. Ганс перешагнул порог. За его спиной лязгнул засов. Он шёл по каменному полу монастырского двора, и снег скрипел под ногами. Где-то за лесом вставало солнце – бледное, зимнее, но живое. Он верил. Они встретятся.