Осколки изумрудного стекла.

Лето 1965 года. Кокворт, графство Кембриджшир. В том году дожди шли до середины июля, а потом небо вдруг раскололось на куски синего стекла, и в Кокворт пришло тепло - то особенное, английское тепло, которое пахнет скошенной травой, речной тиной и жженым сахаром из тележки мистера Дженкинса, что стояла у входа в парк. Лили Эванс сидела на качелях и смотрела на свои коленки. Ей было пять лет, и коленки у нее были вечно разбитыми. Сегодня - особенно: она упала с велосипеда, который Петунья назвала «дурацким», хотя сама кататься не умела. Кровь запеклась темными полосками, и Лили ковыряла одну из них ногтем, наблюдая, как алая струйка снова выступает на свет. — Хватит ковырять, — сказала Петунья, сидевшая на соседних качелях. Ей было восемь, и она считала себя взрослой. — Занесешь инфекцию, и маме придется везти тебя в больницу. У нас нет денег на твои глупости. — У нас есть деньги, — возразила Лили. — Папа получил премию. — Папа пропил премию. Петунья сказала это так спокойно, так буднично, что Лили на секунду задумалась: а что вообще значит «пропил»? Она знала, что отец иногда приходит домой с запахом, от которого мама морщит нос и уходит спать на диван в гостиной. Но чтобы «пропил» означало отсутствие денег — это было ново. — Не ври, — сказала Лили. — Сама проверь в маминой сумочке. Там три фунта до зарплаты. Лили проверила. Петунья редко врала. Во всяком случае, в том, что касалось денег. В сумочке действительно было три фунта, огрызок яблока и старый чек из бакалейной лавки. Лили засунула руку глубже и нащупала что-то круглое, гладкое. Камешек? Нет. Она вытащила его и поднесла к свету. Это был кусочек стекла — от разбитой вазы, которую мама уронила в прошлое Рождество. Она тогда долго плакала, сказала, что вазу подарила бабушка, которая умерла, когда Лили была в пеленках. Лили зажала стекло в кулаке. Оно было холодным. И почему-то вибрировало. Надо положить обратно, — подумала она. Но не положила. Она села на качели, сжала стекло в левой руке, а правой взялась за цепь. И толкнулась. Качели взлетели. Ветер ударил в лицо, раздувая рыжие волосы, которые мама вечно завязывала в хвост, но которые вечно выбивались. Петунья что-то кричала снизу — про инфекцию, про дурость, про то, что она не будет сидеть с ней, если что-то случится. Лили не слушала. Она смотрела в небо — в это небо, расколотое на куски синего стекла, — и думала о том, какое оно огромное. Какое пустое. И как было бы здорово, если бы там, наверху, кто-то был. Не Бог, про которого говорят в церкви (Лили не верила в бога — мама перестала ходить в церковь после того, как отец влез в церковную кружку для пожертвований). А кто-то... свой. — Хочешь, я тебе покажу фокус? — раздалось из-за кустов. Лили спрыгнула с качелей, больно ударившись пятками о землю. Из кустов вышел мальчик. Худой. Очень худой. Такой худой, что Лили на секунду подумала: а кормят ли его вообще? На нем была серая футболка с надписью, которую почти нельзя было прочитать, и слишком большие штаны, подвязанные веревкой. Волосы — черные, сальные, падающие на лицо — скрывали половину его бледной физиономии. Но глаза. Глаза были потрясающе страшные. Огромные, черные, с белками такого оттенка, будто он не спал неделю. Они смотрели на Лили с такой пристальной, голодной внимательностью, что ей стало не по себе. — Ты кто? — спросила она. — Северус. Северус Снейп. — А что ты делаешь в кустах? — Смотрю. — На что? — На тебя. Петунья фыркнула и демонстративно отвернулась. Лили нахмурилась. — Это странно — смотреть из кустов. — Мне нельзя выходить. Отец заругает, если узнает, что я играю с нормальными детьми. — Мы нормальные, — сказала Петунья, не оборачиваясь. — А ты — нет. У тебя штаны в дырках. Северус не ответил. Он продолжал смотреть только на Лили. — Ты упала с велосипеда, — сказал он. — Я видел. У тебя коленка кровоточит. — И что? — А то, что я могу это вылечить. Он вытащил из кармана штанов палочку. Настоящую. Деревянную, с резной рукояткой, потемневшую от времени и от прикосновений тысяч пальцев. Петунья обернулась. Лили замерла. — Это игрушка? — спросила она. — Нет. — Северус подошел ближе и наклонился к ее коленке. — Не бойся. Это не больно. Он прошептал что-то — слово, которого Лили не расслышала. Похоже на латынь. Или на то, как молится бабушка (по папиной линии, та, что в Бирмингеме, ее Лили видела только раз). Кончик палочки засветился голубым. И рана на коленке затянулась. Не просто перестала кровоточить — затянулась. Как будто времени прошло неделя, а не пять секунд. Новая кожа, розовая и нежная, покрыла разбитое место. Лили ахнула. Петунья открыла рот — и закрыла. Ее лицо стало сначала белым, потом красным. — Ты... ты... — заикаясь, начала она. — волшебник, — спокойно сказал Северус. — Как и твоя сестра. — Что значит «как и»? — Лили вскочила. — Я не волшебница! Я просто девочка! — А цветок? — Северус кивнул в сторону клумбы за их спиной. — Тот розовый куст, который зацвел в апреле. Ты думаешь, это просто так? Лили обернулась. Куст стоял посреди газона — зеленый, пышный, усыпанный белыми бутонами. Не розовыми. Белыми. Таких в саду никогда не было. — Это я? — прошептала она. — Ты, — сказал Северус. — Ты особенная, Лили Эванс. Ты не такая, как все. Петунья вскочила с качелей, схватила Лили за руку и потащила к дому. — Не разговаривай с ним! — закричала она. — Он псих! Мама, мама! Тут какой-то псих пристает к Лили! Северус не побежал за ними. Он остался стоять у качелей, худой и черный, как ворона. — Увидимся завтра, Лили Эванс! — крикнул он, когда она уже была у калитки. — Я буду здесь! Лили вырвала руку от Петуньи и обернулась. — Как ты узнал мое имя? — спросила она. — Я все про тебя знаю, — ответил он. И улыбнулся. Это была плохая улыбка. Кривая, сжатая, как будто он не привык улыбаться. Но в его черных глазах загорелся свет — слабый, далекий, как спичка в темном подвале. Лили вдруг поняла, что этот свет — для нее. И ей стало страшно. Не от угрозы. От того, как сильно этот странный, грязный, худой мальчик смотрел на нее. Словно она была единственным, что имело значение в целом мире. — До завтра, — сказала она тихо и захлопнула калитку. Мама уже стояла на крыльце, вытирая руки о передник. — Кто это был? — спросила она, глядя через плечо Лили на улицу. — Никто, — ответила Лили. — Просто мальчик. Она не добавила: «Мальчик, который изменит всю мою жизнь». Потому что ей было шесть, и она еще не знала таких слов. Но подсознание уже знало. В ту ночь она проснулась в три часа от того, что в комнате было холодно. Окно было открыто. На подоконнике лежал цветок — белая роза с той самой клумбы. И записка, написанная детским, неровным почерком: «Ты не одна. Я рядом. Всегда. С.С.» Лили прочитала записку три раза. Потом выбросила в мусорное ведро. Но перед этим она прижала листок к губам. На вкус он был как горечь и как мед одновременно. Она еще не знала, что это — вкус всей ее будущей жизни.