Осколки изумрудного стекла.

Три дня спустя. Спиннерс-Энд, Кокворт. Лили не должна была туда идти. Мама сказала: «Держись подальше от того района, там живут неприятные люди». Петунья сказала: «Если пойдешь, я расскажу всем в школе, что ты целуешься с бродягами». Даже отец, который обычно не замечал ничего, что происходило за пределами его пивной кружки, буркнул за ужином: «Спиннерс-Энд — помойка. Не шляйся там». Поэтому Лили, разумеется, пошла туда на следующий же день. Она шла по Березовой улице до тех пор, пока аккуратные домики с палисадниками не сменились унылыми двухэтажными коробками с облупившейся краской. Асфальт исчез — его сменила щебенка, хрустевшая под сандалиями. Запах свежескошенной травы сменился запахом реки — не той чистой, быстрой реки, что текла за их садом, а грязной, медленной, с маслянистыми разводами на поверхности. Лили остановилась у мостика и посмотрела на воду. В ней отражалось небо — серое, низкое, готовое вот-вот разразиться дождем. В отражении кто-то стоял позади нее. — Я знал, что ты придешь. Она обернулась. Северус стоял в трех шагах, засунув руки в карманы слишком больших штанов. Сегодня на нем была чистая рубашка — по крайней мере, чище, чем в прошлый раз. Но волосы все так же падали на лицо, и глаза смотрели из-под этой черной завесы, как у зверька, который забился в нору и выглядывает, опасаясь удара. — Откуда? — спросила Лили. — Ты любопытная. Я сразу понял. Такие, как ты, всегда приходят. Им нужно знать. — Что именно? — Всё. Он развернулся и пошел вдоль реки, не оборачиваясь. Лили колебалась секунду — и пошла за ним. Потому что он был прав. Ей действительно нужно было знать. Про палочку. Про цветы. Про свет, который горел в его глазах, когда он смотрел на нее. — Твой дом там? — спросила она, кивнув на ряд обшарпанных зданий в конце улицы. — Дальше. — Северус ускорил шаг. — За поворотом. Они свернули за угол, и Лили увидела Спиннерс-Энд в его полной, неприкрашенной красоте. Это был тупик. Слева — ряд домов, похожих друг на друга, как солдаты на параде, только солдаты эти были ранеными: у одного выбито окно, у другого обвалилась крыша, у третьего дверь держалась на одной петле. Справа — река, зажатая в бетонные берега, по поверхности которой плыли пакеты из «Теско» и дохлые рыбы. В воздухе пахло углем и мочой. — Ты здесь живешь? — спросила Лили. В ее голосе не было осуждения — только удивление. Ее собственный дом был скромным, но здесь... здесь было по-другому. Здесь было то, от чего мальчишки в ее школе называли других «отребьем». — Здесь, — сказал Северус. — Не бойся. Отец сейчас на работе. Если, конечно, можно назвать работой то, что он делает два дня в неделю, пока его не уволят за пьянку. Он сказал это так равнодушно, так буднично, что Лили стало дурно. Она не могла представить, чтобы ее папа — пусть с его запахом изо рта и пустыми карманами — так вот говорил о себе. Северус подошел к дому с номером «19» на облупившейся табличке. Цифра «1» висела на одном гвозде. Дверь была зеленой — когда-то. Сейчас она облупилась до металла. — Заходи, — сказал он и толкнул дверь. Она открылась с визгом, который заставил Лили вздрогнуть. Внутри было темно. Не просто темно, а по-настоящему темно — так, как бывает только в домах, где никто не любит включать свет, потому что свет показывает правду. Коридор был узким, заставленным коробками и старыми газетами. Пол скрипел под ногами, как будто умолял, чтобы на него не наступали. — Мама, я не один! — крикнул Северус в темноту. Сверху донесся слабый голос: — Это мальчик или девочка? — Девочка. Ее зовут Лили. — Из хорошей семьи? — Из нормальной. — Нормальной не бывает, — голос кашлянул. — Бывают сытые и голодные. Она сытая? Лили покраснела. Северус помрачнел. — Мама, прекрати. — Я спросила, сытая ли она. Потому что у нас нет ничего, чтобы ее угостить. Тобиас забрал все деньги. — Я знаю. Северус схватил Лили за руку и потащил вверх по лестнице, которая скрипела еще отчаяннее, чем пол. На второй площадке была дверь, за которой Лили увидела женщину. Она лежала на кровати — вернее, на матрасе, положенном прямо на пол. Женщина была худой — такой же худой, как Северус, даже худее. Ее волосы, черные и длинные, разметались по подушке, но не блестели, как у здоровых людей, а были тусклыми, как старая тряпка. Но глаза. Глаза у нее были такие же, как у Северуса. Огромные, черные, горящие странным светом. — Вы мама Северуса? — спросила Лили. Она старалась говорить вежливо, но голос дрожал. — Эйлин Принц, — сказала женщина. — В девичестве. Снейп — по мужу, но это имя я ненавижу. Зови меня миссис Принц. — Принц? — переспросила Лили. — Красивая фамилия. Эйлин усмехнулась — той же кривой усмешкой, что и ее сын. — Был когда-то род. Древний, чистый. А теперь вот что осталось. Лежачая женщина на матрасе в трущобах. — Мама, — сказал Северус напряженно. — Не надо. — А что не надо? Она должна знать правду. Она же хочет знать правду, да? — Эйлин посмотрела на Лили. — Ты волшебница, девочка. Я вижу. У тебя глаза светятся, когда ты злишься. — Светятся? — Лили не знала. — Да. Как у меня когда-то. До того как я встретила Тобиаса. Эйлин снова закашлялась — на этот раз долго, надрывно, с хрипом. Северус подбежал к матери, поддержал ее голову. Когда она отняла платок от губ, Лили увидела на нем кровь. — Она больна? — спросила Лили шепотом, когда Северус вышел с ней обратно на лестницу. — Цирроз печени, — сказал он так, будто речь шла о погоде. — От дешевого виски. Она пьет, когда отец бьет. А он бьет часто. — А ты? — спросила Лили. — Он бьет тебя? Северус опустил голову. На секунду показалось, что он не ответит. Но потом он закатал рукав рубашки. Предплечье было в синяках. Не в одном или двух — в десятках. Желтых, зеленых, фиолетовых, как палитра художника, который рисует только боль. Некоторые синяки были свежими — багровыми, с черными краями. — Вчера, — сказал Северус, проследив за ее взглядом. — Я спросил, где деньги на хлеб. Он сказал, что проиграл их в карты. Я сказал, что это глупо. Он ударил меня бутылкой. — Бутылкой?! — Лили почувствовала, как к горлу подступает тошнота. — Тебя нужно показать врачу! — Какому врачу? — Северус усмехнулся. — «Здравствуйте, у моего отца проблемы с алкоголем, он бьет меня и мать, и еще у нас нет денег на еду, но, пожалуйста, осмотрите мои синяки». Они просто позвонят в соцслужбу. А соцслужба заберет меня. И мать останется одна. А без меня она умрет через месяц. Лили не знала, что ответить. Ей было пять лет, но в эту секунду она стала старше. Потому что в этой темной лестнице, пахнущей кровью и дешевым виски, она поняла одну простую вещь: мир не справедлив. И добрые дяди в полиции не приходят спасать детей из плохих домов. Потому что таких домов слишком много. — Я принесу тебе еды, — сказала она вместо всего, что хотела сказать. — Не надо. Отец заметит. — А я спрячу. Северус поднял на нее глаза. И в них снова загорелся тот свет — слабый, далекий, как спичка в подвале. — Зачем ты это делаешь? — спросил он. — Мы даже не знакомы. — Мы знакомы, — твердо сказала Лили. — Меня зовут Лили Эванс. Мне пять лет. Я живу на Березовой улице. Моя мама печет пироги по воскресеньям, а мой папа пьет, но не бьет. У меня есть сестра Петунья, и она меня не любит. И я только что увидела, как мальчик вылечил мою коленку волшебной палочкой. Так что мы знакомы. Очень даже. Северус моргнул. Один раз. Второй. Лили показалось, что он сейчас заплачет. Но он не заплакал. Он сжал губы в тонкую линию, кивнул и сказал: — Я тоже принесу тебе кое-что. В следующий раз. — Что? — Секрет. Он улыбнулся — на этот раз чуть шире. Не так страшно, как в первый раз. Почти нормально. На лестнице было тихо. Только где-то сверху Эйлин Снейп кашляла кровью в подушку, а внизу, в гостиной, разбитые часы показывали половину шестого — и останавливались навсегда. Лили взяла Северуса за руку. Его пальцы были холодными, как зимняя вода. — Мы будем друзьями? — спросила она. — Мы уже, — ответил он. — С той секунды, как ты посмотрела на меня. В тот вечер Лили вернулась домой с пустыми руками. В кармане у нее была засохшая корочка хлеба, которую она украла со стола, пока мама готовила ужин. Она хотела оставить ее Северусу, но перед уходом заглянула в комнату его матери и увидела, что Эйлин ест суп — жидкий, почти прозрачный, но горячий. Северус кормил ее с ложки, как младенца. Лили положила хлеб на подоконник в коридоре и ушла. Дома ее ждал скандал. — Где ты была? — кричала мама. — Твоя сестра сказала, что ты пошла в Спиннерс-Энд! Что ты там забыла, Лили? — Ничего, — сказала Лили. — Просто гуляла. — Не ври мне! — Я не вру. Мама посмотрела на нее — долго, пристально, как смотрят только матери, которые чувствуют, что ребенок ускользает. Потом вздохнула. — Я не хочу, чтобы ты дружила с этим мальчиком, — сказала она. — Его семья... у них проблемы. Ты еще маленькая, ты не понимаешь. — Я понимаю, — ответила Лили. — У них нет еды. И его отец бьет его бутылкой. И его мама кашляет кровью. Мама побледнела. — Откуда ты... — Он показал мне синяки. Мама закрыла лицо руками. Лили никогда не видела, чтобы мама плакала — ну, кроме того раза, когда умерла бабушка. Но сейчас она плакала. Тихими, быстрыми слезами. — Боже мой, — прошептала она. — Боже мой, Лили. Ты не должна этого видеть. Ты ребенок. — Я уже не совсем ребенок, — сказала Лили. Она подошла к матери и обняла ее за талию. Мама пахла мукой и дрожжами — запах пирогов, воскресенья, безопасности. Лили зажмурилась и представила, что Северус тоже чувствует этот запах. Что он тоже сидит за их кухонным столом, ест горячий суп и улыбается — нормально, не криво, не страшно. Но Северус не чувствовал этого запаха. Северус в эту минуту мыл пол в ванной, смывая кровь, которую оставило разбитое стекло. Его отец вернулся домой раньше. Увидел лишнюю кружку на столе. — Кто-то был? — спросил он. — Никто, — сказал Северус. Тобиас Снейп не поверил. Но в этот раз он не стал бить. Он просто взял кружку — старую, керамическую, с трещиной на ручке — и разбил ее об стену. Осколки разлетелись по всей кухне. — Убери, — сказал он и ушел спать. Северус убирал до полуночи. Один осколок врезался ему в ладонь, и он вытащил его зубами, потому что не хотел будить мать. Кровь текла по пальцам и капала на пол, который он только что вымыл. Он смотрел на эту кровь и думал о Лили. О ее рыжих волосах. О ее зеленых глазах. О том, как она сказала: «Мы уже друзья». И боль в ладони стала чуть меньше. Потому что теперь у него было что-то, ради чего стоит терпеть эту боль.