Осколки изумрудного стекла.

Июль 1966 года. Спиннерс-Энд, Кокворт. Жара стояла такая, что воздух дрожал над асфальтом, и даже река, обычно грязно-серая, стала мелкой и мутной, обнажив илистые берега, где копошились какие-то жуки. Лето выдалось не просто теплым — оно было злым, тяжелым, как предгрозовая туча, которая висит и не может разрядиться. Лили не видела Северуса три недели. Она ходила к сараю — пусто. Ходила к реке — никого. Даже стучалась в дверь дома номер 19 на Спиннерс-Энд, хотя мама запретила ей приближаться к этому району после того, как Петунья рассказала про полицию. — Там живут опасные люди, — сказала мама. — Я не хочу, чтобы ты туда ходила. — Северус не опасный, — возразила Лили. — Его отец опасный. А Северус — его сын. Лили не понимала этой логики, но спорить не стала. Она просто ждала, когда мама уйдет на работу, и шла туда снова. В тот день дверь дома номер 19 была приоткрыта. Лили толкнула ее — она визжала так же, как в первый раз, когда Лили пришла сюда год назад. Внутри пахло хуже, чем обычно. К запаху капустного супа и кислого молока добавился новый, резкий, сладковато-приторный — запах гниющего мяса и застарелой крови. — Северус? — позвала она тихо. Никто не ответил. Она пошла по коридору, переступая через пустые бутылки и осколки стекла. На лестнице было темно — лампочка перегорела, и свет пробивался только сквозь щели в заколоченных окнах. Лили поднялась на второй этаж. Дверь в комнату Эйлин была закрыта. Из-за нее доносился слабый, прерывистый звук — будто кто-то всхлипывал во сне. — Миссис Принц? — Лили постучала. — Это Лили. Я пришла к Северусу. Он здесь? Всхлипывание прекратилось. Тишина. Лили толкнула дверь. Эйлин Снейп лежала на матрасе, свернувшись калачиком. Она была в одной ночной рубашке, грязной, измазанной чем-то бурым. Волосы, когда-то черные и блестящие, сейчас были тусклыми и свалявшимися, как пакля. Она смотрела в стену и не оборачивалась. — Миссис Принц, — повторила Лили громче. — Где Северус? — В подвале, — прошептала Эйлин. Голос у нее был сухой, как прошлогодняя листва. — Тобиас запер его. Сказал, что он сглазил его удачу. — Когда? — Пять дней назад. У Лили остановилось сердце. — Пять дней? — переспросила она. — Вы его кормили? Эйлин не ответила. Она закрыла глаза, и из них выкатилась одна медленная, мутная слеза. — Я не могу встать, — сказала она. — Ноги не держат. Тобиас сказал, что если я открою подвал, он убьет нас обоих. Лили не стала больше слушать. Она выбежала из комнаты, скатилась по лестнице и нашла дверь в подвал — она была за той самой занавеской на кухне, которую она раньше не замечала. Дверь была массивной, деревянной, запертой на тяжелый амбарный замок. — Северус! — закричала Лили, колотя кулаками в дверь. — Северус, ты там? Сначала ничего. Потом — слабый, едва различимый стук в ответ. — Лили... — донеслось из-за двери. Голос был хриплым, как у умирающего. — Я сейчас открою! Она попыталась сорвать замок — бесполезно. Побежала на кухню, нашла нож, попробовала поддеть скобу — нож сломался. Она села на пол и заплакала — от бессилия, от злости, от страха. — Не плачь, — донеслось из подвала. — Я жив. — Ты не жив! Ты умираешь! — Еще нет. Лили вытерла слезы рукавом. Взяла себя в руки. Подумала. Потом встала, выбежала из дома и побежала в лавку мистера Дженкинса — ту самую, что стояла у входа в парк. У нее в кармане было три пенса, которые мама дала на мороженое. Она купила на них напильник — самый дешевый, плохонький, которым можно точить ножи. С ним она вернулась к подвалу и начала пилить дужку замка. Дело шло плохо. Напильник скользил, царапал металл, но не брал его. Лили пилила два часа. Ее руки покрылись мозолями. Она содрала кожу на ладонях. Кровь смешалась с железной пылью, но девочка не останавливалась. — Лили, прекрати, — прошептал Северус из-за двери. — Ты поранишься. — Заткнись, — прошипела она и продолжала пилить. Дужка сдалась на третьем часу. Лили стерла руки в кровь, вывихнула запястье (потом оно опухнет, и она скажет маме, что упала с качелей), но замок щелкнул и открылся. Она толкнула дверь. Из подвала пахнуло холодом и сыростью. Лили спустилась по деревянным ступеням, которые скрипели и прогибались под ее весом. Внизу было темно, но она вытянула руки и нащупала его. Северус лежал на голом бетонном полу, свернувшись эмбрионом. Он был без рубашки, позже Лили увидит его спину — всю в синяках, в рубцах, в свежих ранах. Кто-то бил его ремнем — пряжкой, судя по глубоким, рваным отметинам. — Северус, — прошептала она, опускаясь рядом. — Боже мой, что он с тобой сделал... — Он узнал, что я... — Северус закашлялся. — Что я подарил тебе амулет. Сказал, что я разбрасываюсь семейными реликвиями для каких-то девочек. — Это не семейная реликвия. Это твой подарок. — Для него одно и то же. Лили помогла ему сесть. Он был легким — слишком легким. Она поняла, что он не ел пять дней. В углу стояла миска с какой-то жижей — похоже, он пил воду из-под крана в подвале, но еды не было. — Идем, — сказала она, взваливая его руку себе на плечо. — Я отведу тебя к себе. — Нет. Отец... — Плевать я хотела на твоего отца. Она вытащила его наверх. Северус не мог идти сам — ноги подкашивались, он опирался на нее, и Лили чувствовала, как дрожит его тело. Дрожит от голода, от слабости, от холода — и еще от чего-то, чему она не знала названия. Она привела его в свой сад через черный ход. Мама была на работе, Петунья у подруги. Дом был пуст. Лили уложила Северуса на диван в гостиной, накрыла пледом и сбегала на кухню. Она нарезала хлеб, налила молока, достала варенье — земляничное, мамино любимое, которое она прятала в буфете для особых случаев, дала свою темно-синюю футболку с олененком вместо той, что вся про питалась кровью. — Ешь, — сказала она, ставя тарелку перед ним. Северус ел медленно — не так, как в прошлый раз. Сейчас он был слишком слаб, чтобы торопиться. Лили сидела рядом и смотрела, как он жует, как держит кружку дрожащими руками, как вздрагивает от каждого шороха на улице. — Ты не должен возвращаться туда, — сказала она. — Должен. — Почему? — Мать. — Он отставил кружку. — Если я уйду, он убьет ее. — Он уже ее убивает. Медленно. Северус не ответил. Он смотрел на свои руки — на свежие ссадины, на грязь под ногтями, на тонкие белые шрамы, которые пересекали пальцы. — Когда я вырасту, — сказал он тихо, — я стану сильным. Настолько сильным, что никто не сможет нас тронуть. Ты и я. Мы уедем. Далеко. Туда, где есть только магия. — В Хогвартс? — Дальше Хогвартса. В мир, где люди не бьют своих детей. Где нет таких отцов, как мой. Где нет таких сестер, как твоя. — Петунья не бьет. — Но она тоже делает больно. Лили не нашлась, что ответить. Потому что он был прав. Петунья не поднимала руку, но каждое ее слово было как пощечина. — Мы сбежим вместе? — спросила она. — Вместе, — повторил он, как заклинание. — Всегда вместе. Он протянул мизинец. Лили скрестила с ним. Это была их вторая клятва. Они не знали, что клятвы, данные в детстве, имеют свойство сбываться. Но совсем не так, как ты хочешь. В тот день Северус остался у Лили до вечера. Он спал на диване, свернувшись калачиком, и она сидела рядом и гладила его по голове, пока он не заснул. Спящий, он выглядел — беззащитным, маленьким, почти нормальным. Когда мама вернулась с работы, Лили сказала, что нашла котенка на улице и принесла его домой. — Это не котенок, — сказала мама, глядя на спящего Северуса. — Он тоже бездомный, — ответила Лили. — Как котенок. Мама постояла в дверях, сжала губы в тонкую линию. Потом вздохнула, достала из шкафа еще один плед и укрыла мальчика. — Пусть спит, — сказала она. — Но завтра он должен уйти. — Знаю, — сказала Лили. Она не сказала, что завтра снова приведет его. И послезавтра. И всегда, когда он будет нуждаться в ней. Потому что это была не жалость. Это была любовь. Она еще не знала этого слова, но оно уже росло в ней, как тот самый розовый куст, который зацвел белыми бутонами в ноябре. Любовь, которая спасет его. И погубит их обоих.