shameless blasphemy

Обречённость, злость, отчаяние, ненависть и желание тотчас выпрыгнуть из кареты и сбежать в лес — вот, что чувствовала Хуа Чэн, когда её везли сюда, в эту глушь, Богом забытое — о, какая ирония, — место, где поблизости ни единой живой души, с которой она могла бы побеседовать, испить вина, посплетничать о важных чинах общества, и, самое главное, с кем могла бы остаться наедине для праздной беседы, а может, и чего-то большего. Неизвестно, сколько миль до самого ближайшего города или деревни, кругом только поля, редкая роща, а чуть северней, как ей сказали, густой и уже более опасный для прогулок в одиночку лес. В любой другой день Хуа Чэн, возможно, выглянула бы в окно, чтобы восхититься красотами живой природы, поделилась бы эмоциями с сопровождающей её служанкой или, быть может, родителями и сёстрами, но сейчас внутри не угасало желание спалить здесь всё к чертям, а после и себя до кучи, чтобы неповадно было и папеньке, и маменьке, и тому ублюдку, что донёс на неё им из-за того, что она выбрала не его, а компанию помоложе. В этот раз она была действительно неосторожна: повелась на красоту и сладкие речи вскружившего ей голову юноши по имени Эндрю, да так и не заметила, как, захмелев за разговором от вина, подаваемого на балу, устраиваемого дражайшим папенькой в честь её совершеннолетия, скрылась с ним сначала под лестницей у чулана, а после едва добралась вместе до собственной спальни, где их позже и увидели, вот-вот готовых приступить к весьма неподобающему действу. Да-а-а, так быстро Хуа Чэн ещё никогда в жизни не надевала платье обратно, попутно пытаясь защитить юношу от летящего в него подсвечника с лёгкого отцовского броска. К превеликому сожалению родителей, их средняя дочь не была примером для подражания младшей, смышлёной не по годам девочки, и не годилась в подмётки старшей, что была примерной женой и уже матерью троих прекрасных детишек. Хуа Чэн в сравнении с младшей была гораздо приближённей к тому, что происходит вокруг, чем к тому, что никогда её не интересовало, например, географии или арифметике; а если же брать в пример старшую, то браку и семье предпочитала веселиться, заливаясь вином и утопая в чьих-нибудь объятиях (разумеется, втайне от родителей). О сохранении невинности не могло быть и речи. В сладком забытье одного из молодых людей в свои пятнадцать лет девушка впервые вкусила сладкий вкус дурманящего греха, отдавшись не одному-единственному, не будущему мужу, а какому-то подмастерье, что прибыл к ним в гости вместе с умелым мастером по дереву, чтобы украсить новой дорогой мебелью поместье. Их любовь началась стремительно, но после так же быстро и угасла, когда краснодеревщик отбыл из города вместе со своим помощником. Однако после себя юноша оставил куда больше, чем забрал. Он открыл Хуа Чэн новый мир, в который она вступала медленно, осторожно, боязливо оглядываясь, чтобы никто не увидел её внезапных исчезновений с бала, поездок неведомо к кому и зачем. Оказывается, многое в этом мире завязано именно на близости между мужчинами и женщинами, нужно лишь чуть лучше присмотреться к окружающим, чтобы понять о чём именно они думают. Порицание за похабные мысли, за сальные взгляды было сплошь и рядом, но никто никогда не стыдился собственного желания объездить определённого господина при деньгах, а может, и просто из-за смазливой мордашки, так же как и мужчины не чурались глазами раздевать расфуфыренных леди. Все люди порочны. Порок — есть их природа. Хуа Чэн не была исключением. Но её ошибка заключалась лишь в том, что она опозорила честь семьи, иными словами: попалась по собственной глупости. За одним проступком стал известен второй, третий, десятый, а всё потому, что не только ревностный старикан осмелился подставить её, но ещё и собственная служанка, чью верность — как оказалось — можно больно дёшево купить. Гадина. Самая настоящая. И это самое безобидное, что она тогда услышала от своей госпожи после пощёчины в порыве обиды. Разумеется перед тем, как та погнала её прочь из спальни, запустив несколько тяжёлых предметов со стола, которые под руку попались. — Монастырь?! — в ужасе воскликнула девушка, стоило прозвучать словно приговор словам отца за общей трапезой в один из дней. — Это лучшее, что мы можем сделать для тебя, дочка, — сказала графиня Хуа. — Твоя честь опорочена, и только молитвами и жизнью среди сестёр милосердия ты сможешь очиститься. — Ни за что! — вскочила с места резко Хуа Чэн так, что стул позади упал. — А ну, тихо! — в ответ на её эмоции отец громко ударил кулаком по столу, заставив всех за ним вздрогнуть, а посуду зазвенеть. — Послушай себя сама. Блудница, — ядовито, с неким отвращением просмаковал обращение, которое никогда бы в жизни не хотел адресовать своей дочери, но увы. — Ты опозорила нас, опозорила себя, а теперь, когда тебе дают исправиться, носом воротишь! — Если вы меня увезёте в монастырь, я там повешусь! — матушка от этих слов с поражённым аханьем схватилась за сердце. — Или с башни сброшусь! Но не останусь ни на день, ни на ночь. — Да хоть сейчас иди и вешайся, решение изменено не будет, — взмахнул рукой мужчина, прекрасно понимания характер своей средней дочери и зная, что это всего лишь пустые угрозы из вредности. Такая уж она вспыльчивая: чуть что не по её — сразу в крики и угрозы. Вот так она и попала сюда — по ощущениям на край земли, где не будет ни весёлой музыки, ни танцев, ни уж тем более кавалеров с их неудержимой страстью, что так ей приглянулась. Обречённость, злость, отчаяние, ненависть и желание тотчас выпрыгнуть из кареты и сбежать в лес — вот, что чувствовала Хуа Чэн, когда её везли сюда, в эту глушь. Но всё померкло, когда она увидела впервые её — святого ангела этого серого места, что своими большими светлыми очами приковала, а нежностью голоса очаровала тоскующую по теплу и ласке душу.

***

Будучи ныне послушницей, Хуа Чэн забыла, что такое комфортная, красивая жизнь. Теперь её рутина состояла из подъёма не в полдень (и то, в лучшем случае), а раннее утро, когда ещё даже солнце не успело показаться на небе; утренней молитвы; трапезы, что часто состояла из постного блюда, кусок которого в горло не лез; а после — работы до самого заката. И повезёт, если это будет уборка на кухне или стирка, а не уборка в хлеву. Никакого удобства, никаких развлечений, только скучные серые будни, неудобное скромное платье с рубахой, часто липшие от пота после труда к телу, и она — девушка, что должна была стать ей наставницей. По крайней мере, так было запланировано изначально игуменьей: по её мнению, строптивой, грешной, избалованной леди по силам указать путь истинный лишь святому ангелу, коей являлась Се Лянь — девушка, с юного возраста пребывающая в монастыре, принявшая постриг в шестнадцать лет, отказавшись от мирской жизни, их ясный лучик света, направивший многих сестёр здесь в сторону Бога. Хуа Чэн думала, что все монахини в летах, обязательно с морщинистой, старой кожей, обычно усталым или же строгим взглядом, но совсем не ожидала, что к ней приставят (с особым наблюдением) совсем молодую девушку двадцати лет с ангельским ликом, словно та взаправду с небес спустилась. Она следила за обучением Хуа Чэн в монастыре, её молитвами, соблюдением правил и распорядка дня, старалась донести до неё ценность скромной жизни, смысл молитв и важность Бога и веры в него. А девушка, в свою очередь, привыкала не к новой жизни, а к ней самой, к монахине, с которой словно дышать стало не так тошно в этом отвратительном месте. Голос Се Лянь успокаивал, дарил покой сердцу и усмирял мысли, казалось, что Хуа Чэн может исправиться и пойти навстречу праведности и покорности, искупить грех, за который попала сюда. Но она оставалась всё тем же порочным человеком, как и многие другие, и в отличие от девушек здесь, что даже понятия не имели о грехе, что был ею совершён, подвергалась ему словно сильней обычного. И ответ на вопрос «почему так?» ей довелось узнать только по истечении нескольких недель пребывания в компании Се Лянь. Если быть точнее, в день, когда игуменья дала разрешение на то, чтобы они жили в одной келье, так как было ещё несколько прибывших девушек, места для которых не было. Хуа Чэн переехала в небольшую комнатушку с двумя узкими кроватями, столом, множеством икон, небольшим сундуком для вещей и молитвенным углом, где до этого монахиня жила одна. Девушки, на удивление Хуа Чэн, тогда разговорились перед сном уже после службы и дневных дел, Се Лянь вновь поведала многое о вере, связывала свои мысли с вопросами и рассказами послушницы из жизни, но затем было решено отходить ко сну. Это была их первая ночь вместе, она же и стала решающей в стоящем ребром вопросе в голове девушки: почему Се Лянь так влияет на неё? Почему к ней оказалось настолько легко привязаться, открыться? Почему рядом с этой девушкой чувствуешь себя так, словно никого кругом нет, вы одни в мире? А ответ был прост: Хуа Чэн влюбилась. Сложно было в это поверить и куда более страшно, чем если бы она полюбила мужчину, что был старше даже её отца, ведь Се Лянь монахиня, девушка. Хоть она и была не один раз в постели с девушками, — а однажды ещё и в компании двух человек сразу, — никогда бы не помыслила, что влюбится не в молодого красавца, а в тихую скромницу. И эта любовь порождала в ней разные чувства. Она могла часами слушать болтовню Се Лянь о Боге, но при этом ни слова не запомнить, а лишь засматриваться на её воодушевление и пухлые, манящие губы; ей нравилось смотреть в улыбающиеся глаза, где не было ни капли чего-то плохого или злого. Хуа Чэн полюбила эту девушку и, потеряв всякий стыд, рассматривала худое тело с бледной кожей, пока та переодевается перед сном. Узрев впервые Се Лянь без одежды, она потеряла сон в ту ночь. Внутри всё скулило и скручивало её тугими спазмами, стоило только подумать о тонких изгибах талии, небольших ягодицах, длинных, отросших с годами после пострига каштановых волосах, длинных ногах, что так чудесно смотрелись бы разведёнными, если бы девушка оказалась на ней сверху. — Ох, чёрт, — одними губами выругалась тогда Хуа Чэн и спешно отвернулась, когда Се Лянь, закончив с переодеванием в ночную сорочку, даже не подозревая о том, что её поглощали голодным, порочным взглядом, повернулась к ней. — Ты ещё не переоделась?.. — спросила та в недоумении, вытаскивая волосы из-под ткани. Хуа Чэн, мельком бросившая взгляд на тело монахини и разглядевшая под тонкой, полупрозрачной тканью тёмные точки выпирающих сосков, заметалась на месте, стараясь увести глаза куда угодно, только бы не сталкиваться с Се Лянь. — Задумалась. Не беспокойся, сестра. Той ночью Хуа Чэн не спала, изнывая от желания, сковавшего её горячее, пылающее жаром молодости тело. Мысли не покидал ангельский вид монахини, того, насколько она прекрасна без этой отвратительной чёрной рясы и апостольника. Неужели эта прекрасная девушка действительно в шестнадцать лет приняла постриг и отказалась от мирской жизни? Кем же она была до этого? Не похоже, чтобы выросла при монастыре и была кому-то из наставниц родственницей. Ох, как же волшебно она выглядела бы где-нибудь на балу в роскошном платье. От одного только представления у Хуа Чэн сладко тянет внизу, а от мысли, как бы она потом это платье могла бы снять… Подушка заглушает тихий стон, когда, скрывшись под одеялом посреди ночи, она, заведя под ночное платье ладонь, ласкала себя, не в силах выкинуть из головы образ обнажённой девушки, что никогда не будет с ней. Прошло ещё несколько недель. Хуа Чэн в своей любви к Се Лянь искала способы как-то сблизиться с ней, но на её витиеватые фразы и намёки девушка неловко смеялась под нос, совсем тихо, то ли действительно не понимая, будучи слишком невинной для подобного, то ли хорошо притворяясь, что не понимает, во избежание проблем. Тяжко становилось, стоило монахине куда-то уехать по личному поручению игуменьи. Тогда день становился заведомо ужасным, а делать что-либо отпадало всякое желание. Хуа Чэн нередко в такие дни нарывалась на конфликты с только прибывшими послушницами, что, как и она, только привыкали постепенно к жизни святых, пропускала из вредности приёмы пищи, отказывалась работать, за что после получала наказания. В одних случаях это была дополнительная — в этот раз уже точно грязная — работа, в других же — куда более тяжкие: покаяние, чтение молитв на коленях по несколько часов (а бывало, что и весь день), и даже удары розгами. Упрямство девушки не знало понятия «покаяние», она намеренно не принимала позицию смирения до тех пор, пока на горизонте не появлялась Се Лянь. Как только монахиня возвращалась, жизнь была вновь как прежде, однако… Как прежде — это как? Это так, как Хуа Чэн устраивает? Отнюдь. Ей неприятна жизнь в монастыре и она не может ничего с этим поделать. Ей необходимо сбежать отсюда, но… Как это сделать, когда сердце неустанно болит по святой, из-за которой она была бы готова даже смириться со своим пребыванием здесь? Но что же будет, когда оно закончится? Хуа Чэн уедет, а Се Лянь останется здесь и дальше. Такое развитие событий было самым ужасным, какое только может быть. До тех пор, пока она не привязалась к монахине ещё больше, нужно срочно уходить.

***

Со дня пребывания Хуа Чэн в монастырь проходит четыре месяца, за которые мало что меняется, кроме того, что поначалу чувства к Се Лянь крепчали, а после девушка постаралась их в себе заглушить. Повлияло ли это на их общение? Нет. Они всё так же были близки, проводили много времени вместе, однако отныне Хуа Чэн была несколько холоднее обычного. И это ощущалось. Се Лянь, что до появления избалованной дочери графа Хуа ни разу в жизни не испытывала влечения к какому-либо человеку, отмаливала свои мысли о восхвалении облика девушки, что считалось грехом, нарушением устава, не соответствовало обету, данному ей несколько лет назад. Жизнь, которую она выбрала прожить после полученного в юности отвращения от мирского, и этот облик святости, выстраиваемый годами, дали трещину, когда сам дьявол, повелитель ада, снизошёл до неё в облике молодой девушки, старающейся как можно тише смеяться, чтобы не получить наказание, смешащие её саму; без стеснения затрагивающей щепетильные темы и вопросы, чтобы связать их с религией и найти им объяснение; не утратившей своей бойкости и своенравности по прибытии сюда. И с каждым новым выпадом Хуа Чэн эта трещина становилась больше, разрасталась в самые потаённые уголки зашлифованной под правильность души. Невозможно. Просто-напросто невозможно перечеркнуть годы работы над собой и своей жизнью из-за одной девушки. Но, к превеликому ужасу Се Лянь, так и было. Чтобы как-то искупиться она молилась. Долго, старательно, от страха перед собственными чувствами роняя беззвучно слёзы. Но это не помогало, Хуа Чэн не оставляла мыслей, а её внезапные касания, за которые — если это замечали наставницы — назначали наказание, то к руке, то к пояснице, приковывали намертво к каменному полу, выбивали воздух из лёгких, а в голове запускали бесконечный поток молитв, только бы порок не объял святую, чьи мысли медленно погружаются в грех. Но сильней пугало даже не это, а то, что Хуа Чэн внезапно стала тише, покорней, словно что-то замышляла, при этом не прекращала нарушать правила, заставляя сердце кровью обливаться каждый раз, стоит узнать у старшей наставницы где именно, как и за что в этот раз её истязают. Так больше продолжаться не может. Они должны обсудить и их поведение, и поступки Хуа Чэн, и её утаивание чего-то. Это было видно: как она следит за кем-то, пытается что-то узнать, часто оборачивается, словно боится, что её кто-то застанет за чем-то. Результат налицо: она что-то планирует и прощупывает почву. Это неправильно. Они должны были стать наставницей и ученицей, а не сблизиться как подруги или… Или чего хуже. Всё пошло не так, как планировалось, и с этим нужно что-то делать. Единственным рациональным решением Се Лянь находит обсудить всё лично с Хуа Чэн так, чтобы об этом никто не узнал во избежание беды. А потому она позвала её в часовню, представляющую из себя высокую башню с несколькими узкими окнами, тогда, когда все уже спали, а у неё, как у монахини, заканчивались личные дела. Они часто приходили сюда в свободное время, чтобы полюбоваться видом на горизонт за беседой «ни о чём», и, видимо, в этом была вся беда — они нашли друг в друге комфорт, которого в их жизни быть не должно. У Се Лянь не было бы ни единой мысли что-то менять, если бы не беспокоящее её сердце, изо дня в день отбивающее свой тревожный ритм всё громче. — Сестра. Хуа Чэн тихонько окликнула её, показавшись на лестнице. Пламя в горящем факеле освещало тёмные одежды монахини, сложившей перед собой беспокойно ладони на уровне живота. На привычно расслабленном, улыбчивом лице залегла серьёзность, волнение и даже слабый испуг, удивившие с первых секунд девушку. — Ты хотела меня видеть? Что стряслось в такой поздний час? Мы от кого-то скрываемся? — сходу засыпав старшую вопросами, Хуа Чэн остановилась напротив неё. Святая, собираясь с мыслями, рвано вздыхает, сначала опустив глаза в пол, после чего подняв их на девушку. — Нам нужно поговорить, — её мягкий, но серьёзный тон был нечастым явлением, а потому заставил по-настоящему заволноваться. — Правда? О чём? — в голове роились одна за другой мысли. Вдруг Хуа Чэн собираются посадить под арест? Или лишат её того маленького комфорта, который остался? Переселят от Се Лянь? Запретят выходить из обители? Назначили новое наказание? Приставили стражу? Что? Что случилось, чтобы монахиня внезапно позвала её втайне от всех в часовню, где никого не бывает? — Твоё поведение, оно… Мягко говоря, неподобающее, — сказала Се Лянь, поджав в конце прямой линией губы и крепче сжав собственные пальцы на руке. Хуа Чэн замерла — неужели её решили изгнать из монастыря из-за этого?.. — Ты здесь живёшь уже несколько месяцев, знаешь правила, устои, но… Всё равно нарушаешь всё, будто бы из вредности. Поначалу ведь так и было, потом всё наладилось, и вот опять… Так она за этим позвала её сюда? Высказать какая она нехорошая, что правила нарушает? Се Лянь до этого не прибегала к этому так радикально, чтобы со всей серьёзностью говорить, ещё и смотреть такими глазами, будто Хуа Чэн предаёт её. Страх отступает. Девушка выдыхает протяжно через нос, опустив плечи, и устремляет на монахиню прямой, беспощадно холодный взгляд со слабым прищуром. — И что дальше? — в речи не было резкости, густая, тёплая карамель разливалась по ушам вместе с бархатистым, тихим голосом. — Я сразу говорила, что мне здесь не место. И ты это знаешь. От того, что я пару месяцев побыла паинькой, ничего не изменится. Мне так же неприятно здесь находиться. Извини, если мои слова сейчас как-то задевают тебя. — Но и ты прекрасно понимаешь, что твоё пребывание здесь это не отменит. Протест повлечёт за собой наказания, Хуа Чэн, — пытается донести Се Лянь, — и они могут быть очень болезненными. — Может, так моя семья обратит внимание на условия моего пребывания и сжалится? От дерзко брошенной фразы с широкой улыбкой на устах у Се Лянь невольно бегут мурашки по коже. Эта девушка безумна, не иначе. — Ты… Тебя не пугает, что тебя могут морить голодом, заставлять носить элементы одежды с гвоздями, повёрнутыми шипами внутрь, или же наказать розгами? — А какая разница, выпорют меня здесь или дома? — непринуждённо повела плечом, словно добивается чужого взрыва от негодования, которое, она видит, уже приближается к всегда спокойному сердцу и усмирённой душе. — Причина ведь одна и та же. — Прекрати, — мягко просит монахиня, сделав шаг. Взяв это по-дьявольски красивое лицо в ладони, чего делать недозволенно, испуганно забегала глазами по каждой черте, представляя, как они искажаются от боли после наказаний. — Хватит этого безумия. Остановись, — почти сойдя на шёпот, а Хуа Чэн стоит, не шелохнувшись, ненароком бросая взгляд на подрагивающие губы напротив. — Ты скоро доведёшь игуменью, и её терпение лопнет, вот тогда тебе несдобровать. Се Лянь была по-настоящему напугана и искренне боялась за девушку, но той это не нужно, ведь этого всё ещё было недостаточно для неё. Поэтому она отнимает тёплые ладони от своего лица, но не убирает их далеко, а оставляет поднятыми на уровне груди. — Ну а тебе-то что? Не тебя же наказывают. — Это не значит, что мне не больно смотреть, как наказывают тебя, — резче, чем должна была, выпалила на эмоциях Се Лянь. — Не делай вид, что тебе действительно есть до меня дело. Это неправильно. — Притворство — грех, которым я никогда не страдала. В том числе в отношении тебя. — Да? — у Хуа Чэн её слова только смех и вызывают. Сколько же бахвальства своей непорочностью, от которой ей тошно, к которой её пытаются здесь приобщить. Никогда она не поверит, что все здесь такие святые, какими хотят казаться. — А какими грехами ты ещё не страдала? — подаётся чуть вперёд, сжав ладони монахини сильней, а в голос вложив неприязнь и злость, которые проснулись, стоило им затронуть тему грехов, за которые здесь так щедро награждают наказаниями. — Какие обеты ты соблюдаешь? Приняла постриг, значит? Поэтому поддаёшься эмоциям, словно капризная молодая леди на балу, поэтому даёшь трогать себя, обсуждать с тобой неприличные вещи, приписывать к грехам Бога и порочить на словах монастырь? Это ты называешь праведной жизнью и соблюдением обетов? — Прекрати, — сдержанней просит Се Лянь, и они обе замолкают на какое-то время. Их ладони всё ещё были скреплены между собой, что отзывалось сладким трепетом в груди монахини, и ей не хотелось бы разрывать этот контакт снова, оставаться одной, когда тепло человеческого тела и одно только ненавязчивое касание могут подарить столько недостающего внимания, которого так не хватает здесь. Она думала раньше, что сможет отказаться от мирского, убежать от греха, который чуть не опорочил её в своё время, сбежала от испуга в женский монастырь, чтобы не бояться более опозорить кого-либо, не потерять собственную честь, обрести покой в компании Бога и сестёр, делать доброе дело и направлять послушниц на путь истинный. Но пока остальные боялись нарушать правила и отстаивать своё, Хуа Чэн упрямо шла им наперекор и не склоняла головы перед уготованной ей судьбой. Она внесла кусочек жизни с собой в монастырь, где каждый день похож один на другой, где Се Лянь согласилась существовать по доброй, собственной воле. — Я всегда соблюдала обеты — с самого первого дня, как прибыла сюда. Никогда не шла против правил и была покорной… Но из-за тебя уже несколько раз нарушила их. Хуа Чэн не может скрыть удивления. Она действительно сейчас это слышит? Признание от самой чистой и святой из монахинь в этом трижды проклятом месте? Се Лянь, которую ей и другим в пример приводят, которая чище родниковой воды и светлее лучика солнца в жаркий зной? Да, она пыталась вывести её на эмоции, говоря, что ни черта та не соблюдает, но делала это лишь из вредности! А оказывается, что так и есть… Слова застряли поперёк горла. Непорочный ангел пошёл на грех из-за неё… Единственный вопрос, который возникает первым делом в голове, это: — И что же, приняла за это наказания? — спокойным, немного заискивающим тоном, а взгляд невольно скользнул вниз, по скрытому мантией телу, словно через одежду разглядит были ли нанесены увечья. Подумать даже дико о подобном. Узнай она, что действительно кто-то причинил Се Лянь боль, — лично наведалась бы к этому тирану. — Приняла, — без страха смотря прямо в чёрные омуты. Сердце предательски пропускает удар. Все старания закопать поглубже чувства к монахине псу под хвост. — Легче стало? — Нет, — на грани слышимости. — Почему? — Потому что грехи так и не пропали, — распаляется на большие откровения Се Лянь, за ускоренным сердцебиением не слыша собственного голоса, того, как он изредка выдает дрожь. — Чтобы они исчезли — должна исчезнуть ты. Тихий треск пламени разрезал едва уловимым хлопком повисшую между девушками тишину. Хуа Чэн бы и рада исчезнуть, но это требует определённой подготовки, а если не уйдёт… то не сможет жить спокойно, когда монахиня находится рядом. И без неё не сможет тоже — с ума сойдёт. — Ты хочешь этого? — с надеждой заглядывает в блестящие ясным светом глаза. — Помоги мне сбежать, и тогда твоя жизнь станет как прежде, тебя не будет мучить совесть. — Я не могу. — Я могу тебя заставить, — внезапно заявляет полная уверенности девушка. — Что?.. Се Лянь в шоке распахивает глаза, когда послушница одним резким движением приковывает её к стене, встав вплотную к ней и скрестив их пальцы на обеих руках. Полный ужаса и смущения взгляд от близости прикован к хитрым глубоким омутам, обрамлённым чёрными короткими ресницами, что опускаются с веками, когда девушка бегло осматривает их положение, после чего сталкивается с взором монахини вновь. — Чего мне стоит прямо сейчас заставить тебя нарушить очередной обет, а потом донести об этом игуменье? Я ведь могу испортить твою жизнь, Се Лянь, утянуть за собой в бездну, из которой не выбраться. Не боишься? — Ты этого не сделаешь. Се Лянь не понимает, что чувствует. Она примыкает к Хуа Чэн всем телом, едва не дрожит под её напором, ощущая, что ноги норовят подкоситься, но всё ещё понимает, что это неправильно, так нельзя поступать, и — в лучшем случае — послушницу нужно прогнать, а на утро наказать как следует за подобную вольность. Так говорит ей поступить статус монахини. Но хочет ли она этого сама? Хороший вопрос. А что ещё важнее: если пойдёт навстречу, готова ли она потом носить грех на своём сердце? Нутро тянется к Хуа Чэн, но обеты сковывают ей руки наравне со страхом, что должно подтолкнуть к тому, чтобы согласиться и помочь девушке сбежать. А что же делать полюбившему её сердцу? Как отпустить? — Почему ты так считаешь? — возвращает в суровую реальность послушница, где нужно немедля думать, что делать. Се Лянь тяжело сглатывает, внутри себя осознавая, что выбор уже давно был ей сделан, ещё когда она начала умалчивать о нарушении правил Хуа Чэн, когда начала оставаться на долгие молитвы, когда сидела в одиночестве сутками в часовне, назначая себе наказание в виде отчуждения от остальных, когда сейчас не делает и малейшей попытки сопротивления, позволяя девушке стать ещё ближе к ней и расположить их ладони по обе стороны от лица. Но что интересно: Хуа Чэн ведь тоже не из привычки раз за разом нарушала правила, делая неподобающие вещи и обсуждая их с монахиней, у этого есть причина, и если Се Лянь с ней в итоге прогадала, то деланная храбрость ей не поможет, а только сделает глубже могилу, которую она сама себе копает с каждым произнесённым словом. — Если бы ты хотела меня подставить, сделала бы это ещё в первый день своего прибытия, — Хуа Чэн грузно вздыхает, повесив голову. — Что пошло не так? Раздражение и злость на себя за возникшие чувства к чёртовой монахине вынуждают девушку снова поднять на ту взгляд и от бессилия перед собой и обстоятельствами едва не перебить Се Лянь: — Ты. Ты пошла не так. Пытаясь усмирить гнев на свою же беспомощность, Хуа Чэн опускает веки и прижимается лбом ко лбу монахини, чувствуя что та, как и она, задышала глубже. Но этот контакт сейчас необходим, он её успокаивает. — Из-за тебя я начала чувствовать себя здесь комфортно, — в самые губы, от интимной близости которых у Се Лянь что-то сжалось и сладко потянуло в груди. — Это меня выводит из себя. Я не хочу здесь находиться, потому что не могу жить так, как хочу… с тобой. Се Лянь судорожно выдыхает от услышанного и расслабляется в чужой хватке. Она была права? Причина странного поведения Хуа Чэн действительно крылась в том, что… Додумать она не успевает, поскольку замирает и вжимается в холодную стену сильней, когда девушка подаётся чуть вперёд и касается её распахнутых губ своими, мягко, почти невесомо. Пальцы дёргаются, вновь припадая к нежной коже на руках, сцепляя замки крепче. Хуа Чэн целует неподвижные уста, слабо кусает нижнюю губу и чуть оттягивает, пока сама Се Лянь хмурится, судорожно выдыхая от внутреннего сопротивления своему желанию, и неумело делает ответное движение, словно пытается поймать ушедшую от неё девушку. Послушница отстраняется, но не отдаляется слишком далеко от чужого лица. — Ты не сопротивляешься, — на её замечание Се Лянь сказать нечего. Она молчит, и это молчание поражает. — Действительно не можешь оттолкнуть меня? От собственного стыда та не может даже взгляда поднять на неё, подавляя в себе желание податься навстречу. — Так вот какая ты на самом деле, — изрекает Хуа Чэн, и с каждым её словом, действием Се Лянь боится всё больше. — С виду вся такая… правильная, набожная, — медленно проговаривает чуть с издёвкой. — А на самом деле твои мысли так же грешны, как и мои. — Не говори так, — подаёт слабо голос девушка. — Отчего же? Тебе неприятно слышать правду о себе, сестра? Ты ведь уже давно должна была избавиться от этих чувств, подавить их в себе, утопить глубоко в душе, отказаться от них, а ты?.. Хуа Чэн странно, но то, как сжимается Се Лянь от этих слов, как мечется и паникует, пока шаблон в её голове ломается, ей отчего-то нравится. Как оказалось, приносит неимоверное удовольствие смотреть, как кто-то не может переступить через себя в угоду желаниям, а не моральным принципам. Особенно, когда это невеста Христова. У Хуа Чэн нет ведь ни стыда, ни совести, она делает что хочет, и не думает о последствиях. И в данную минуту в ней просыпается нечто животное, тягучее, противно-вязкое, побуждающее окунуть в эту чернушную дёгтевую тьму и монахиню. Се Лянь молчит, но по ней видно, что разрывается между правилами монастыря и обетами и тем, чтобы как-то ей ответить. Грубостью, взаимностью, да чем угодно, но только не безразличием, которое должно быть. — Настолько ли чисты твои помыслы? — продолжает Хуа Чэн, понизив голос и вновь приблизившись слишком сильно к губам, отчего другие напротив распахнулись в попытке судорожно вдохнуть. Взгляд всё так же изучал полы их скромных платьев, чтобы — не дай Бог — не пересечься с пленительным желанием в чужих глазах. — Я понимаю, как силён этот соблазн. Не будет ничего страшного, если ты всего раз поддашься его мановению. — Ты знаешь, что будет, — дрожащим голосом сказала Се Лянь, изнутри чертыхаясь, когда, подняв веки, видит девушку чересчур близко и ощущает её такое же сбитое дыхание. — Только если узнают. Ты-то сможешь себя простить и отпустить этого грех, я знаю, — ласково лепечет Хуа Чэн. — Я знаю… Ты, как прилежная монахиня, наказание примешь, молитвами очистишь душу. Он тебя простит. — Перестань, прошу, — голос сошёл до шёпота от образовавшегося кома в горле. Говорить было ужасно тяжело, ведь каждое слово — и молчание в том числе — при такой близости к девушке вызывало внутри волнение. — Это нестрашно, сестра, поверь мне, — ладони Хуа Чэн размыкаются, накрывают повлажневшие руки Се Лянь, затем ведут ниже и обнимают мягко тонкую талию, чтобы прижать плотно к себе, вновь поймать горячий вздох губами. — Хотела бы, чтобы я не делала этого, — уже давно оттолкнула бы. Я давала тебе выбор: ты со мной или не со мной. Ты могла сделать что угодно, но выбрала промолчать, остаться на месте, даже голос не повысила на меня. Твои просьбы прекратить выглядят из-за этого жалко, Се Лянь. Слова совсем не отражают твоих истинных желаний. Я могу показать, чего ты хочешь на самом деле сейчас. Глаза монахини в ужасе распахнулись, щёки зарделись и отливали бледно-вишнёвым в свете танцующих языков пламени. Хуа Чэн права — её попытки сопротивления действительно выглядят ничтожно. Если бы она правда не хотела, чтобы они остались здесь вдвоём, то уже десять раз оттолкнула бы её и сбежала, чтобы позвать старшую сестру для вынесения приговора за совращение. Хуа Чэн после недолгого молчания, что тяжёлым грузом опустилось на плечи и сгустило атмосферу вокруг, вдруг начала хрипло смеяться. Губы широко растянулись, в улыбающихся глазах заплясали чертята — Се Лянь может поклясться, что видела их в отражениях бликов на радужках. — Какая же ты двуличная, — говорит между смешками. — Ты пострашнее меня будешь, я хотя бы не отрицаю свои грехи. Смотришь на мои губы; не сопротивляешься, когда я касаюсь тебя, нарушая правило неприкосновенности; когда целую тебя. Ты больна, — тихо заканчивает, а после снова оказывается возле губ. — Но я знаю, как эту хворь лечить. И вот, этот миг вновь наступает. Хуа Чэн врывается в податливо распахнутый рот поцелуем, отличающимся от предыдущего своим бесстыдством. У Се Лянь ноги подкашиваются от напора девушки, щёки покалывает от румянца, всё тело сводит в приятной судороге, когда языки касаются друг друга. Против воли в губы звучит тонкий, беспомощный стон, ненадолго заглушивший пошлое причмокивание, раздающееся слишком громко в часовне, когда Хуа Чэн меняет положение головы, отрываясь от сладких, девственных уст лишь на короткое мгновение. Одной рукой та плотно прижимает за талию к себе, другая же ложится на её шею, слабо сжимая, то ли в порыве собственной не угасшей злости, то ли от несдержанности собственных желаний. Се Лянь плохо, у неё голова идёт кругом, воздуха в лёгких не хватает от слова совсем, ещё чуть-чуть — и она лишится чувств на месте, но Хуа Чэн отстраняется, отчего несдержанный стон от поцелуя, что должен был остаться между ними, тихим эхом отражается от стен часовни, вгоняя девушку в краску ещё больше. Послушница оглаживает нежно лицо старшей, единственную незакрытую часть тела, не считая ладоней, поджав на секунду губы, разрывает потянувшуюся от чужих уст тонкую ниточку слюны и вновь припадает к манящим, таким, чёрт возьми, вкусным губам, не без улыбки отмечая, что те стараются неуклюже отвечать на поцелуй. Внизу от наслаждения всё сводит, побуждая слабо прикусить мягкую пухлую губу, чтобы затем провести по ней языком и вновь толкнуться в маняще открытый рот, издающий такие приятные слуху звуки. Через подрясник было невозможно ощутить всю мягкость и прелесть податливого тела. Монашеское облачение презиралось Хуа Чэн, от него хотелось избавиться, как и от простого платья послушницы. В часовне становилось слишком жарко. — Ты чувствуешь это, сестра? — на придыхании говорит девушка, прерывая их нетерпеливые поцелуи. — Как горячо становится внизу, — и она делает это — через слои ткани прикладывается пальцами между ног монахини, и та рвано хватает недостающий воздух. — Как здесь мокро. Как хочется, чтобы здесь коснулись. — Хуа Чэн, не делай глупостей, — снова жалкая попытка прекратить то, чего сама желает, но не может себе признаться. Только смешок у девушки вызывает. — Я ведь пытаюсь излечить твой недуг, разве это плохо? — в неясном порыве и нездоровом интересе к мягким губам она снова проводит языком по ним, не видя, как хмурится от страшного греховного чувства Се Лянь, не оставляя попыток сопротивления самой себе. Ужас и странное предвкушение накатывают тогда, когда Хуа Чэн без слов опускается на колени, тихо прохрустев суставами и прошуршав жёсткой тканью платья. Се Лянь только больше вжимается в стену, стараясь примириться с самой собой, ведь уже и так понятно — отсутствие сопротивления, безделье и тихое ожидание — это совсем не показатель нежелания происходящего, а лишь его безмолвное поощрение. Она вверяет себя в руки Хуа Чэн, не выказывает возражений, стоит, словно заяц в лапах кровожадного волка, а вместо возмущений и порицаний за порок из груди вырывается лишь… — Что ты делаешь? Хуа Чэн поднимает на неё своё миловидное, порочно красивое лицо, и это обезоруживает монахиню только больше, ведь вид девушки, стоящей перед ней на коленях в обманчивой покорности, послужил сильнейшим толчком в тёмную пропасть животного желания. Се Лянь борется, убеждая себя внутри, что это неподобающе, грязно, ужасно, но всё рушит невинный тон такой низменной и манящей послушницы, что, взглянув самым ни в чём неповинным взглядом, хлопает чёрными ресницами и берётся за её ноги через длинное монашеское платье. — Хочу помолиться. Я ведь грешна. А грехи положено отмаливать. — Ох, Господи, — вырывается в ужасе у Се Лянь, закрывшей себе ладонью рот и крепко закрывшей глаза, чтобы не видеть этого стыда. Но Хуа Чэн внезапно берётся за полы её подрясника и поднимает вверх. — Хуа Чэн! — склоняется к ней и хватает за руку девушка, а та, в свою очередь, замирает, подняв лицо на неё. А что дальше? «Хуа Чэн, прекрати»? «Хуа Чэн, остановись, это богохульство»? Почему она не может выдавить из себя ни слова, а только смотрит на поглощающие чернотой глаза. Она не может ничего сделать, но и просто стоять — плохая идея, а времени на размышления нет. И ведь рука не поднимается оттолкнуть ту, к кому тянется сердце. — Помолись со мной, сестра. Проси милости Господней за свершение греха. Мы обе так порочны. Попроси за нас прощения у Божьей Матери, ведь ты святая, ты ближе к Богу, ради тебя он нас простит. Какая же чушь слетает с собственных уст, но Хуа Чэн нравится использовать религиозную тему именно так. Куда интересней, чем в сравнении с утренней молитвой о благополучии или благодарственной перед трапезой. Молись, сестра Лянь, молись за нас обеих, умоляй о прощении детей грешных, в святом месте предающихся соблазну. Послушница прижимается к худым ногам девушки, целует их через плотную чёрную ткань, поднимает голову в такой фальшивой покорности. У неё всегда шли на поводу, стоило состроить большие невинные глазки, сделать голос, словно она ангел во плоти. Манипулировать чужими желаниями было так просто, а с теми, кто без ума от неё, это делать ещё проще. Хуа Чэн берёт ладонь монахини, прислонённую к стене, с которой та пытается слиться воедино, ластится к ней, трётся щекой, прикрывая глаза от удовольствия и смотря на девушку снизу вверх затянутыми похотью омутами. Она опаляет внутреннюю сторону ладони своим жарким дыханием на томном вздохе, прижимается к ней губами и, глядя Се Лянь прямо в глаза, высовывает блестящий от влаги язык, с едва слышным мычанием ведя по тонким пальцам до самых их кончиков, а после погружая их в горячий рот, с наслаждением медленно опустив веки. Собственные ноги со всей силы сводятся вместе от нахлынувшего возбуждения. Хуа Чэн вновь делает попытку пробраться под платье девушки, в этот раз ведёт себя более ненавязчиво, поглаживает голую лодыжку Се Лянь, тихо постанывая от её пальцев во рту. К своему удивлению выясняется, что худые ноги под рясой не были напряжены и плотно сомкнуты друг с другом, и ладонь стремится выше, щекочущим движением минуя острую коленку. И сестра Лянь начинает молиться. После каждой фразы делая глубокий вдох и проговаривая как можно чётче и медленней все слова в молитве святой: — О Владычице преблагословенная… Защитнице рода христианскаго… прибежище… и спасение притекающих к Тебе. Она закрывает глаза, прислоняется спиной к стене, чтобы не видеть своего позора и попытаться скрыться от греха, что совершает, чтобы не видеть, как с предовольной улыбкой Хуа Чэн пробирается под длинную юбку, побуждая тяжело сглотнуть. Возле ног ощущается жар её тела, девушка чувствует горячие руки на своих ногах, шевеление юбки нижнего тонкого платья, невольно затаивает дыхание, бормоча отчаянно молитву: — Вем, воистинну вем, яко зело согреших и прогневах… — чёрная ткань подрясника стискивается в крепко сомкнутых пальцах, воздуха в лёгких совсем не остаётся. — Премилостивая Госпоже, рожденнаго плотию от Тебе Сына Божия… — тело крупно содрогается, когда что-то мокрое, горячее и мягкое касается бёдра, губы плотно смыкаются, чтобы не издать ни звука, а глаза, где выступила влага, зажмуриваются. — Но имам… — и вновь пауза, чтобы рвано вздохнуть, вжавшись в стену, когда бёдра удерживают в крепкой хватке. — Н-но имам… — делает попытку продолжить молитву, но позорно стонет, когда там, где горит и жаждет более всего её грязное, порочное тело, плотно примыкают мягкие губы, а между ними проходит юркий язычок, чтобы коснуться пульсирующего гладкого органа. Се Лянь пытается ухватиться хоть за что-то в этой ровной стене, но даже малейший кирпичик не торчит, чтобы помочь ей в этом нелёгком деле. Остаётся стараться удержаться на ногах самостоятельно, пока бесстыдный рот продолжает её ублажать в уединении часовни, со вкусом причмокивая. Девушка ощущает, как пылает собственное лицо, как обливается липким потом кожа и покрывается испариной лоб. В апостольнике становится очень жарко, как и подряснике. Тело пылает, всё внутри горит, а источник пламени, истязая чувствительные коленки, спускается ниже, языком собирая сладкие соки. Сестра продолжает молитву, перебиваясь паузами на рваные вздохи: — Но имам… многии образы… прежде мене прогневавших Его благоутробие… мытари, блудницы… Она прерывается — чувствует, как вновь обдаёт наслаждением от касания губ, где чувствительней всего, и вместе с этим длинный палец собирает влагу и медленно проникает внутрь. Се Лянь едва не задыхается, когда тот начинает двигаться в такт движений языком, и почти срывается на тихий скулёж, забывая напрочь слова святых текстов. Нетронутое никем доселе тело плотно сжимает аристократский палец, плавно скользящий внутри, Хуа Чэн, изнывая от желания коснуться себя, ёрзает на месте, стараясь хотя бы как-то себя удовлетворить, но тщетно, из-за этого и сама срывается на скулёж, вылизывая девственную промежность монахини. Она упивается её реакцией на свои касания, возбуждается сильней, когда слышит, как сладкий голос судорожно пытается дочитать молитву, и в порыве страсти смещается к внутренней стороне бедра, чуть прикусывая его и чувствуя, как мышцы сразу напрягаются и расслабляются. — Блудницы и прочия грешники, имже дадеся прощение грехов их, покаяния ради и исповедания, — чем быстрей Се Лянь старалась произносить молитву, дабы скорей закончить её и не мучить себя, тем сильней ускорялась в своих движениях девушка внизу. — Тыя убо образы помилованных очесем грешныя души моей представляя… и на толикое Божие милосердие, — Господи, она чувствует, как всё больше недостаёт кислорода, — онех приемшее… — голос из тихого становится совсем сиплым, загнанным, в спешке договаривающим уже как попало заученные наизусть слова. — Взирая, дерзнух и аз, грешный, прибегнути с покаянием ко Твоему благоутробию… — снова задушенный всхлип, чтобы ни в коем случае не разнёсся по лестнице эхом вниз. И чем явственней она чувствовала приближение чего-то очень приятного, тем чаще становились её паузы, тем жалобней слышался дрожащий голос. — О Всемилостивая Владычице… да подаси ми руку помощи и испросиши у Сына Твоего и Бога матерними… и святейшими… Твоими молитвами… тяжким моим грехом прощение… Как только молитва заканчивается, девушка расслабляется, но в эту же секунду вместе с отпущением ответственности за чтение святого писания она начинает всем телом дрожать, достигнув высшей точки удовольствия в сладостном пороке. Кожа покрывается мурашками, из глаз так и не сорвались хрустальные слёзы от переполнивших эмоций, а губы распахнулись, чтобы тут же быть замкнутыми скоро приложенной к ним ладонью, заглушившей постыдный всхлип. — Аминь, — одними губами произносит послушница, прислонившаяся лбом к немного липкой от испарины ноге, мягко обняв её. Под юбкой плотного монашеского одеяния ужасно душно и жарко, Хуа Чэн выбирается из-под удушающего подрясника. Собранные в косу волосы прилипли ко лбу, кожа поблёскивала от испарины, а губы от влаги, которую она собирает языком, прежде чем уткнуться лбом в ноги монахини, смерившей её трепетным, нежным взглядом. Се Лянь было видно только чернявую макушку растрепавшихся волос, в них она мягко зарывается пальцами, чуть массируя кожу, словно прощая девушку за свершение греха. Послушница поднимает юное, на первый взгляд совершенно невинное лицо, и в этот раз Се Лянь уже сама оглаживает его большим пальцем. Ведёт по слабой припухлости щеки к уголку губ, а там его подхватывают мягкие лепестки, облюбовывая и покрывая несколькими невесомыми поцелуями. Ладонь направляет девушку наверх, чтобы та встала, и Хуа Чэн идёт на это с охотой только лишь чтобы незамедлительно припасть к устам монахини, взяв её раскрасневшееся лицо в ладони, целуя сначала поверхностно, будто спрашивая разрешения, но затем, ощутив крепкую хватку старшей на талии, углубив поцелуй и вновь приковав расслабленное тело к холодной стене часовни. Ощутив ласку и тесный контакт с тёплой кожей, почувствовав вкус и запах сестры, Хуа Чэн, будто окутанная дурманом, жаждала ещё. Больше прикосновений, но не тех, что сейчас, к жёсткой, неудобной, до ужаса отвратительной одежде, а к нежному телу, мягкой коже. Она желала Се Лянь так, как не желала до этого никого. Этого непорочного, дивного ангела. Девушка хватает её за руку и спешно уводит из часовни, ведя по тёмным, холодным коридорам, слабо освещаемым редкими факелами. Монахиня суетливо оглядывается, следя за тем, чтобы их никто не видел, ведь в это время идёт вечерняя поздняя служба, старшие сёстры не спят, а одна из них и вовсе совсем скоро должна была устраивать обход по монастырю. — Тише! — шипит девушка, стараясь немного замедлить Хуа Чэн, чей бег создаёт слишком много шума. — Стой! — в этот раз она резко дёргает ту на себя и скрывает за поворотом. — Что? — Там идёт служба. Туда нельзя, иначе накажут, что ходим посреди ночи. — Значит, обойдём их. Матре не увидит нас, если пройдём тихо за скамьями. Безрассудность и смелость Хуа Чэн, увы, не может передаться по мановению руки и обеспокоенной её и без того плохой репутацией Се Лянь. Если ту снова поймают за нарушением правил, то наверняка в этот раз отправят в подвал, чтобы подумала над своим поведением какое-то время: пару дней, неделю или же месяц. Послушница нежно обнимает лицо девушки тёплыми ладонями, прислоняется к ней своим лбом и тихо говорит: — Не бойся. Мы пройдём тихо, никто и не заметит. Следуй за мной и старайся не высовываться. В напутствие она легонько подхватывает больно вкусные губы своими, всего на миг, чтобы после неспешно, на цыпочках, вместе пройти к залу, где совершаются церковные службы, молитвы и ритуалы. Немногочисленные девушки, оставшиеся на вечернюю службу, расположились на длинных скамьях, сложив перед собой ладони и склонив головы в сокровенной молитве у алтаря и креста, расположенного на небольшом подиуме перед цветным витражом святой богородицы, растянувшимся почти на всю высоту стены. Хуа Чэн склоняется насколько может и проходит за первым рядом, ведёт Се Лянь за собой. Стоило почти миновать и второй ряд скамей, послушница спотыкается о край своего платья и накреняется вперёд, с громким хлопком ударяя ладонью по каменному полу. Обе девушки замирают, боясь даже вдох лишний сделать, но, судя по тому, что служба продолжилась, замечены они не были. Когда самое страшное препятствие миновало, а в жилом крыле не была замечена дозорная, Хуа Чэн вновь срывается на лёгкий бег вместе со старшей, и так они доходят до своей комнаты. Зайдя в келью, девушка сразу же запирает её изнутри торчащим из скважины ключом, тем самым обезопасив их с Се Лянь, и нетерпеливо нападает на неё, вновь терзает мягкие, припухшие губы. Руки рваными, скорыми движениями едва не срывают с девушки мантию и апостольник, скрывавший убранные назад волосы. Потерявшая стыд монахиня помогает расправиться с чужим платьем и рубахой под ним, после чего и сама избавляется от рясы, оставшись в одном тонком платье, выступающем в роли белья. Хуа Чэн снимает и его, с упоением замечая алую кожу на впалых ланитах. Отчего-то это вызывает улыбку. Се Лянь, засмотревшись на внезапно умиротворённое и счастливое лицо, набравшись смелости целует девушку самостоятельно. Её небрежная, заплетённая на скорую руку перед выходом коса совсем растрепалась, лента держалась на честном слове на самом кончике, и от неё было принято решение избавиться, дав завившимся прядям рассыпаться по спине. Оставшись полностью обнажёнными, Хуа Чэн ведёт ненавязчиво Се Лянь к кровати, параллельно целуя высокие скулы, линию подбородка, затрагивая открывшуюся шею с пульсирующей жилкой. Вот то, чего она хотела, — настолько близко, что даже воздуху пройти негде. Се Лянь обнимает её ногами, одну из них девушка придерживает рукой, ищет контакта так же, как и она, становится чувствительной и податливой, словно плавящийся воск свечи, когда лишь ветром обласканное тело (но ныне уже и не только) покрывают шумно поцелуями, периодически прикусывая кожу, а затем зализывая место укуса. Хуа Чэн остервенело припадает губами к слишком долго манящим её соскам, блаженно мыча от наслаждения и слушая, как над головой уже не так сдержано вздыхают, как это было в часовне. Голова идёт кругом, когда она вновь нависает над послушно распластавшейся перед ней монахиней, во всех отношениях открытой, опороченной, но такой искренней в своей неопытности и желании провести ночь с ней, вызывает необъяснимый порыв залюбить её до изнеможения, чтобы сил не оставалось на то, чтобы встать утром на молитву. Эту правильность хочется с головой окунуть в чёрную пучину порока, разбить золотой нимб над головой и забрать к себе в саму глубь греха, и не отдавать, не пускать, любить изо дня в день, целовать каждый дюйм этого великолепного тела, что так кощунственно скрывается под рясой. Хуа Чэн не понимает от чего быстрее сойдёт с ума: от недостатка Се Лянь рядом, когда сбежит, или, наоборот, от её присутствия. Но то неважно сейчас. Девушка, до этого ни разу не спавшая ни с мужчинами, ни с женщинами, вверяет себя в руки Хуа Чэн, придаётся греховному вместе с ней, позволяя бесстыдно расположиться между ног и, примкнув нижней частью тела, начать двигаться вперёд и назад. Се Лянь шумно дышит и постанывает в такт каждому неспешному движению, пока послушница раскачивается над ней и тоже ниспускает томные вздохи. Стоит только подумать, что они сейчас делают, стыд окутывает с головой. Но это, к великому ужасу самой Се Лянь, до безумия ей нравится. Она засматривается на то, как касаются их тела, на плавные движения бёдер Хуа Чэн, насколько она до одури красива, когда прогибается в спине, откидывая голову назад и в порыве удовольствия распахнув алые губы. Чёрные, будто сама ночь, глаза, стоит поймать их прямой взгляд, завораживают животной страстью, желанием её, только её в этой почти лишённой света комнате. Лишь оставленная в спешке при уходе горящая свеча ещё немного — и догорит до конца, погрузив келью во мрак. До тех пор она видит всё, каждую мелькающую эмоцию возвышающейся над ней девушки, как она, получая не меньше удовольствия, тихо на выдохах стонет, то замедляя движения бёдрами, то вновь делая их чуть быстрей и прерывистей, смешивая их природную смазку между собой. Се Лянь, вслушиваясь в музыку, создаваемую их телами, густо краснеет, ощущая прилив новой волны желания, отдаётся в его объятия, ведя ладонями по стройному молодому телу. Хуа Чэн, издав звук, похожий на всхлип, нахмурив очаровательно брови, подаётся вперёд и не оставляет между ними пространства, захваченная поглотившим её пороком. Се Лянь ловит распахнутые губы своими, опаляет их жаром сорвавшегося несдержанно стона от новой волны эйфории, пронёсшейся стремительно до самых кончиков поджавшихся трепетно пальцев. Державшая до этого ситуацию под контролем, Хуа Чэн его теряет, когда понимает — пропала. Слишком сильно пропала в этой девушке. Се Лянь слишком прекрасна и слишком сильно пленяет её с каждой проведённой совместной секундой. Она цепляется за неё, заведя руки за спину, слегка царапает влажную кожу на спине, в губы послушнице на грани слышимости говорит: «Ах, Боже…», и звучит это так жалобно, так невинно-сладко. Хуа Чэн чувствует, как от загривка по позвоночнику бегут мурашки от тихого, тоненького голоска, лепечущего имя Господа в такой неподобающий момент, будучи в забытье. Она замыкает их губы поцелуем, предвкушая приближение того самого, что приятной негой окутает её с ног до головы, принесёт облегчение и подарит им долгожданное наслаждение. Се Лянь не в силах сдерживаться, да и не желая этого делать, бесстыдно стонет всё развязней, и Хуа Чэн рвано шикает ей на ухо: — Нас могут услышать, — напоминает, зная, как прекрасно эти деревянные двери пропускают едва ли не каждый шорох. Любоваться этим сладким голоском разрешено только ей в подобной обстановке. С постанываний от запрета шуметь Се Лянь сходит на тихое поскуливание, жалобно заломив брови и ища ласки в девушке, заглядывая в её глаза с немой мольбой не оставлять, быть как можно ближе. Хуа Чэн и сама с трудом держится, чтобы не застонать во весь голос. Насколько же ей сейчас хорошо, кто бы знал! Она поглощает податливое, без единого следа тело, прикусывает на шее и ключице бледную, не видевшую солнца кожу, чтобы позже следы налились алыми, лиловыми цветами. — Поцелуй меня, — молит Се Лянь, и Хуа Чэн исполняет — влажно, глубоко целует девушку, а вместе с тем настойчивей работает бёдрами, понимая, что осталось совсем чуть-чуть. Спустя пару-тройку подобных фрикций в спину крепко вцепляются короткие ноготки, губу слабо прикусывают, ногами плотней прижимают к себе, а сама Се Лянь начинает мелко дрожать, тонко пропищав что-то в поцелуй. Хуа Чэн, придя к концу спустя ещё пару движений, рвано стонет в истерзанные губы прерывистым голосом, чувствуя, как тело сковывает до одури приятная судорога. Расслабившись и таки достигнув пика удовольствия вместе с девушкой, она ещё недолго совсем медленно, раскатисто двигается сверху, целуя шумно старшую, пока та зарывается пальцами в её взмокшие волосы, поглаживает свободной ладонью мокрую спину. Но вскоре послушница замирает, отдав предпочтение и приоритет тому, чтобы предаваться ласке именно через поцелуи. Неизвестно, сколько проходит времени, прежде чем они отрываются друг от друга. Хуа Чэн поднимается на локти, чтобы видеть раскрасневшееся, усталое лицо перед собой, с полуприкрытыми, уже не блестящими святыми огоньками глазами, а такими же, как у неё, глубокими, поглощающими, не по-человечески красивыми. — Ты прекрасна, — с восхищением говорит тихо, нарушая идеальную тишину кельи. — Почему ты скрываешь всё это под монашеской рясой? У меня в голове не укладывается… На удивление Хуа Чэн, отвечают ей сразу открыто и без утаиваний: — Потому что испугалась. — Чего испугалась? — удобней располагаясь сверху на девушке, интересуется. — Мужчины, который хотел меня обесчестить, когда мне было тринадцать. После этого я и ушла в монастырь, в шестнадцать приняла постриг, и до сих пор ни в кого никогда не влюблялась. — Ты хотела этого? Я про постриг. Или же ты сделала это, чтобы обезопасить себя? — Я пыталась внушить себе, что мне нужна обычная жизнь, что она мне нравится, — медленно говорит Се Лянь, приглаживая длинные волосы Хуа Чэн. — Что мне чуждо мирское, не нужны ни встречи, ни балы, ни красивые наряды, ни уж тем более чьё-то внимание. — Ты не зла на меня за то, что случилось? — Нет, что ты… Из меня никудышная монахиня. Смех и только. Человек, принявший обеты после пострига должен пресекать попытки помыслить о чём-то низменном, ему это становится со временем чуждо, и он, даже если захочет, не сможет сделать этого… Я не такая. Совсем не такая, как оказалось. Хотела сделать из себя неизвестно кого, и в итоге сломалась под напором красивой девушки. — Се Лянь, — с лёгким сожалением зовёт её Хуа Чэн, видя, как глаза напротив увлажнились, видимо, от неприязни к самой себе. — Не стыдись своих чувств. Посмотри на меня… Не плачь. Ты очень хороший человек. Неужели… из-за того, что ты не праведная, это делает тебя такой ужасной? — Я очернила честь монастыря, Хуа Чэн, нарушила один из главных обетов. — Кто об этом знает, кроме нас? Никто. Не вини себя, прошу. Это такая мелочь по сравнению с тем, какие преступления совершают люди. А ты всего лишь сделала то, что хотела… Я сейчас скажу, возможно, то, что тебе не понравится. Се Лянь внимает каждому её слову, в испуге притихнув. Хуа Чэн может сказать сейчас что угодно: и то, что она сделала это, чтобы шантажировать её, как и обещала; и то, что на днях сбежит, оставив её здесь одну; и то, что произошедшее между ними — ошибка, всего лишь порыв, которому она поддалась. Но… — Я люблю тебя. Давай сбежим отсюда вместе? Ты и я. Се Лянь осоловело уставилась на послушницу, смущённо опустившую взгляд, но после снова устремившую его на неё. — Ч-что?.. — неверяще, так, что слышно только находящейся слишком близко Хуа Чэн, даже стены не услышали бы, но был бы заметен грохот, с которым с сердца упал тяжкий груз, который носила в себе девушка. — Ты лжёшь мне?.. — Ложь — это грех, сестра. В отличие от похоти — куда более страшный и мерзкий, — сказав это, замолкла, дав Се Лянь принять эту информацию, после чего грустно усмехнулась. — Я же сказала, что тебе не понравится. Ты не веришь мне. — Потому что боюсь верить, — слеза всё же катится по виску, скрывается в чуть влажных волосах. — Однако в Бога ты веришь, но даже его не видела. А когда перед тобой живой человек, который предлагает сбежать вместе и будет отдавать столько же, сколько получать, ты считаешь это грехом. Бог ничего не даёт тебе. А я дам. Я могу дать тебе любовь, заботу, ласку, сделать твою жизнь ярче, не такой сухой и скучной, как здесь. Со мной ты можешь громко смеяться, — улыбается Хуа Чэн, вытирая большим пальцем слезинку у девушки, — радоваться так, как ты того хочешь, без страха быть наказанной. Со мной ты можешь быть такой, какая есть. И я покажу тебе, какой бываю сама. — Я не смогу сбежать отсюда. Я приняла постриг. — Но ведь я ещё свободна. Я могу вытащить тебя отсюда. — Как? Я… Я тебе не верю, ты говоришь какую-то несуразицу. — Вовсе нет. Я думала над этим, но не говорила, потому что не знала, что ты ко мне чувствуешь, боялась ошибиться. А сейчас знаю. Ты можешь поговорить с игуменьей и моим отцом, чтобы тебе позволили вернуться домой со мной. Я буду так же учиться у тебя, соблюдать пост, молиться, но только не здесь. У нас возле поместья есть старый храм, который уже давно никем не используется. Мы могли бы переехать жить туда. — Но это безумие, кто позволит нам это сделать, да и… тебя потом могут выдать замуж. — Не выдадут, если я приму постриг и обет безбрачья, — улыбается довольно Хуа Чэн. Она продумала всё до мелочей. Как-то раз она заглянула в этот храм, стены там обветшали немного, всё покрылось вековым слоем пыли, но сам алтарь, витражи, купол — всё осталось целым. Нужно было лишь немного отреставрировать его, прибрать, и он будет пригоден для жизни. Там имеется и небольшая, совсем крохотная кухня, и купальня, и спальня. А если учесть то, что жить они будут, как монахиня и послушница, ни у кого не возникнет и мысли как-то беспокоить их или подозревать в греховном. После пострига — и подавно. — Зачем тебе идти на грех и нарушать обеты после пострига? — А ты бы согласилась на это предложение? — Да, — как на дурочку смотрит Се Лянь, — конечно. — Тогда почему спрашиваешь? Ты тоже будешь нарушать обеты, если согласишься жить со мной. И снова Хуа Чэн ставит её в тупик. Контратаковать было нечем. — Сможешь убедить игуменью о встрече с моим отцом? — Я сделаю всё возможное. Хуа Чэн счастливо, широко улыбается и наклоняется, чтобы мягко поцеловать девушку, потом ещё раз и ещё, пока не начинает тихонько смеяться. — Постой, — говорит Се Лянь. — Что? — отстраняется, не убирая радости, девушка. — Поклянись, что не бросишь меня. — Обещаю любить и хранить верность… — торжественно заявляет Хуа Чэн. — В горе и радости. В богатстве и бедности. В болезни и в здравии, — на этих словах Се Лянь отчего-то начинает улыбаться, хоть и звучала клятва девушки сейчас немного по-ребячески. — Пока смерть не разлучит нас. — Аминь, — говорят одновременно, и Хуа Чэн ни о чём совершенно не жалеет. Не жалеет о том, что, преступая через себя, ведёт себя лучше самой скромной и тихой девушки в этом треклятом монастыре, чтобы спустя месяц прибыл на обговорённую встречу отец. Се Лянь настояла на том, чтобы они пробыли здесь ещё какое-то время, нужно же было постепенно восстановить репутацию девушки, и только после этого идти к игуменье за благословением. Спустя долгий, сложный разговор ей всё же удалось договориться о встрече с графом Хуа касательно его дочери, чей прогресс в перевоспитании был лично ей отмечен, так что можно было бы смягчить наказание. — Раз уж виден прогресс, то, может, стоит завершить совсем твоё наказание? Хуа Чэн обомлела, подняв на мужчину шокированный взгляд, переглянулась с Се Лянь, по которой было видно, что она испугалась, будто девушка готова оставить её, но нет. — Я приняла решение продолжать духовное учение, — заявляет, удивляя отца, она. — И… хочу когда-то принять постриг. Поэтому я хочу, чтобы сестра Лянь продолжила наставлять меня дома, и мы начали подготовку к церемонии. Признаться, граф не ожидал подобного решения от своей средней дочери, что всегда была свободолюбива, у которой часто гулял ветер в голове, но не сказать, что был недоволен. Всё же, это куда лучше, чем то, что было до этого. И он пошёл навстречу, приняв предложение переезда монахини к ним, чтобы они поселились в стоящем в паре миль от поместья храме, как только его отреставрируют. Могла ли Хуа Чэн помыслить, что, приезжая чуть меньше, чем полгода назад, в женский монастырь, после того, как её застукали с одним из любовников, желая застрелиться на месте, она обретёт здесь любовь всей своей жизни и фактически украдёт её, чтобы жить вместе долго и счастливо? Наверное, нет. Но это неважно. Ведь сейчас, по истечении ещё пары месяцев, отдыхая на холме после уборки в их личном храме, она будет любоваться закатом вместе с девушкой, покорившей её сердце. Се Лянь распустила волосы, сменила платье с монашеского на платье послушницы, что менее сковывало в движениях, обняла колени и смотрела на уходящее за горизонт солнце. Хуа Чэн определённо чувствует себя счастливой, ложась ей на плечо и плетя венок из полевых цветов, который потом наденет своему ангелу, получит сладкий поцелуй, и они вместе останутся здесь, где никто их не побеспокоит и не сможет навредить.