Teacher’s Pet

Октябрьский дождь колотил по подоконнику с той монотонной настойчивостью, которая сводит с ума. Одри сидела на полу в гостиной, скрестив ноги, и перебирала содержимое старой картонной коробки. Коробка пахла пылью и чем-то сладковатым — наверное, сушёными цветами, которые она когда-то положила между страниц конспектов на удачу. Удача ей с тех пор не улыбнулась ни разу. Три месяца. Три месяца она просыпалась с мыслью, что сегодня что-то изменится, и три месяца засыпала с той же пустотой в груди. Лицензия аннулирована. Репутация уничтожена. Сбережения таяли быстрее, чем она могла найти хоть какую-то подработку. Вчера хозяйка квартиры прислала уже третье напоминание об аренде. — Психолог-консультант с уникальным опытом, — пробормотала Одри, переворачивая пожелтевший конспект. — Идеально подходит для работы... официанткой. Она усмехнулась, но смех вышел горьким. Конспекты по судебной психиатрии — единственное, что она сохранила с магистратуры. Профессор Синнер вёл этот курс как театральное представление: он не читал лекции, он ставил эксперименты над аудиторией. Студенты его боялись и обожали одновременно. Одри была в числе последних. Она помнила каждую его фразу, каждый пронизывающий взгляд поверх очков, каждое «мисс Одри, а что вы думаете о природе зла? Не пересказывайте учебник. Я хочу услышать ваше мнение». И она отвечала. Всегда отвечала. И он всегда слушал её чуть дольше, чем остальных. Телефон зазвонил так неожиданно, что Одри вздрогнула. Экран высветил незнакомый номер. Она секунду поколебалась — коллекторы? Рассылка? — и всё же ответила. — Алло? Тишина на том конце длилась ровно одно сердцебиение. А потом в трубке раздался голос, который она узнала бы из тысячи. — Одри. Вы заняты или готовы уделить мне несколько минут? Одри замерла. Её пальцы сжали телефон так сильно, что побелели костяшки. Голос был тем же самым — глубокий, с лёгкой хрипотцой, спокойный до мурашек. Профессор Синнер. Точнее, как он представился тогда, на первой лекции: «Малек Синнер. Можете звать меня профессор. Или не звать, если боитесь». — Профессор... Синнер? — её голос прозвучал хрипло. — Откуда у вас мой номер? — У меня есть свои источники, — в трубке послышался едва уловимый смешок. — Не буду утомлять вас деталями. У меня к вам деловое предложение. Вы слышали об убийстве в Старом городе? Заброшенная церковь Святой Анны. Одри нахмурилась. Новости она смотрела, скорее, по привычке — фоном, пока пила утренний кофе. — Там нашли тело женщины. В новостях сказали — ритуальное убийство. — Именно, — в голосе Малека появился тот самый преподавательский оттенок, который означал: сейчас последует вопрос, на который нет простого ответа. — Меня привлекли как консультанта по судебной психиатрии. Но в этом деле есть нюанс, который выходит за пределы моей формальной компетенции. Символика на месте преступления отсылает к закрытым религиозным культам. Адепты используют особый язык, особые ритуалы. Это не тот язык, который учат в университете. Он сделал паузу. Одри уже знала, что он скажет дальше. — А вы, Одри, на этом языке выросли. Её сердце пропустило удар. Он знал. Конечно, он знал — он всегда знал о своих студентах больше, чем они сами хотели бы рассказать. Воспоминания о детстве в общине, о ночных ритуалах, о том, как она сбежала в семнадцать, поднялись из глубин памяти мутной, тошнотворной волной. — Я больше не практикую, — сказала она резче, чем собиралась. — У меня отозвали лицензию. Вы, наверное, не в курсе. — Я в курсе, — отрезал он. — Именно поэтому я звоню. Вы нужны мне не как психолог, а как носитель уникального опыта. ФБР готово закрыть глаза на ваши формальные... трудности, если я лично поручусь за вашу компетентность. А я готов поручиться. Одри встала. Подошла к окну. Дождь размывал огни города в жёлтые кляксы. — И что я получу взамен? — Гонорар, который покроет вашу задолженность по аренде, — сухо перечислил он, — и профессиональную реабилитацию. Если мы раскроем это дело, ваше имя снова будет чего-то стоить. А если нет... что ж, терять вам, кажется, нечего. Последняя фраза прозвучала почти нежно. Почти. В устах Малека Синнера «нежность» — это всегда был инструмент, а не чувство. — Завтра. Восемь утра. Моя старая аудитория в университете. Вы помните, где это. Он не спросил. Он поставил точку. — И, Одри... не завтракайте слишком плотно. Я планирую насыщенную беседу. Гудки. Одри ещё долго стояла у окна, сжимая в руке замолчавший телефон. Она понимала, что только что согласилась на сделку с человеком, которого боялась и уважала в равной пропорции. И что самое страшное — она испытывала не только страх. Она испытывала что-то, очень похожее на предвкушение.

***

Утро встретило её холодным ветром и мокрым асфальтом. Университетский кампус был почти пуст — суббота, нормальные люди отсыпались или сидели по кофейням. Только она шагала через пустой двор к корпусу психологии, кутаясь в старенькое пальто. Аудитория 307. Та самая. Она толкнула дверь и замерла на пороге. Внутри ничего не изменилось: те же ряды столов амфитеатром, та же огромная доска во всю стену, тот же запах мела и старого дерева. И та же фигура у кафедры. Малек Синнер стоял к ней спиной, что-то чертя на доске. Без мела — просто пальцем, словно обводил невидимый узор. Он был в тёмно-сером костюме, безупречно сидящем на широких плечах. Ни одной лишней складки. Ни одного случайного жеста. — Вы пунктуальны, — произнёс он, не оборачиваясь. — Это хороший знак. Означает либо уважение, либо страх. Что из этого правда, мы выясним позже. Проходите. Одри медленно спустилась по ступенькам между рядами. Она ожидала, что сядет за первую парту, как раньше, но Малек жестом указал на стул рядом с кафедрой — почти у доски. — Сегодня вы не студентка, — сказал он, наконец поворачиваясь. — Сегодня вы консультант. Садитесь ближе. Их взгляды встретились. У неё перехватило дыхание. Внешность Малека Синнера была... дезориентирующей. По документам ему было чуть за тридцать, но его глаза — тёмные, глубоко посаженные, с тяжёлыми веками — смотрели так, словно видели не одно столетие. Высокий рост, широкий разворот плеч, крупные, но аристократичные кисти рук. И этот взгляд. Пронизывающий. Классифицирующий. Он смотрел на неё не как на человека, а как на формулу, которую ему предстояло разложить на переменные. — Вы похудели, — произнёс он, склонив голову набок. — И осунулись. Утрата профессиональной идентичности разъедает человека быстрее, чем любая соматическая болезнь. Я рад, что вы всё же пришли. Это говорит о том, что инстинкт самосохранения у вас ещё функционирует. — Спасибо за диагноз, профессор, — она попыталась вложить в голос сарказм, но получилось глухо. — Я могу увидеть материалы дела? — Сначала — небольшой разговор, — он опёрся бедром о край кафедры, оказавшись угрожающе близко. — Я хочу понять, в каком вы состоянии. Не профессиональном. Ментальном. Одри напряглась. Вот оно. Начинается. — Расскажите мне о вашем детстве в общине. — Это есть в моём личном деле. Вы наверняка читали. — Читал, — кивнул он. — Но документы — это кости. А мне нужна плоть. Интонации. Паузы. То, как вы отводите взгляд, когда врёте. Итак: расскажите мне о вашем детстве в общине. Она глубоко вздохнула. Он не отстанет. Он никогда не отстаёт. — Что именно вы хотите знать? Там было много всего. — Что вы чувствовали, когда впервые поняли, что ваша вера — это ложь? Вопрос ударил под дых. Одри сжала подлокотники стула. Её голос стал тише: — Мне было двенадцать. Нас заставили участвовать в ночном ритуале. «Изгнание внутреннего зверя». Мы должны были... причинять боль друг другу. Символически. Чтобы «очиститься». Я посмотрела на девочку напротив меня — ей было страшно, она плакала. И я вдруг поняла: Бог, который требует от детей пугать друг друга до слёз, не может быть настоящим. Либо он есть — и тогда он чудовище. Либо его нет. Она подняла глаза на Малека. Он слушал с абсолютной, почти неестественной сосредоточенностью. — Интересно, — проговорил он задумчиво. — Большинство людей в такой ситуации выбирают самообман. Им проще убедить себя в собственной греховности, чем усомниться в системе. А вы... вы выбрали усомниться. Это говорит о редкой, даже аномальной ясности мышления в критических условиях. Вы мне нравитесь, Одри. Одри моргнула. Это что, комплимент? От Малека Синнера? Это звучало почти неприлично. — Я всё ещё могу увидеть материалы дела? — напомнила она. Малек едва заметно улыбнулся — одними уголками губ — и протянул ей увесистую папку. — Разумеется. Вы их заслужили. Их пальцы соприкоснулись, когда она принимала папку. Случайно? Она не была уверена. Его кожа оказалась прохладной и сухой, а прикосновение — мимолётным, но достаточным, чтобы по её предплечью пробежали мурашки. Он заметил. Он всё замечал. — Добро пожаловать обратно в аудиторию, — произнёс он, задерживая её взгляд в плену своего. — Надеюсь, на этот раз вы будете прилежнее. Предыдущий курс вы закончили с отличием, но я знаю, что вы не выкладывались на полную. Вы берегли себя. Сейчас этот номер не пройдёт. Она не нашлась, что ответить. Просто прижала папку к груди, как щит. — Изучите материалы к нашей следующей встрече, — продолжал он, отстраняясь. — Мы поедем на место преступления. Я хочу увидеть, как вы работаете в поле. И, Одри... Он уже стоял у двери, но обернулся через плечо. — Не проецируйте собственные страхи на убийцу. Это распространённая ошибка среди новичков. И хотя вы не новичок, ваша близость к теме делает вас уязвимой. Я этого не забуду. И вам не советую. Дверь закрылась за ним бесшумно. Одри осталась одна в пустой аудитории, с папкой в дрожащих руках и с ощущением, что её только что препарировали без наркоза. Она открыла папку. Первое, что бросилось в глаза — фотография с места преступления: стена заброшенной церкви, и на ней, выведенный чем-то тёмным, — глаз в треугольнике. Перевёрнутый. Тот самый символ. Из её детства. Из её ночных кошмаров. Её ладони вспотели. Она захлопнула папку, глубоко вдохнула и уставилась на пустую доску, где Малек зачем-то нарисовал невидимый узор. — Ну что ж, профессор, — прошептала она в тишину. — Посмотрим, кто из нас сдаст этот экзамен.