По остаточному принципу

15 октября 1996 г. Вторник. Звонок из РОВД директор приняла у себя в кабинете. Мы с физруком в это время сидели в учительской – допивали остывший чай с каким-то вчерашним дубовым пирогом. Зинаида Павловна появилась на пороге абсолютно белая и, что вообще для неё немыслимо, с пустыми руками, без своего журнала. – Андрей Иванович, ко мне. Срочно, – сказала она. – Виктор Сергеевич, останься здесь. Никого не выпускайте в коридор. Физрук молча опустил недопитую кружку на стол. Обычно до него доходило довольно долго, но тут он всё понял с первой же секунды. Трубку в кабинете держал не директор – её держал я. Голос на том конце назвался майором. Фамилию я то ли не разобрал из-за помех, то ли он её вообще не назвал. Говорил он страшно ровно. На комбинате взрыв в шестом цехе. Разработка нового изделия. Выброс пошёл по розе ветров на запад и юго-запад, а школа наша стоит как раз на самой юго-западной окраине. Город переведён на режим ЧС в 07:42. Эвакуация идёт строго по плану ГО: сначала роддома, потом больницы, затем многоэтажки в зоне максимального осаждения. Школы – по остаточному принципу. Нам приказано: заклеить окна, перекрыть вентиляцию, никого ни в коем случае не выпускать из здания. Ждать сигнала. Сколько именно ждать – он не сказал. Предупредил только, что связь может оборваться в любую минуту, потому что у них в штабе уже падает напряжение. Я спросил про младшие классы. Майор ответил – тем более не выходить. В 11:38 свет погас. Сначала мигнул, дал нам ещё с минуту форы, а уже потом погас окончательно. Я к этому моменту как раз шёл по коридору второго этажа к стенду с расписанием – на ходу прикидывал в памяти, у кого сейчас какой кабинет. Восемь классов раскидано на двух этажах, труды в подвале, столовая на первом, спортзал вообще вынесен в пристройку. Собрал весь состав в учительской. Зинаида Павловна сидела тяжело, намертво вцепившись пальцами в подлокотник. Выдавила: «Передаю руководство Андрею Ивановичу до прибытия...» Я даже возражать или уточнять не стал – не то время, чтобы в субординацию играть. Быстро раскидал людей. Везде по два педагога на класс. Начальную школу спустили в спортзал на маты – там кучнее и тепло дольше продержится. Среднее звено загнали в классы на первом этаже, главное, чтобы подальше от внешних несущих стен. Старших – седьмые, восьмой и девятый – забрал на помощь, клеить щели. Сам вместе с физруком пошёл по периметру, проверять рамы. Окна везде стояли старые, посёлок-то сдавался ещё в семьдесят втором. Кое-где рассохлось так, что стекло гуляло и от штапика отходило. Возиться с оконной замазкой было некогда – били прямо поверх мокрыми тряпками и газетными листами, плотно, в три слоя. Вентиляционные решётки в столовой, в туалетах и в спортзале я глушил лично: плотно забивал внутрь влажную ветошь и намертво прижимал сверху кусками фанеры от тировых мишеней. Дети поначалу даже обрадовались. Уроки отменили, лафа. Малышня в спортзале с визгом полезла на канаты, и висели там, пока Тамара Алексеевна не сорвалась и не прикрикнула на них в голос. Она вообще-то женщина тихая, не из крикливых. И первоклашки разом сдулись, притихли. На это было дико смотреть – обычно они на ней гроздьями висят и на колени лезут, а тут как отрезало. Часам к двум начало ощутимо выстужать. Котельная в посёлке одна на всех, но насосы там стоят электрические – нет света, нет и циркуляции. Чугун батарей остывал прямо под руками. Я приказал согнать в спортзал вообще всех. Разрешил сорвать тяжёлые занавески со сцены в актовом зале и тащить их вниз, на маты. Наглухо запретил открывать любые двери наружу. А физрука поставил в жёсткое дежурство у главного выхода, чтобы ни одна душа – вообще никто – не вздумала приоткрыть хотя бы форточку. В обед наша столовая выдала всё, что было наготовлено. Повариха так и не смогла дозвониться до своих домашних, сидела на кухне и плакала. А дети уминали по две, по три порции в одни руки – они-то были свято уверены, что вечером уже будут дома. И я их не остановил. По всем инструкциям обязан был урезать паёк, но не остановил. Нам всем тогда казалось, что мы здесь застряли максимум до темноты, ну, в крайнем случае – до рассвета. Майор приказал ждать. И я ждал. Электричества к шести так и не дали. 16 октября. Среда. Не пришёл никто. Эту ночь мы пережидали в спортзале. Я делал обход каждые два часа – строго по отцовским заводным часам на цепочке. Хоть так держал время. Дети спали на матах вповалку, сбившись для тепла в кучи по четыре-пять человек под всем, чем только можно было укрыться. Кто-то из совсем маленьких во сне плакал и звал маму. Девятиклассник Денис по своей воле уселся дежурить возле дверей в коридор, и я оставил ему ручной фонарик. Хороший парень, надёжный, у него отец в местном АТП водителем работает – сразу чувствуется спокойная порода. Утром мы выгребли всё, что ещё оставалось в столовой. Негусто. Распочатый мешок муки, один полный мешок перловки, килограммов восемь сахара, чай, соли килограмма три, банок пять томатной пасты да полмешка картошки. В холодильниках лежали вчерашние котлеты, молоко, сметана и маргарин. И всего полтора батона хлеба на всех. Моторы у холодильников давно перестали гудеть, так что весь этот скоропорт надо было пускать в дело немедленно. Собрал педсостав в учительской. Зинаида Павловна на этот раз не пришла – окончательно слегла в медкабинете, плохо с сердцем. Биолог, химичка, Тамара Алексеевна, физрук, двое из начальной школы, ещё два предметника. Итого десять человек вместе со мной. Сказал им всё прямо, как есть. Связи нет, света нет. Сколько именно придётся ждать – я не знаю. По еде расклад такой: на сутки нам хватит впритык, если кормить всех по нормальной норме. Если пайку жёстко урезать – растянем на трое суток. Помощь может появиться в любой момент, но этот момент с таким же успехом может наступить и через неделю. Поэтому считать весь расход мы должны строго по недельному графику. Наша химичка, Нина Аркадьевна, выслушала это и сказала: – Андрей Иванович, тогда мы умрём. Она произнесла это абсолютно спокойно. Я ответил: – Не обязательно. Пока рассчитываем запасы на пять-семь суток, а там будет видно. И никто мне на это не возразил. К обеду стало понятно, что варить нам не на чем. Плиты на кухне промышленные, электрические. Принесли в спортзал сухую крупу, насыпали каждому ребёнку по полстакана и просто залили холодной водой – пусть хоть немного размокнет, всё помягче глотать будет. Дети ели молча. Малыши начали покашливать. У одного второклассника, Сашки с маленьким веснушчатым лицом, сильно заслезился правый глаз. Я подумал – не дует ли откуда-то с окна. Подошёл, проверил раму – вроде не тянет. Запомнил, чтобы обязательно проверить его ещё раз вечером. Тамара Алексеевна весь день так и просидела на мате со своими первоклашками, всё время держала на коленях двоих сразу. Раньше я почему-то думал, что работа у неё лёгкая – ну что там с этими малышами? А сегодня смотрел на неё и понимал, что ни черта она не лёгкая. Денис из девятого подошёл ко мне ближе к вечеру. Сказал тихо: «Андрей Иванович, может, я как-то по-быстрому выйду, посмотрю? Тут же до моего дома всего два двора». Я ему ответил глядя в глаза, что если он только попробует, я его лично свяжу и наглухо запру в кабинете труда. И он вообще не обиделся. Наоборот, по лицу было видно – как будто успокоился. Резкий приказ просто снял с парня необходимость принимать решения. К ночи я начал писать вот это. До этого всю жизнь заполнял только строгие формуляры в рабочем журнале. А тут подумал – пусть лучше будет зафиксировано. Зинаиды Павловны к ночи не стало. Сердце. 17 октября. Четверг. Похоронили – это, конечно, громко сказано. Просто перенесли директора в кабинет биологии. Несли очень осторожно, сверху накрыли её же собственным пальто. Кабинет этот находится на северной стороне, там сейчас холоднее всего. Дверь наглухо закрыли, а ключ я забрал себе. Детям ничего говорить не стали. Сказали, что Зинаиде Павловне совсем плохо и она просто спит. Но старшие, конечно, всё поняли – по Денису было отлично видно, что он догадался. Утром выдавали пайку: по два сухаря из остатков хлеба и по полстакана воды. Воду мы сливали прямо из бачков в туалетах – пока она ещё шла по трубам, таскали её в столовую и переливали в большие эмалированные баки. К обеду вода в кранах кончилась совсем. Видимо, магистральное давление в посёлке всё-таки сбросили окончательно. Хорошо хоть баки на кухне полные, литров двести в запасе у нас ещё есть. Свет так и не дали. Кашель у детей в спортзале слился в один общий гул. Пока не у всех, но уже стабильно через одного. У того веснушчатого Сашки глаз стал совсем красным, а кашель – лающий, сухой. У двух девочек из третьего класса поднялась температура. Нина Аркадьевна подошла ко мне и тихо сказала: – Это не простуда. Произнесла это, даже не поднимая на меня глаз. Я попытался отговориться – мол, откуда нам знать. А она ответила: – Зато я знаю. Химичка, как-никак. Специфику поражений понимает. Я не стал с ней спорить. Прошёл по школе один, сделал ещё один круг, проверил вентиляцию. Все фанерные заглушки на местах, но тряпки под ними уже высохли. В кабинете географии посмотрел во двор через узкую щель в стекле. Снег так и не пошёл, хотя вчера по радио обещали – но радио теперь молчало, и спросить погоду было не у кого. Двор был абсолютно пустой. Ни души. Машины у соседней пятиэтажки стояли ровно так же, как и вчера, ни одна с места не сдвинулась. И вот это настораживало меня куда сильнее, чем мёртвая тишина. У нас в посёлке по утрам всегда кто-нибудь заводился, грел мотор, тарахтел – в восемь утра люди стабильно разъезжались по сменам. Я очень долго стоял у этого окна. А потом заставил себя отойти. 18 октября. Пятница. Сашка веснушчатый умер ночью. Тамара Алексеевна всё это время была рядом, сидела с ними на матах, но даже не заметила, как это произошло. Думала – мальчишка просто крепко уснул. А утром стала будить – и всё поняла. Она сама принесла его на руках к дверям кабинета биологии. Я молча отпер замок. Она занесла его внутрь, положила рядом с Зинаидой Павловной и накрыла сверху курткой – своей собственной. Потом вышла в коридор, тяжело опустилась на старый диван и просидела так, глядя в одну точку, до самого обеда. Я к ней не подходил. Слова тут были не нужны. Остальным детям мы сказали, что под утро приезжали дежурные санитары и забрали Сашу в больницу. Денис стоял рядом со мной, очень серьёзно кивал и вслух подтверждал каждое моё слово. Денис всё понимал. В обед выдали пайку: каждому по столовой ложке варенья. Нашли в подвале три банки прошлогодней клубники. Воды – строго по полстакана. Оставшуюся картошку почистили, очистки аккуратно сложили в отдельный таз, они нам ещё пригодятся. Сами клубни натёрли на тёрке. Получилась серая, крахмальная масса, ели её прямо сырой. И дети всё это ели. Один второклассник, вылетела из головы его фамилия, тихо спросил: «А когда будет настоящая еда?» Я коротко ответил: «Скоро». Он просто кивнул и доел свою порцию. Вечером ко мне подошёл Денис, попросил чистую тетрадь. Я дал. Он посмотрел на меня и сказал: «Хочу написать матери. На всякий случай». Я не стал ему возражать. К ночи писали уже почти все, кто вообще умел держать ручку. Совсем маленьким помогала Тамара Алексеевна – они ей шептали, а она сидела и записывала всё своим ровным, красивым учительским почерком. Большинство диктовало про одно и то же: про оставленных дома собак, кошек, канареек и хомяков. Просили, чтобы их обязательно кормили. Чтобы не вздумали никому отдавать. У одного пацана дома остался говорящий попугай Кеша, два года птице. Так он всё просил крупно записать, чтобы Кешу ни в коем случае не выпускали в форточку. 19 октября. Суббота. Воду из бачков мы почти допили. Я стараюсь жёстко делить по сто граммов, но дети просят ещё, и младшим я наливаю больше нормы. На это у меня просто не хватает твёрдости – не могу им не дать. Очистки сварить по-прежнему негде. Едим их сырыми – мелко-мелко режем и присыпаем солью. Дети глотают и уже даже не морщатся. Двое из третьего класса сегодня не встают. Обе девочки. Тамара Алексеевна сидит рядом и поит их водой из ложечки. Нина Аркадьевна днём сказала мне: «Скорее всего, нас уже не ищут». Сказала тихо, мы стояли в учительской вдвоём. Я ничего не ответил. Тогда она добавила: «Если там такой воздух, что нам нельзя выйти – значит, и им сюда не зайти». Я прекрасно понял её мысль. Страшная, но абсолютно правильная мысль. В кабинете биологии на подоконниках стоят горшки – герань, алоэ и ещё что-то, не помню точного названия. Тамара Алексеевна оторвала несколько листьев герани, сполоснула каплей воды, порезала и раздала своим первоклашкам. Сказала им с улыбкой, что это такой салат. И дети послушно жевали. Алоэ мы трогать не стали – он слишком горький, поэтому оставили его на самый крайний случай, как лекарство. А наш хороший, крепкий парень Денис сегодня утром не смог подняться. Он не умер – просто совсем ослаб. Лежит на мате. Иногда открывает глаза. Почти ничего не говорит. 20 октября. Воскресенье. Сегодня умерли четверо. Володя из четвёртого, Маша из первого, ещё одна Маша – из второго, и наш Денис из девятого. Денис ушёл под утро. Тамара Алексеевна сама закрыла ему глаза, потому что я уже просто не мог встать – у меня тоже отказывают ноги. Кабинет биологии полный. Воды больше нет. Я больше не пишу про то, что там, снаружи. Снаружи ничего нет. Хочется верить, что есть, но если бы там хоть что-то было – к нам бы уже пришли. Сегодня раздали самое последнее – сахар. По три кубика на ребёнка. Тамара Алексеевна сегодня плакала открыто, прямо при детях. Раньше она всегда уходила в коридор. А теперь не ушла. 21 октября. Девятнадцать. Тамара Алексеевна тоже. Пишу плохо. Рука. Дети. 22 Сегодня 23 Все умерли.