Олень и черепаха

Карл вышел в лес затемно — не потому, что хотел, а потому, что вставать раньше ходячих стало привычкой. Небо ещё не посерело, деревья стояли чёрными столбами, ветер гулял между стволами, холодный, сырой, с запахом прелых листьев. Карл шёл по тропе, которую вытоптал за последние недели, и тихо матерился под нос — от холода, от голода, от того, что вообще всё это происходит. Силки он ставил четыре дня назад на кроличьей тропе — там, где видел свежий помёт и следы на мягкой земле. Три петли из проволоки, три надежды. Карл проверял их каждое утро, и каждое утро злился на пустоту. Сегодня — первая ловушка поймала кролика, маленького, но поймала. Карл выдохнул, положил тушку в сумку, поправил петлю, пошёл дальше. Вторая — пуста. Проволока болталась, следов рядом не было. Кролики либо ушли глубже в лес, либо всех остальных сожрали койоты. Карл вспомнил Дэрила: «Если ловушки пустые — меняй место. Тупое сидение на одном месте — это не охота, это надежда. А надежда не нажрёт тебе брюхо». — Умные слова, — пробормотал Карл. — Жаль, что ты не здесь, чтобы сказать их мне в лицо. Третья ловушка была разорвана. Карл замер. Проволока порвана не аккуратно — не так, когда зверёк вырывается и скручивает петлю. Разорвана с силой. Рядом — клочья шерсти, лужица крови, застывшей и почерневшей. Останки. Кусок лапы, какие-то внутренности, которые Карл не стал разглядывать. От кролика почти ничего не осталось — кто-то добрался до добычи раньше него. — Чёртовы звери, — сказал он вслух. — Разорвали, сволочи. Он пнул ближайшее дерево ногой в новом ботинке. Ноге стало больно. Карл зашипел, потёр ушибленное место и пошёл дальше, к своему кострищу. Потому что злиться на лес глупо. Лес не виноват. Лес — это закон. Кто успел, тот и съел. Сегодня успел не он. Кострище было на поляне у поваленного дуба. Карл садился здесь почти каждый раз, когда нужно было разделать добычу. Дуб лежал на боку, корни торчали в небо, гнилая древесина пахла сыростью и грибами. Карл пристроился на стволе, достал кролика из сумки — он был мелким, тощим, почти без жира, но ещё тёплым. Смерть наступила недавно — может, час назад. Карл чувствовал тепло через пальцы, когда вытаскивал тушку из ловушки. Ему было холодно. Ветер дул с севера, пробирал через куртку, через свитер, через кожу — до самых костей. Но кролик внутри был тёплым. Карл прижал тушку к животу на секунду — просто чтобы почувствовать тепло. Потом вздохнул и начал разделывать. Нож вошёл легко — охотничий, тот самый, из рюкзака повешенного. Карл методично снимал шкурку, потрошил, отсекал лапы. Кровь текла по пальцам — липкая, тёплая, почти горячая. Но стоило подуть ветру — и мокрые руки превращались в ледышки. Карл дышал на пальцы, растирал их о колени, снова брался за нож. Он увлёкся. Не смотрел по сторонам. Не проверял спину. Сосредоточился на тушке, на том, чтобы отрезать аккуратно, не портить мясо. Тонкие полоски жира, которые можно вытопить. Кости — на бульон, если найти котелок. Шкурку — выбросить или попробовать высушить, Дэрил говорил, что из шкурок можно сделать что-то полезное, Карл не помнил что. — Хороший кролик, — бормотал он. — Спасибо тебе, кролик. Извини, что ты умер. Он не заметил пса сразу. Пёс стоял вдалеке, между деревьями, серый, с поджатым хвостом и торчащими рёбрами. Карл поднял голову — и замер с ножом в руке. Пёс не двигался. Просто смотрел. — Да ладно, — сказал Карл. — Ты живой? Пёс сделал шаг вперёд. Ещё один. Карл не двигался. Он давно не видел животных — казалось, они тоже вымерли. Или ушли туда, куда люди не добрались. Собаки, кошки, птицы — всё это исчезло из его жизни вместе с работающими кранами и свежим хлебом. Пёс подошёл ближе. На шее болтался ошейник — кожаный, потёртый, с металлической пряжкой. Без таблички. Чей-то раньше, который потерялся или которого выбросили. Или просто не успели забрать, когда мир рухнул. — Тоже уличный стал, — сказал Карл. — Был домашним, теперь бродяга. Как я. Он вздохнул. Посмотрел на тушку кролика — почти пустую, голую, без шкурки и лап. Потом на пса. Пёс смотрел в отве т — не рычал, не скалился. Голодными глазами. — Ладно, — Карл отрезал маленький кусок мяса — с ладошку, не больше. — Держи. Но это всё. Понял? Всё. Он бросил кусок псу. Тот ловко поймал на лету, проглотил не жуя. И не ушёл. Сел на задние лапы, наклонил голову — и уставился на Карла. Пристально. Странно. Как будто ждал ещё. — Чего уставился? — Карл махнул рукой. — Пшёл отсюда. Я не зоопарк. Пёс не ушёл. Сидел и смотрел. Карл выругался под нос, сунул кролика в сумку, поднялся. Он уже понял, что зря прикормил пса. Такие как он не отстают. Будет крутиться рядом, выть по ночам, привлекать ходячих. А может, и покусает — голодный пёс страшнее голодного человека, потому что у пса нет совести и сожалений. Он сделал шаг в сторону убежища — и замер. Из леса выходили ещё собаки. Одна, вторая, третья. Серые, рыжие, чёрные. Молодые и старые. С торчащими рёбрами и свалявшейся шерстью. Они двигались медленно, бесшумно — как будто знали, что он заметит, если поторопятся. Окружали поляну. Заходили с боков, сзади, перекрывали путь к деревьям. Карл медленно повернулся вокруг себя. Семь. Восемь. Девять. Он сбился со счёта. Собаки смыкали кольцо, и в их глазах не было ничего, кроме голода. Те же ходячие, только быстрее и умнее. — Твою мать, — выдохнул Карл. — Они охотятся. На меня. Он вспомнил уроки Дэрила. Как вести себя с хищниками в лесу. Не смотреть в глаза. Не поворачиваться спиной. Не бежать — бегство провоцирует атаку. Говорить громко, уверенно, показывать, что ты не добыча. Бросать предметы, чтобы отвлечь. Иметь при себе что-то острое. — Но это же не хищники, — прошептал Карл. — Это собаки. Обычные собаки. У них был дом. У них были хозяева. Они... Он не договорил. Одна из собак — большая, чёрная, с облезлым боком — зарычала. Глухо, низко, с подвыванием. Карл почуял запах — псиной, падалью и голодом. — Ладно, — сказал он громко, чтобы слышали все. — Ладно. Вы не собаки. Вы — стая. И я — не ваша добыча. Поняли? Собаки не поняли. Карл медленно, очень медленно — чтобы не спровоцировать — попятился к дубу. Спиной вперёд, держа нож наготове. Собаки двигались вместе с ним — круг сжимался. Чёрная подошла ближе, оскалилась. Карл видел её зубы — жёлтые, сточенные. Слюна капала на листья. — Убью, — сказал Карл, поднимая нож выше. — Первую, кто подойдёт, убью. Мне не жалко. Я кроликов убивал, и ходячих. Вы не страшнее. Он не верил в то, что говорил. Собаки были страшнее. Потому что ходячие тупые, их обмануть легко. А собаки — умные, быстрые, и они охотятся стаей. Если нападут — он не успеет залезть на дерево, не успеет замахнуться, не успеет ничего. — Ничего умнее не придумал, — сказал он себе. — Дурак. Надо бежать. И он побежал. Сунул тушку кролика в сумку на бегу, сумку — за спину. Рванул в сторону убежища — туда, где деревья реже, где можно быстрее. Собаки взорвались лаем. Они не ждали — они его провоцировали. Стая рванула следом — серая масса, мелькающая между стволов. — Самая тупая идея в моей жизни, — бормотал Карл, перепрыгивая корни. — Убегать от стаи голодных собак — это гениально, Граймс, просто гениально. Чёрная догнала его первой. Карл услышал тяжёлое дыхание за спиной, развернулся на бегу — и пнул собаку ногой. Ботинок попал в морду — чёрная взвизгнула, отлетела, но не отстала. Карл бежал дальше. Вторая — рыжая, с висячим ухом — метнулась к ноге, щёлкнула зубами, но промахнулась. Карл оступился, ударился коленом о камень, вскочил и побежал снова. Он понял, что не добежит. До убежища ещё полмили. Собаки быстрее, их больше, они не устают так, как он. Он упадёт раньше, чем добежит — от усталости, от страха, от того, что силы кончатся. Ближайшее дерево — старый дуб, с низкими ветками. Карл метнулся к нему, подпрыгнул, ухватился за сук, подтянулся — раз, второй. Ноги болтались в воздухе, рюкзак тянул вниз. Собаки прыгали под ним, щёлкали зубами, пытались достать. Карл подтянулся ещё раз — и закинул ногу на ветку. — Есть! — выдохнул он, забираясь выше. Собаки кружили внизу — девять, десять, он снова сбился со счёта. Лаяли, рычали, прыгали на ствол. Некоторые пытались карабкаться — отбегали, разгонялись, прыгали, цеплялись когтями за кору и падали. Карл смотрел на них сверху. — Не умеете лазать по деревьям? А я умею. Потому что я человек, мать вашу. Самый умный на дереве. Он сидел на ветке, обхватив ствол, и дышал тяжело, шумно, как паровоз. Адреналин бурлил в крови, руки тряслись. Собаки не уходили. Некоторые сели внизу и смотрели вверх — терпеливо, голодно, без намёка на то, что они устали ждать. — И долго вы там будете? — спросил Карл. — У меня весь день есть. У вас — тоже, наверное. Никто не ответил. Карл не знал, сколько прошло времени. Час. Два. Солнце поднялось выше, потом начало клониться к закату. Собаки не уходили. Некоторые отошли к соседним деревьям, легли, положив морды на лапы. Чёрная стояла под дубом и смотрела вверх не мигая. — Психованная, — сказал Карл. — Тебя в лабораторию сдать на опыты. Живот урчал. Кролик был в сумке — сырой, недоделанный. Карл смотрел на тушку и думал, что умрёт от голода раньше, чем слезет. Воды с собой было мало. — Ладно, — сказал он. — План Б. Он достал тушку из сумки. Кролик был уже жалким — ободранный, без лап, почти без мяса на костях. Но пах. Карл почти чувствовал запах по себе, а собаки — точно чувствовали. Они забеспокоились — завозились, подняли головы, начали принюхиваться. — Хотите? — спросил Карл, помахав тушкой в воздухе. — Хотите кролика? Тогда смотрите внимательно. Он размахнулся — и швырнул тушку в сторону. Далеко, насколько мог. Кролик пролетел между деревьями, шлёпнулся на землю, отскочил. Собаки сорвались с места — всей стаей, лязгая зубами, толкаясь, рыча. Чёрная добралась первой, схватила тушку, рванула в кусты. Остальные — за ней. Лай удалялся, стихал, растворялся в лесу. Карл не стал ждать, пока они вернутся. Он спустился с дерева — быстро, почти падая, содрав ладони о кору. Ноги коснулись земли — и он побежал. Не к убежищу — прочь от собак, в другую сторону, петляя, путая следы. Бежал, пока лёгкие не загорелись огнём. Пока не упал на колени в каком-то овраге, сухом, засыпанном листьями. Сидел, дышал, слушал тишину. Собаки не вернулись. Вечером Карл сидел в убежище. Свет керосиновой лампы плясал по кирпичным стенам. Карл жевал размокший крекер — последний из найденных вчера. Крекер был старым, безвкусным, крошился в пальцах. Карл запивал его водой из фляжки — холодной, с привкусом угля, фильтрованной по всем правилам. Кролика не было. Ничего не было. Только горькое чувство, что он снова опростоволосился. Отдал добычу собакам — отдал, как дурак. — Но я жив, — сказал он вслух. — А кроликов можно поймать новых. Собак — тоже можно, если что. Дэрил говорил, собачатину есть можно. Наверное. Он откусил ещё кусок крекера. Жевал медленно, экономя. — Чёртовы собаки, — добавил он. — Надеюсь, вам не понравился мой кролик. Он выключил лампу, чтобы не тратить керосин. Лёг на лежанку, зарылся в одеяла. За окном — за люком — выл ветер. Где-то далеко лаяли собаки. Или не собаки — может, показалось. Карл закрыл глаза. — Завтра пойду ставить новые силки, — сказал он себе. — Завтра будет лучше. Обязательно. Он почти поверил. Карл не выходил из убежища три дня. Дожди усилились. Не просто морось — стена воды, которая била по земле, размывала тропы, заливала люк. Карл слушал, как капли барабанят по крыше над головой, и не мог заставить себя вылезти из-под одеял. Было холодно. Не так, как в тот раз, когда он чуть не отморозил ноги — просто холодно. Противно. Та мерзкая сырая прохлада, которая пробирается под кожу, под одежду, под одеяла и не уходит, даже когда сворачиваешься в комок. У него не было ни сил, ни желания двигаться. В основном он спал — проваливался в серую, пустую темноту без снов, без кошмаров, без ничего. Изредка вылезал перекусить — размоченные крекеры, холодные бобы из банки, вода. Или сходить в туалет — в ведро в углу, потому что наружу выходить не хотелось даже по нужде. Даже кошмары не тревожили его. Карлу казалось, что он сам превратился в ходячего — лежит, не двигается, не думает. Просто существует. Дожди прошли на четвёртый день. Карл проснулся от тишины. Сначала не понял — чего не хватает. А потом осознал: нет барабанной дроби по крыше. Тишина. Только ветер за стеной. Он полежал ещё немного, прислушиваясь к себе. Тело ныло — от долгого лежания, от неудобной позы, от того, что мышцы забыли, что такое движение. Но внутри — не больно. Не хорошо. Просто — нейтрально. — Надо вылезать, — сказал он себе. — Если не сегодня — значит, никогда. Он выполз из-под одеял медленно, как старик. Ноги затекли, спина не разгибалась. Карл посидел на лежанке, растирая икры. Натянул носки — шерстяные, найденные в том доме. Ботинки — чужие, но уже разношенные. Куртку, свитер, шляпу. Люк открылся с мокрым, чавкающим звуком — вода накопилась в углублении, и Карл вылил её ладонью, прежде чем вылезти. Наружу ударил холодный, влажный утренний воздух — пахло мокрой листвой, сырой землёй и чем-то прелым. Карл съёжился, но вышел. Небо было серым, но без туч. Деревья стояли мокрыми, капли падали с веток, когда ветер качал их. — Красота, — буркнул Карл. — Небось, вид как на открытке, если бы почта всё ещё работала. Он решил ставить силки в другом месте. Не хотел нарваться на стаю снова — и не хотел отдавать добычу кому попало. В убежище идти не хотелось — он и так просидел там слишком долго. Нужно было двигаться, иначе он превратится в ту самую белку, которая забилась в дупло и не вылезает, пока не сдохнет от голода. Он шёл по лесу, выбирая место. Нашёл кроличью тропу — старую, заметную, с помётом и следами. Поставил три силка, как учил Дэрил: не на самой тропе, а чуть в стороне, чтобы зверёк не заметил сразу. Замаскировал ветками, листьями. — Работайте, — сказал он силкам. — У меня на вас большие надежды. По пути назад он думал. Мысли крутились вокруг одного: оружие. У него не было ничего, кроме ножа. Хороший нож, охотничий — находка у реки до сих пор грела душу. Но с ножом далеко не уйдёшь. Крупную дичь не возьмёшь — лось, олень, кабан. С ножом даже подойти не дадут. Ходячих тоже — подбираться вплотную каждый раз опасно, рано или поздно кто-то цапнет. Когда начнётся зима, он не сможет прожить на одних кроликах. Запасов из убежища точно не хватит до весны — три банки тушёнки, две кукурузы, бобы. Всё. Карл прикинул в уме: если есть раз в день — на пару недель. Если через день — на месяц. Но голодный он слабеет, мёрзнет быстрее, думает хуже. — Нужно оружие, — сказал он вслух. — Ружьё. Или хотя бы пистолет. Патроны. Он перебирал в голове варианты. Дома — вряд ли. Люди уходили, забирали оружие с собой или бросали, но искали уже сотни раз до него. Магазины — бесполезно. Полицейский участок. Карл остановился. Полицейский участок. Точно. Он вспомнил — когда шёл через город в первый раз, заметил здание в конце главной улицы. Кирпичное, с вывеской и флагштоком. Тогда он не зашёл — было не до того. Но сейчас... — Там должен быть арсенал, — сказал он. — Оружейная комната. Запас пистолетов, дробовиков, патронов. Даже если разграбили — что-то должно остаться. Не могут же они всё вынести. Мысль засела, как заноза. Карл развернулся и пошёл не к убежищу, а в город. Карту города он нашёл на заправке, но он так и не научился их нормально читать. Карл развернул её, присел на поваленное дерево. Бумага промокла, краска расплылась, но общие очертания можно было разобрать. — Так, — бормотал он, водя пальцем. — Мы здесь. Лес. Река. Дорога на север — туда, где яблоневый сад. А город — там. Главная улица — Мейн-стрит. Полицейский участок — здесь, на пересечении с Оук-авеню. Он поднял голову, прикидывая направление. Солнце было справа — значит, он идёт на юг. Участок должен быть через полмили, не больше. — Папа бы нашёл за пять минут, — вздохнул Карл. — А я сижу, как первоклассник над букварём. Он сложил карту, сунул в карман и пошёл. Полицейский участок оказался именно там, где показывала карта. Здание было старым — одноэтажным, из красного кирпича, с колоннами у входа. Вывеска над дверью гласила: «POLICE DEPARTMENT — CITY OF UXBRIDGE». Название ничего не говорило Карлу. Кирпич местами обвалился, окна были выбиты. Вокруг участка тянулся забор — кованые прутья с острыми наконечниками, когда-то чёрные, теперь ржавые. Ворота были открыты — створка висела на одной петле, вторая валялась на земле. За забором — парковка для полицейских машин. Три автомобиля стояли в ряд — чёрно-белые, с логотипами на дверях. Стекла выбиты, колёса спущены. Карл застыл на месте, вглядываясь. Ходячие. Они бродили по парковке — пятеро, может, шестеро. Медленные, вялые, потрёпанные дождями и холодом. Один застыл у стены, упёршись лбом в кирпич, и покачивался. Другой ходил кругами вокруг полицейской машины, как заведённый. Третий стоял у входа в здание, прислонившись к двери спиной, и тупо смотрел в небо. — Шесть, — прошептал Карл, пересчитывая. — Может, семь. Один за колонной, вижу тень. Он присел за кустом у забора, оценивая ситуацию. Забор был высоким — не перелезть, не вскрикнув. Ворота — открыты, но прямо перед ними двое. Можно попробовать пролезть между прутьев — кое-где они были погнуты, образовывали щели. Карл нашёл такую щель справа — достаточно широкую, чтобы протиснуться. Но рядом бродил тот, что ходил кругами. Придётся ждать, пока отойдёт. — План такой, — сказал он себе. — Лезу через щель. Иду вдоль стены к входу. Тот, который у двери, — проблема. Придётся убрать. Тихо. Ножом. Остальные — если заметят, тоже ножом. Если не заметят — просто пройти. Он проверил нож в ножнах. Крепко сидит. — Быстро и тихо. Как учил папа. Я справлюсь. Он уже почти решился — и увидел его. Ходячий вышел из-за угла здания. Форма. Полицейская форма — синяя рубашка, чёрные брюки, кобура на поясе. На голове — шляпа. Не такая, как у отца — у папы была как у ковбоя. У этого — фуражка, с козырьком и серебряным значком. Но рация на плече. Кобура с пистолетом. Форма. Карл перестал дышать. Перед глазами поплыло. Он видел не этого ходячего. Он видел отца. Тот же воротник с пуговицами. Та же кобура, натёртая до блеска. Та же шляпа, которую Рик снимал, когда заходил в дом, и вешал на крючок в прихожей. — Папа... В голове — обрывки. Диван. Открытый глаз. Мёртвый взгляд. Он оставил его там. Бросил. Потому что испугался. Потому что не смог. Потому что... В глазах темнеет. Воздуха не хватает. Сердце колотится где-то в горле, в ушах, в висках — везде. Слёзы подступают к уголкам глаз — горячие, противные, бесполезные. Карл сидит за кустом, сжимает траву в кулаках и не может пошевелиться. Он снова там. В том доме. Он один, а отец не дышит. — Не сейчас, — шепчет он сквозь стиснутые зубы. — Не сейчас, Граймс. Возьми себя в руки. Он не берёт. Руки дрожат, колени дрожат, всё тело трясёт мелкой противной дрожью. Он приходит в себя только когда слышит рычание. Справа. Близко. Очень близко. Карл дёргается — и видит ходячего в двух шагах. Тот вышел из-за дерева, шаркая ногами по мокрой листве. Карл не слышал его — потому что был занят своей паникой. Забыл проверить спину. Снова. — Ёб твою мать! Карл вскакивает — ходячий уже тянет к нему руки. Грязные пальцы скребут по куртке, по груди, по лицу. Карл отшатывается, хватает ходячего за плечи — впивается пальцами в гнилую ткань, пытается оттолкнуть. Но тот напирает, тянется зубами к щеке, и Карл не может достать нож — потому что руки заняты, потому что если отпустит — сразу укусят. — Пусти, пусти, пусти! Он пинает ходячего в ногу. Со всей силы. Кости трещат — сухо, громко, отвратительно. Нога подкашивается, ходячий падает на колено, но не отпускает — вцепляется в воротник куртки, тянет на себя. Карл теряет равновесие, падает на спину, ходячий сверху — гнилое лицо в сантиметре, зубы щёлкают, вонь ударяет в нос, и Карл почти блюёт. Он вырывает руку, хватается за нож — выдёргивает из ножен, со всей силы всаживает в лоб ходячему. Нож проходит насквозь. Труп обмякает. Карл отшвыривает его в сторону, отползает назад, дышит — часто, громко, как загнанный зверь. Нож торчит из головы ходячего. Карл подползает, выдёргивает лезвие — хруст, мокрый звук, по руке течёт чёрная, густая, гнилая кровь. — Твою мать, — шепчет он. — Твою мать, твою мать, твою мать. Он сидит на мокрой земле, сжимая нож в руке, и смотрит на ходячего в полицейской форме — на того, который у входа. Тот даже не повернулся на шум. Не услышал. Или услышал, но не понял, откуда. Карл переводит дыхание. Он не пошёл в полицейский участок. Он просто не мог. Ноги не слушались, руки дрожали, перед глазами всё ещё стоял тот ходячий в форме — не отец, нет, совсем не отец, но похожий. Достаточно похожий, чтобы выбить из него всё, что он с таким трудом собирал по кускам. Он облажался. Разревелся, как ребёнок, на дороге. Из-за чего? Из-за какого-то гнилого мертвеца в полицейской фуражке. Папа бы плюнул на него и пошёл дальше. А Карл стоял, трясся и не мог двинуться с места. — Жалкий, — сказал он себе, когда наконец заставил ноги идти. — Жалкий и слабый. Папа бы... Папа бы ничего. Папы нет. А он идёт обратно в убежище, поджав хвост, потому что не может даже зайти в чёртов участок. Он шёл медленно. Руки болтались вдоль тела, как плети. Не плакал — просто шёл. Смотрел под ноги, на мокрую листву, на лужи, на свои ботинки — новые, чужие, которые он нашёл в том доме. Не чувствовал ни холода, ни голода, ни злости. Только пустоту. Большую, серую, тяжёлую. — Участок подождёт, — сказал он, ни к кому не обращаясь. — Когда перестану чувствовать себя так отвратительно. Через неделю. Или месяц. Или никогда. Он не заметил следов возле дома. Сначала — нет. Мысленно он уже был в убежище, под люком, как мышь, которая забилась в нору и не вылезает, пока наверху опасно. Карл уже представлял, как спускается по лестнице, как задвигает люк, как зарывается в одеяла и не высовывается. День. Два. Неделю. Он подошёл к дому — и только тогда увидел. Земля была разворочена. Следы — много следов, все чёткие, свежие, недавние. Ботинки, кроссовки, тяжёлые шаги. Не ходячие — ходячие не оставляют таких следов, они шаркают, волочат ноги, сбивают подошвы. Это были люди. Карл замер. Сердце пропустило удар. — Нет, нет, нет... А затем он услышал голоса. Мужские. Молодые. Где-то за домом — смех, перекличка, звон банок. Не прячутся. Им и не нужно. Карл метнулся в сторону — побежал в обход дома, надеясь залезть через окно и прошмыгнуть под люк. Только бы успеть. Только бы они не заметили. Он забежал за угол — и чуть не впечатался в парня, который стоял у стены, прислонившись плечом к кирпичу. Тот даже не вздрогнул — как будто ждал. — Опа, — сказал парень, ухмыляясь. — А ты быстрый. Куда спешим, мелкий? Карл попятился — и упёрся спиной в другого. Тот появился из-за угла — широкий, в бейсболке козырёк назад, с лицом, которое видело мало улыбок и много драк. — А никуда он не спешит, — сказал широкий, положив руку Карлу на плечо. Пальцы впились, не больно, но ощутимо — держат. — Правда, пацан? Эй, Джейс, посмотри на это. Сзади подошли ещё двое. Карл развернулся — и увидел остальных. Они выходили из-за угла, из кустов, из дома. Смыкали кольцо, как те собаки в лесу. Только эти были людьми. Их было пятеро. Все молодые. Лет под двадцать, может, меньше — но все выше, шире, сильнее. Он был окружён. Они стояли вокруг него — не тесным кольцом, но так, чтобы не выскользнул. Карл чувствовал их взгляды на себе — оценивающие, ленивые, чужие. Он стоял в центре, сжимая в кармане нож, но не вытаскивая. Не сейчас. Сейчас нож только разозлит их. Он быстро оглядел каждого, запоминая лица. Привычка, которой научил Рик: «Всегда знай, кто перед тобой. Люди — не толпа, они — личности. У каждой личности — слабое место». Главарь — он сидел на крыльце. Карл узнал его сразу — потому что остальные смотрели на него. Он не встал, когда Карл выбежал из-за угла. Не двинулся. Сидел, положив локти на колени, и вертел в руках зажигалку — щёлк-щёлк, щёлк-щёлк, огонёк вспыхивал и гас. Ему это занятие, казалось, нравилось больше, чем вся эта возня с мальчишкой. Лицо у главаря было узкое, с острыми скулами и коротким ёжиком тёмных волос. Глаза — светлые, почти прозрачные, холодные. На вид — девятнадцать, может, двадцать. Он носил чёрную куртку-кожанку, потёртую на локтях, и ботинки, которые стоили дороже всей одежды Карла, вместе взятой. — Ну что, Гриф, — сказал Джейс, не глядя на широкого. — Догнали беглеца? — А куда он денется, — усмехнулся тот, кого назвали Грифом. Рука тяжело лежала на плече Карла, не отпускала. Гриф был вторым. Стоял справа от Джейса, чуть позади, как тень. Короткая стрижка, спортивная куртка на молнии, бычьи плечи — такие, что футболка на них натягивалась. Шеи почти не было — голова сидела на мощных трапециях, будто прикрученная. Он смотрел на Карла с лёгким интересом, как кот на мышку, которая ещё не поняла, что игра уже началась. Потенциально самый опасный — не потому, что умный, а потому, что сильный и готовый выполнять приказы не думая. Пальцы у него были толстые, с обкусанными ногтями. Кулаки — как кувалды. Третий стоял слева от Джейса, чуть в стороне, прислонившись к дереву. Худой, с длинными сальными волосами, падающими на лицо тонкими прядями. Бледная кожа, тёмные круги под глазами — будто не спал неделю. Руки в карманах, плечи ссутулены, стоит как-то боком, вполоборота, как будто не совсем здесь. Но глаза бегают — быстрые, цепкие, ни одна деталь не ускользает. Карл заметил, как он оценил его ботинки, куртку. Подхалим. Тот, кто будет смеяться над шутками лидера громче всех, даже если не смешно. И первым полезет в чужие карманы. — Смотрите, какой чистенький, — сказал он, брезгливо поморщившись. — Не то что мы, оборванцы. Может, у него папочка в вертолёте сидит, ждёт? — Заткнись, Коул, — бросил Гриф, не оборачиваясь. Коул хихикнул — тонко, противно, но замолчал. Четвёртый стоял сзади, почти за спиной Карла. Карл повернул голову, чтобы видеть. Парень с рюкзаком, набитым доверху — явно их добыча. Лицо простое, обычное, без особых примет: русые волосы, тёмные глаза, лёгкая щетина, которую забыл сбрить. Джинсы в грязи, свитер с вытянутыми рукавами. Он единственный, кто не улыбался. Не опускал глаза, но и не смотрел вызывающе. Просто стоял, переминаясь с ноги на ногу, и поглядывал на Джейса. Может, ему это не нравилось. Но он был здесь, потому что быть против — страшно. — Дэн, — сказал Джейс, даже не повернув головы. — Проверь, что у него в карманах. Дэн шагнул вперёд, неохотно. Карл поднял руки — медленно, показывая, что не угрожает. Дэн обыскал его профессионально, без лишних движений — быстрые руки, скользящие по швам, по карманам, по поясу. Нашёл нож в ножнах на поясе — вытащил, протянул Коулу. — Ого, — сказал Коул, крутя нож в руках. — Хороший нож. Охотничий. Дорогой. — Да иди ты, — сказал Гриф. — Нож как нож. Раньше такие в каждом магазине продавались. — А сейчас не продаются, — парировал Коул, пряча нож в свой рюкзак. — Теперь он наш. — Что ещё? — спросил Джейс, щёлкая зажигалкой. Дэн снял с Карла рюкзак — тот, старый, дырявый, который он нашёл после того, как у него отобрали хороший. Расстегнул, вытряхнул содержимое на землю. Банка бобов. Фляжка с водой. Запасные носки. Остатки соли — несколько драгоценных пакетиков. Пустая аптечка. Спички — полкоробка. — Дерьмо, — сказал Гриф, пиная носки ногой. — Ничего ценного. — Носки забери, — сказал Джейс. — И соль. Остальное — не надо. Коул подобрал носки и соль, сунул к себе. Дэн вернулся на своё место, за спину Карла. — Снимай куртку, — сказал Джейс, наконец поднимая глаза. Он смотрел на Карла без злобы, без жалости — просто оценивал, как вещь. — Тёплая. Мне пригодится. Карл расстегнул молнию. Пальцы дрожали — от холода или от страха, он сам не понимал. Снял куртку — ту, которую нашёл в том доме, мужскую, на размер больше, но тёплую. Протянул. Джейс взял, не глядя. Накинул на плечи, даже не примерил. — Сапоги? — спросил Гриф, кивая на ботинки Карла. — Глянь, какие. Почти новые. Джейс посмотрел на ботинки. Покачал головой. — Не. Маловаты. На тебя не налезут, Гриф. А на меня — широкие. — А я что, про себя говорю? — Гриф усмехнулся. — Коулу отдай. У него ноги как у цапли. — Пошёл ты, — буркнул Коул, но без злости. — Оставь ему, — сказал Джейс. — Ботинки оставь. Без обуви он далеко не уйдёт, а бегать за ним, когда сдохнет и станет ходячим потом, — геморрой. Карл выдохнул — чуть-чуть, не показывая. Хотя бы ботинки остались. Носки он и так запасные носил в рюкзаке — их забрали. Он стоял в свитере, а под ним футболка — тонкая, летняя, которую нашёл ещё в начале. Без куртки ветер пробирал до костей. Карл съёжился, обхватил себя руками, но не поднял глаз. Смотрел в землю. Ждал, когда они уйдут. — Всё? — спросил Джейс у остальных. Гриф кивнул. Коул кивнул. Дэн промолчал. — Ладно, — Джейс встал с крыльца, поправил куртку на плечах. — Пошли. Ещё пару домов обойдём, и на ночлег. Они развернулись. Карл стоял не двигаясь, смотрел, как отдаляются их спины. Гриф шёл впереди, широкий, неспешный. Коул семенил рядом, что-то бормоча. Дэн замыкал — опустив голову, с рюкзаком за спиной. — Повезло, — прошептал Карл. — Пронесло. Он ошибся. Гриф обернулся. Не специально — просто так, оглянуться на всякий случай. Увидел Карла, стоящего на месте. Остановился. Посмотрел на Джейса. — Слышь, Джейс, — сказал Гриф, понизив голос, но не настолько, чтобы Карл не услышал. — А если он побежит за нами? Или приведёт кого? Джейс остановился. Не обернулся. Стоял спиной, разглядывая свои ботинки. — С чего бы ему бежать? — Не знаю. С перепугу. Приведёт своих — родителей там, дружков. Мелкие такие — они же всегда с кем-то. Помнишь Хейли? Та мелкая тоже одна была, а потом её батя с ружьём пришёл. Пока мы того мужика не завалили, он за нами два дня ходил. На второй день Гриф чуть яйца не лишился. Хорошо, что я шустрый, — хохотнул Коул. — Заткнись, Коул. — А чё я? Я правду говорю. Ты сам рассказывал. — Заткнись, сказал. Коул замолчал, но продолжал ухмыляться, теребя длинные волосы. Джейс повернулся. Посмотрел на Карла. Долго, скучающе, как на муху, которую нужно прихлопнуть, чтобы не жужжала. Карл встретил его взгляд — и опустил глаза. — Я никуда не побегу, — сказал Карл. Голос дрожал — он ненавидел себя за эту дрожь, но ничего не мог поделать. — Я просто уйду. Вы меня больше не увидите. Тишина. Гриф хмыкнул. Коул захихикал. Дэн смотрел в сторону. — Слышали? — спросил Гриф. — «Не побегу». Смелый. — Может, и не побежит, — сказал Коул, играя ножом Карла. — А может, побежит. Не угадаешь. — Ладно, — сказал Джейс. — На всякий случай. Он кивнул Грифу — коротко, едва заметно. Гриф улыбнулся. Широко, с удовольствием, показывая крупные жёлтые зубы. Подошёл к Карлу — медленно, растягивая удовольствие. Карл не успел ответить. Кулак Грифа вошёл в живот — не со всей силы, но достаточно, чтобы воздух вылетел из лёгких со свистом. Карл согнулся пополам, упал на колени, хватая ртом невидимый кислород. Перед глазами поплыли круги. — Смотрите, — сказал Коул, наклоняясь. — Как червяк. Скрутился в клубок. — Давай ты, — бросил Гриф Коулу. — Разомнись. Коул подошёл, нерешительно. Он был худым, но удар нанёс — ногой в бок, не сильно, но точно. Карл закатился на землю, свернулся в клубок, закрыл голову руками. Это всё, что он мог. Дэн отошёл в сторону. Отвернулся. Скрестил руки на груди, смотрел в лес. Не бил, но и не остановил. — Ну давай, Дэн, — сказал Гриф. — Твоя очередь. — Не, — Дэн покачал головой, не оборачиваясь. — Я пас. — Слабак, — сплюнул Гриф. — Ладно, сам. Он ударил ещё раз — ногой в спину, когда Карл попытался встать. Карл упал лицом в листву, вскочил — Гриф ударил снова, в плечо. Карл откатился, прижимаясь к земле, стараясь стать маленьким, незаметным. — Перестаньте, — простонал Карл. — Пожалуйста. Я ничего не сделаю. Я никому не скажу. — А он просит, — сказал Коул. — Слышите? «Пожалуйста». — Не слышу, — Гриф занёс ногу для нового удара. — Повтори, мелкий. Карл не повторил. Он просто лежал, свернувшись калачиком, и ждал, когда это кончится. Самый молодой — пятый, в белой куртке — стоял чуть в стороне, прислонившись к дереву. Ему было семнадцать, но выглядел он на пятнадцать — тонкий, ещё не расправившийся, с мальчишеским лицом и пушком над губой вместо усов. Белая куртка — когда-то дорогая, пуховая — теперь была серой от грязи, с рваным рукавом. Он держался расслабленно, но Карл видел, как его пальцы сжимают ремень сумки — побелели костяшки. Он смотрел на избиение. Сначала — с любопытством, потом — с напряжением. Когда Гриф позвал его пнуть «червячка», он замер, посмотрел на Джейса, потом на корчащегося Карла. Опустил ногу. Сделал шаг назад. — Я не буду, — сказал он, тихо, почти шёпотом. — Что? — Гриф обернулся к нему. — Сэм, как всегда, ссыкло. — Я сказал не буду. Он уже... хватит. Гриф хотел что-то сказать, но Джейс поднял руку. — Хватит, — сказал Джейс. Спокойно, без эмоций. Не потому, что пожалел. Просто надоело. — Пошли. До темноты надо найти место. Гриф пожал плечами, отступил. Коул спрятал нож в карман. Дэн уже уходил, не оглядываясь. Сэм пошёл последним, опустив голову. — Запомни, мелкий, — сказал Джейс, проходя мимо Карла. — Если увидим тебя ещё — убьём. Не покалечим — убьём. Понял? Карл не ответил. Он лежал на земле, свернувшись в комок, и смотрел, как их ноги проходят мимо. Ботинки Грифа — тяжёлые, армейские, с грязью на подошвах. Кроссовки Коула — рваные, на вырост. Дорогие ботинки Джейса — чёрные, блестящие, почти новые. И кеды Сэма — белые, грязные, с загнутыми носами. Шаги отдалялись. Смех. Перекличка. Потом тишина. Карл лежал, слушая, как стучит сердце. Болело всё — живот, бок, спина, голова. Он чувствовал вкус крови во рту — разбитая губа, прикусил, когда ударили в челюсть. Или в нос. Он не помнил. — Почему? — прошептал он в землю. — Я же отдал всё. Я не сопротивлялся. Почему? Ответа не было. Только ветер, холодный, сырой, пробирал сквозь тонкую футболку. Он лежал так несколько минут. Потом медленно поднялся. Бок болел при каждом вдохе — может, ребро треснуто, может, просто ушиб. Неважно. Нужно было идти. Он подошёл к дому. Люк был закрыт — они не нашли его. Не додумались заглянуть под ковёр, под тряпки, которые он набросал сверху. Карл опустился на колени, откинул ковёр, дёрнул кольцо. Лестница, темнота, запах земли. Он спустился. Посидел на лежанке, обхватив колени. В убежище было пусто — одеяла, подушки, банки — всё на месте. Они не нашли. Не догадались. Карл сидел в темноте, сжимая разбитую губу, и не плакал. Слёз не было. Осталась только пустота — серая, тяжёлая, бесконечная. — Ничего, — сказал он. — Я справлюсь. Я всегда справляюсь. Он не верил в это. Но нужно было сказать. Карл закрыл глаза. Завтра нужно будет начинать заново. Искать еду. Искать тёплую одежду. Искать силы. Снова. В который раз. Он устал. Не физически — нет. Просто устал. От людей. От себя. От того, что каждый раз, когда ему кажется, что хуже уже некуда, находится новый слой дерьма, в который можно упасть. Но выбора не было. Карл завернулся в одеяло — последнее, что у него осталось. Лёг на бок, прижал колени к груди. Закрыл глаза. Утром он снова встанет. Потому что это единственное, что он умеет.