Олень и черепаха

Город назывался Уэйкросс. Карл не знал этого — табличка на въезде висела криво, буквы наполовину стёрты, осталось только «ЭЙКР» и смутное обещание чего-то, что было здесь раньше. Он даже не пытался прочитать. Названия потеряли смысл. Тюрьма не называлась никак. Лес — тем более. Город есть город. Дома, улицы, мёртвые машины, тишина. Он вышел к нему через поле, заросшее бурьяном по пояс. Высоким, сухим, шелестящим. Стебли царапали руки, оставляли тонкие белые полосы, которые не болели — просто были. Карл шёл, раздвигая траву перед собой, и чувствовал себя маленьким. Как будто он не человек, а мышь, которая пробирается через джунгли из старых газет. Город подползал медленно. Сначала — одинокие дома на отшибе. Дощатые, облупившиеся, с крышами, которые просели посередине. Веранды с качалками, пустые глазницы окон. Карл прошёл мимо, даже не заглянул. В таких домах обычно ничего нет. Старческие запахи, продавленные диваны, Библия на тумбочке. Он искал аптеку или продуктовый — то, что бросалось в глаза с главной улицы. Главная улица оказалась длинной и прямой, как стрела. Когда-то здесь кипела жизнь — магазинчики, кафе, банк. Теперь — выбитые стёкла, граффити, которые кто-то нанёс ещё в первые дни, ржавые вывески. «Джорджия Перпл Банк». «Динс Дайнер». «Мэйфилд Фармаси». Аптека. Карл остановился напротив, сунул руки в карманы. Стеклянная дверь была выбита — зияла чёрной дырой. Внутри — темно, но видны опрокинутые стеллажи, рассыпанные таблетки, осколки. Он так и не зашёл в аптеку. Ни в тот день, когда сел за руль машины своей мечты, ни в этот. Рука зажила сама. Неделю назад он перестал обращать на неё внимание — перестал проверять, гноится или нет. Она просто... прошла. Как и царапины на руках. Как ссадина на колене, которую он заработал, когда упал в овраг. Тело справлялось само. Карл перестал искать антибиотики при первой же царапине. — Если не хромаешь и не истекаешь кровью — значит, нормально, — сказал он себе, проходя мимо аптеки. — Идём дальше. Вместо этого он зашёл в магазин игрушек. Да, игрушек. Он увидел вывеску с медвежонком — когда-то коричневым, а теперь выцветшим до бежевого — и ноги сами понесли внутрь. Звонок над дверью не сработал — оборванный провод болтался на ленточке. Карл вошёл. Пахло пластиком, пылью и чем-то сладким — может, старыми духами, может, резиной. Разгром. Кто-то искал здесь что-то ценное — или просто бесновался. Полки опрокинуты, игрушки раздавлены. Пластмассовые солдатики рассыпаны по полу, их топтали. Кукла без головы сидела на подоконнике, прислонившись спиной к стеклу, как живая. Карл поднял солдатика. Маленький, зелёный, с винтовкой. Поставил на полку. — Не по ранжиру стоят, — сказал он вслух. — Папа бы не одобрил. Он побродил между стеллажами. Нашёл машинку — маленькую, красную, с открывающимися дверцами. Катнул по полу. Машинка уехала под стеллаж. Карл не стал доставать. Нашёл плюшевого зайца — одного уха не хватало, второй болтался на нитке. Поднял, посмотрел в стеклянные глаза. — Ты никому не нужен, — сказал он зайцу. — Как и я. Положил на место. В углу стояла коробка с настольными играми. Монополия, «Скраббл», «Дженга». Карл открыл «Дженгу» — внутри аккуратные деревянные брусочки. Достал один, покрутил в пальцах. И поставил башню. Прямо на полу, среди битых солдатиков. Аккуратно, брусочек к брусочку. Достроил, отступил на шаг. — Смотри, пап. Я построил дом. Подул. Башня рухнула. Как и его дом. Любой из них. Карл улыбнулся. Это была глупость. Он знал, что это глупость — тратить время на игры, когда ходячие бродят где-то рядом. Но он хотел. И он не играл в игрушки уже тысячу лет. Он вышел из магазина с машинкой в кармане. Красной. Маленькой. Нашёл её под стеллажом, когда собирался уходить. — Теперь будешь моей, — сказал он машинке. Дальше была бейсбольная бита. Карл нашёл её в спортивном магазине — тот стоял через два дома от аптеки. Витрина разбита, но сама бита лежала в углу, припорошенная штукатуркой. Алюминиевая, лёгкая, с чёрной резиновой рукояткой. Он взял её. Помахал. У неё был хороший баланс — не то что у его ножа, которым нужно было подбираться вплотную. Битой можно было держать дистанцию. Карл представил, как отбивает голову ходячему, как мяч — только мяч гнилой и не летит далеко. — Красиво, — сказал он. Он зашёл за магазин — и увидел батут. Ржавый, с дырой посередине, но всё ещё стоящий на кривых ножках. Карл подошёл, потрогал сетку. Пружины заскрипели, но не сломались. Он забрался на батут. Прыгнул один раз — пружины взвизгнули. Прыгнул второй — и рассмеялся. Он прыгал на батуте в пустом городе. Один. Как ребёнок. Потому что ходячих не было видно, а ему хотелось почувствовать, что он весит не сто тонн. Что он может оторваться от земли и полететь. Хотя бы на секунду. С каждым прыжком рюкзак подпрыгивал на спине, бил по лопаткам. Карл не снимал его. Прыгал с рюкзаком. С ножом на поясе. С битой в руке. — Я — самый опасный ребёнок на батуте в истории Джорджии! — крикнул он в небо. И слез. Потому что услышал шум. Где-то далеко — ходячий. Или не ходячий. Но хватит. Пора двигаться дальше. Он пошёл к центру. Дома стали выше — два этажа, три. Офисные здания с тонированными стёклами, которые отражали серое небо. Карл смотрел на своё отражение — грязное, худое, с потрескавшимися губами и отросшими волосами, которые лезли в глаза. Он не узнавал себя. — Ты страшный, Граймс, — сказал он отражению. — Мама бы заставила тебя помыться. Отражение не ответило. Он свернул на боковую улицу. Узкую, заставленную мусорными баками и велосипедами — зелёными, красными, детскими, с погнутыми колёсами. Карл пинал банки — просто так, потому что они громко гремели и это было весело. Дзынь. Ещё одна. Дзынь. Ходячих не было. Вообще ни одного. Город казался вымершим — не в смысле «полным ходячих», а в смысле «пустым». Карл не понимал, хорошо это или плохо. Тишина давила на уши. Он нашёл продуктовый. Крыша местами обвалилась. Внутри — пусто. Стеллажи голые, пол скользкий от какой-то жидкости. Карл обошёл зал, заглянул за кассу. На полу — несколько банок. Тушёнка. Кукуруза. Бобы. Он сложил их в рюкзак, не глядя на этикетки. И тут начался дождь. Сначала — редкие капли, крупные, тяжёлые. Они били по стёклам, оставляли мокрые дорожки. Карл подошёл к витрине, посмотрел на улицу. Небо стало фиолетовым. Быстро. За несколько минут. — Чёрт, — сказал он. Дождь обрушился стеной. Не капли — водопады. Улица превратилась в реку за секунду. Карл слышал, как вода заливается в подвалы, как хлюпают сточные трубы. Небо закрылось тучами, солнца не было. Он ждал десять минут. Двадцать. Дождь не кончался. — Нужно искать место, — сказал он себе. — Ночлег. Сухое. Он вышел под дождь — и промок сразу. Куртка, которую он нашёл совсем недавно, превратилась в губку. Джинсы прилипли к ногам. Волосы слиплись в сосульки. Шляпа особо не спасала — тоже промокла. Карл щурился, вытирал лицо рукавом — бесполезно. Он бежал по улице, перепрыгивая лужи. Завернул за угол. Ещё один. Дома все одинаковые — двухэтажные, с крылечками, с покосившимися заборами. Карл дёргал ручки — заперто. Пробовал выбить двери плечом — заколочено. А потом он нашёл мотель на отшибе. Здание было старым. Не просто старым — древним, из тех, что строили в пятидесятых и с тех пор ни разу не красили. Одноэтажное, вытянутое буквой «П», с облупившейся бежевой краской, которая свисала полосами, как старая кожа. Крыша просела посередине, на некоторых участках виднелись тёмные пятна протечек. Стоянка перед ним пустовала — только битое стекло да прошлогодние листья, намокшие и прилипшие к асфальту. Вывеска над входом покосилась. «УЕ» — крупными буквами. Что было дальше — стёрлось или выгорело на солнце. Может, «Уэйкросс-Инн». Может, «Уют». Вряд ли он когда-нибудь был уютным. Маленький, но сухой — а это сейчас было всё, что нужно. Дверь в холл была приоткрыта — сантиметров на пять. Карл толкнул её ногой — створка открылась без звука, хорошо смазанная. Внутри пахло... всем сразу. Дешёвым табаком, который въелся в стены за десятилетия. Старыми коврами — теми, что никогда не чистили, только выбивали раз в год. Пережаренным маслом из кухни, которая когда-то работала круглосуточно. И чем-то кислым — может, прокисшим пивом, может, мочой. Бюджетный аромат безнадёги. Карл замер на пороге, сжимая биту. — Есть кто? — спросил он тихо. Никто не ответил. Только дождь стучал по крыше, и где-то внутри капала вода — мерно, размеренно, как метроном. Холл был тесным. Стойка регистрации — прямо напротив входа, из тёмного пластика, с поцарапанной столешницей. За стойкой — полки с забытыми вещами: чей-то шарф, пара солнцезащитных очков, рекламные брошюры местных достопримечательностей, которые больше не существовали. На стене — ключи. Раньше их вешали на крючки с номерами. Теперь номера стёрлись, ключи висели в беспорядке. Коридор уходил вглубь — узкий, с низким потолком, с выцветшими обоями в цветочек. Когда-то они были розовыми, наверное. Теперь — грязно-бежевые, с тёмными разводами от сырости. Пол — линолеум, пузырящийся и треснувший. Под ногами хлюпало — вода просочилась сквозь крышу и теперь стояла лужами. Карл шёл медленно. Стены давили — близкие, влажные, с запахом плесени, который перебивал всё остальное. Вокруг было темно — дождь затянул небо, и единственный свет пробивался сквозь грязные окна в конце коридора. Тусклый, серый, неживой. Он заглянул в первую дверь — открыта. Комната, похожая на все остальные. Кровать с продавленным матрасом. Тумбочка. Настенный светильник без плафона. На полу — мусор, окурки, смятые бумажки, пустые бутылки. Ничего ценного. И ни одного ходячего. Вторая — такая же. Третья — захламлена больше. Чей-то чужой быт, брошенный в спешке. Карл проверил ванную — пусто, только запах сырости и чёрная плесень в углах. Он проходил мимо открытых дверей, заглядывал, не входя. Главное — чтобы не было ходячих. Не было того, кто прыгнет из темноты. Всё остальное неважно. А потом он заметил свет. Не дневной — жёлтый, тёплый, живой. Он лился из комнаты в конце коридора, расползался по полу, делал мокрый линолеум золотистым. Карл замер. Прищурился. Керосиновая лампа. Стояла на столике у кровати, горела ровным, спокойным пламенем. Фитиль немного коптил — стекло запотело изнутри, но света давал достаточно. Карл схватил биту двумя руками, прижал к плечу, как бейсболист перед ударом. Огляделся. Никого. Только лампа, только тени на стенах, которые плясали от сквозняка. — Есть кто? — спросил он громче. Эхо не ответило. Он прошёл в комнату. Маленькая, такая же убогая, как и остальные. Кровать — застелена. Подушка — с вмятиной от головы. На тумбочке — кружка, недопитый чай. Карл тронул кружку пальцем — тёплая. Сердце ухнуло вниз. Кто-то был здесь. Совсем недавно. Вышел. Или затаился. Карл прислушался к тишине — только дождь за окном, только капли с крыши, только его собственное дыхание. Тишина. Он проверил каждую комнату. Дальше по коридору — ещё одну. Потом ещё. Всюду — признаки жизни. Чья-то куртка на спинке стула. Тарелка с остатками еды — хлебная корка, засохшая, но не заплесневевшая. На полу — следы от ботинок, мокрые, ещё не высохшие. Кто-то жил здесь. Один. Карл чувствовал это — в воздухе висело одиночество. Такое же густое, как его собственное. На столике у кресла лежала книга. Открытая. Карл заглянул — «Старик и море». Хемингуэй. Он помнил, как Бет читала эту книгу вслух в тюрьме. Голос у неё был тихий, спокойный. Карл слушал и смотрел на потолок. Тогда он думал, что это скучно. Теперь — что это был подарок. Он хотел уйти. Прямо сейчас. Потому что люди — это опасно. Потому что этот кто-то мог вернуться в любую минуту, и Карл не знал, что это за кто-то. Хороший или плохой? С ружьём или с ножом? Но дождь не кончался. А Карл промок до нитки. И ноги гудели. И спина болела. И ему хотелось сесть. А лучше лечь. Не вставать и не двигаться. Может быть, час. Может быть, два. Может быть, до конца жизни. Он остался. Сел в кресло у лампы. Бросил биту на пол. Достал банку бобов — ту самую, холодную. Открыл ножом. Ел прямо из банки, капая на колени. Плевать. Дверь скрипнула через полчаса. Карл вскочил, схватил биту. Замер. В дверях стоял старик. Худой. Сгорбленный. Седая щетина, мешки под глазами, кожа — пергаментная, с коричневыми пятнами. Джинсы — слишком широкие, подтянуты верёвкой. Фланелевая рубашка — застиранная, с пятнами на животе. В руках — палка. Не оружие. Просто палка, чтобы опираться. С ней он передвигался медленно, но без дрожи. Привычно. Как будто палка была частью него. Старик смотрел на Карла без страха. Без злости. Просто — смотрел. Как смотрят на бездомного котёнка, который забрался в дом через форточку. Устало. Смиренно. И с каплей жалости, от которой Карлу захотелось провалиться сквозь пол. — Ты промок, — сказал старик. Голос хриплый, спокойный. Без удивления. Без напряжения. Карл не опускал биту. — Кто вы? — Томас. Живу здесь. — Он кивнул на кресло, в котором Карл сидел. — Ты занял моё место. Карл посмотрел на кресло. Потом на старика. — Извините. — Садись обратно. Я на кровати посижу. Томас прошёл мимо Карла, тяжело ступая. Сел на край кровати — кряхтя. Поставил палку у ноги. Посмотрел на Карла. Молча. Долго. — Боишься меня? Карл молчал. — Правильно делаешь, — сказал Томас. — Незнакомых людей бояться надо. Даже стариков. Он усмехнулся. Криво, беззубо — верхних зубов не хватало, нижние были на месте, жёлтые, сточенные. Карл не улыбнулся в ответ. Но биту опустил. Поставил у кресла, прислонил к подлокотнику. — Я ненадолго, — сказал Карл. — Дождь кончится — я уйду. — Успеется. — Томас кивнул на банку в руках Карла. — Ты есть хочешь? — Я ем. — Бобы. Холодные. — Томас поморщился. — Это не еда. Это огорчение в банке. Он встал. Тяжело, опираясь на палку. Прошёл к двери, ведущей в соседнюю комнату — ту, что была кухней. Карл слышал, как открывается холодильник. Странно, что он работает. Как будто время здесь застыло — или электричество шло откуда-то извне, от генератора, которого Карл не заметил. Звякнули кастрюли. Запахло жареным — луком, картошкой, чем-то мясным. Карл сглотнул. Желудок скрутило спазмом. Томас вернулся с двумя тарелками. Картошка — жареная, с луком, золотистая, с хрустящей корочкой. И кусок мяса — суховатого, жёсткого, но настоящего. Оленина, наверное. Старик поставил тарелки на столик между креслом и кроватью. Протянул Карлу вилку. — Ешь. — Я не... — Ешь, говорю. Сопротивление бесполезно. Карл сел в кресло. Взял вилку — дрожащими руками. Пальцы не слушались — то ли от холода, то ли от чего-то другого. Отправил в рот кусок картошки. Горячую. Солёную. Маслянистую. И чуть не заплакал. — Спасибо, — сказал он. Голос сел, превратился в хрип. — Спасибо. Томас кивнул. Не стал ничего говорить. Просто сел на кровать, взял свою вилку и начал есть. Медленно. Без спешки. Смотрел в окно на дождь — тот всё лил, не останавливаясь. — Сколько тебе лет, парень? — спросил он наконец. — Двенадцать? Тринадцать? — Тринадцать. — Моему внуку было бы двенадцать. Если бы. Он не закончил. Не надо было. Старик помолчал. Поставил тарелку на тумбочку. Обхватил ладонями колени, посмотрел на свои руки — старческие, с вздутыми венами, с тёмными пятнами. — Оставайся, — сказал он. — Места хватит. — Я останусь только на ночь, — сказал Карл. — Утром уйду. — Знаю. — Томас кивнул. — И не уговариваю. Только одно скажу: дождь может идти до утра. А может, неделю. Я тут погоду знаю — ты не поверишь, какой ливень бывает в Джорджии. Карл доел картошку. Вытер тарелку куском хлеба — последним, который Томас принёс. Томас забрал посуду, унёс на кухню. Вернулся с пледом — шерстяным, колючим, с дыркой в углу. — В соседнем номере поспишь. Там мягче, чем в кресле. Мои старые кости не оценили. Карл взял плед. Прошёл в соседнюю комнату. Такая же — маленькая, обшарпанная. Кровать застелена свежим бельём — не новым, но чистым. Карл закрыл за собой дверь. Прислонил к ней стул — на всякий случай. Не доверял. Даже старикам с жареной картошкой. Лёг на кровать. Плед пах лавандой — чистой, незнакомой, из другого мира. Он лежал с открытыми глазами и слушал, как старик ворочается в соседней комнате. Скрип кровати. Кашель — глухой, грудной. Всё было слышно, словно стены были из картона. — Томас? — позвал Карл. — А? — Вы один? Пауза. Долгая. Дождь барабанил по крыше, заливал улицы Уэйкросса. — Один, — сказал старик. — Как видишь. — Я тоже. Тишина. — Это пройдёт, парень, — сказал Томас. — Одиночество. Не сразу. Но пройдёт. Или привыкнешь. Одно из двух. Карл закрыл глаза. Впервые за долгое время — без ножа в руке. Без пистолета под подушкой. Только плед, пахнущий лавандой, и дождь за окном, и чужой старик по ту сторону картонной стены. Он уснул почти сразу. Утром дождь кончился. Карл открыл глаза — и не понял, где находится. Серая комната. Чужая кровать. Плед, который сполз на пол. А потом вспомнил. И сразу сел, нашаривая нож. Томас не заходил. В коридоре было тихо. Карл встал. Обулся. Проверил рюкзак — всё на месте. Вышел в общую комнату. Старик спал. В кресле — том самом, в котором Карл сидел вечером. Плед укрывал его до подбородка. Глаза закрыты. Губы приоткрыты. Дышал он ровно, спокойно. На столе — две банки тушёнки. Не открытые. Поставленные аккуратно, одна на другую. Рядом — записка. «Возьми с собой. Пригодится. Не помирай там». Карл взял банки. Сунул в рюкзак. Посмотрел на старика — тот не шевелился. Он хотел что-то сказать. Спасибо. Или «до свидания». Но слова застряли в горле — комком, который не проглотить. Карл развернулся. Вышел на улицу. Вдохнул сырой, холодный воздух — пахло мокрой землёй, листвой и свободой. Обернулся. Посмотрел на мотель — серый, облупившийся, тихий. Мирный. Как будто ничего не случилось. — Спасибо, Томас, — сказал он тихо. — За картошку. За то, что не спросили ничего лишнего. И пошёл дальше. Не оглядываясь. Начинало холодать. Это осень давала знать о себе — листья желтели, падали на землю и хрустели под ногами. С каждым днём их становилось всё больше, и Карл ловил себя на том, что специально наступает на самые громкие, чтобы слышать этот сухой, трескучий звук. Он напоминал, что мир ещё жив. Что деревья сбрасывают листву, как делали это всегда, и плевать им на апокалипсис. Холод заставлял идти быстрее и кутаться в куртку. Та была тонковата — найденная в каком-то доме, мужская, на пару размеров больше. Карл подворачивал рукава и всё равно мёрз. Дожди стали идти чаще — с тех пор как он покинул Уэйкросс, прошло уже две недели, и небо будто решило наверстать упущенное за лето. Карл только успел отвыкнуть от знойной духоты Джорджии, как приходилось привыкать к сырости и ветру. Он думал о том, что будет, когда начнётся зима. — Будет пиздец, — сказал он себе вслух. Потому что другого слова не подбиралось. Он больше не сможет перебегать с места на место. Не сможет спать на деревьях — замёрзнет насмерть за одну ночь. Придётся найти убежище. Хорошо если тёплое. Найти припасы — потому что охотиться станет труднее. Звери уйдут в спячку или станут редкими. Придётся соперничать с такими же голодными хищниками — волками, койотами, может, медведями. С ходячими тоже, но с ними как-то привычнее. — Зимой надо будет жрать, как медведь перед спячкой, — бормотал Карл, продираясь сквозь кусты. — Набить брюхо и надеяться, что хватит до весны. Одно утешало: ходячие станут меньшей проблемой. Они станут медленными — ещё медленнее, чем обычно. Некоторые просто застынут. Карл уже видел такое в первую зиму и во вторую. Они торчали в сугробах, как пугала на полях, — заледеневшие, неподвижные, почти безобидные. Почти. Дэрил как-то нашёл такого. Ноги ходячего застыли во льду реки, сам он не двигался, только глаза вращались — мутные, голодные, беспомощные. Дэрил подошёл спокойно, примерился и одним ударом снёс ему голову. Та прокатилась по льду — глухо, с хрустом, — как будто это была просто деталь, отделённая от всего остального, а не чья-то голова. — Даже таких оставлять нельзя, — сказал Дэрил. — Потому что когда придёт тепло, они тоже пойдут. Поэтому надо снести им башку раньше, чем это случится. Карл хорошо это запомнил. Он запоминал всё, что говорил Дэрил. Потому что Дэрил был из тех, кто выживает. Всегда. В отличие от отца. В отличие от всех остальных. Он не закончил мысль. Не хотел. И Карл стал искать. Подвалы, чердаки, любые достаточно сухие и целые места. Он заглядывал в каждый дом, проверял каждую щель. Что-то было слишком ветхим — крыша прохудилась, стены подгнили. Что-то — слишком заметным. Дверь нараспашку, окна выбиты — любой дурак зайдёт и увидит. Карлу нужно было нечто другое. Неочевидное. Тайное. Он нашёл это на третий день. Дом стоял на окраине маленького городка, название которого Карл даже не пытался запомнить. Обычный, ничем не примечательный — белый сайдинг, зелёные ставни, крыльцо с перилами. Внутри — разгром, как везде. Карл обошёл его, проверил комнаты, поднялся на чердак. Там было сухо, но холодно. И слишком много щелей. Он уже собрался уходить, когда заметил люк в полу гостиной. Не в подвал — нет. Люк был маленький, квадратный, прикрытый выцветшим ковром. Карл отдёрнул ковёр, дёрнул за кольцо. Люк открылся. Вниз вела узкая лестница — почти вертикальная, скорее приставная. Карл посветил фонариком. Помещение под домом — не подвал, а что-то вроде цокольного этажа. Стены кирпичные, сырости почти нет. Пол земляной, но сухой. И — самое главное — проход был маленьким. Карл пролез, плечами задевая косяки. Взрослый сюда не втиснулся бы. Только ребёнок. Только он. — Добро пожаловать домой, Граймс, — сказал он себе и улыбнулся. Помещение было тесным — шагов пять в длину, три в ширину. В углу стоял старый водонагреватель, весь в ржавчине. Рядом — какие-то трубы, которые вели в никуда. Но стены были целыми. Крыша над головой — не протекала. И холод пробивался сюда меньше, чем на улицу. Приятно было знать, что больше не нужно искать. Что у него есть место, где он будет спать сегодня и завтра. Может, и через неделю. Может, и всю зиму, если повезёт. Теперь нужно было его укрепить и следить в оба, чтобы не заметили другие. Найти место для передышки сейчас было почти подарком. Карл не верил в удачу — слишком много раз она его обманывала. Но этот подарок он принял. Он обустраивался несколько дней. Сначала — обошёл соседние дома. В одном нашёл старые одеяла — шерстяные, колючие, но тёплые. В другом — подушки, две штуки, с жёлтыми пятнами. Карл выстирал наволочки в реке — насколько это возможно, просто прополоскал и высушил на солнце. Стало чище. Не идеально, но чище. Он натащил в своё убежище всё, что могло согреть. Одеяла сложил на полу, сверху бросил плед — тот самый, из мотеля. Подушки положил у стены. Сделал себе лежанку — мягкую, почти уютную. — Пятизвёздочный отель, мать его, — сказал он, ложась и смотря в потолок. — Граймс-Инн. Одна звезда. Без завтрака. Он засмеялся. Смех получился тихим, хриплым, но настоящим. Карл оставлял часть найденных припасов там — запасаться начал уже сегодня. Банки с тушёнкой, кукуруза, бобы. Пара бутылок воды. Соль — несколько драгоценных пакетиков. Аптечка — маленькая, почти пустая, но с йодом и бинтами. Он вспомнил ту белку на дереве — как она бегала по стволу, как прятала орехи, как смотрела на него любопытными чёрными глазами. Теперь у них с белкой было гораздо больше общего, чем ему хотелось бы признавать. Он тоже запасал орехи в своё дупло. Только орехами у него были консервы и надежда, что их хватит до весны. — Привет, белка, — прошептал он в потолок. — Как там твоё дупло? Тоже сырое? Почти хихикнул. Жизнь стала почти привычной. Днём Карл уходил в лес или в город на поиски. Припасов — всегда мало. Тёплых вещей — никогда не хватает. Лекарств — почти нет, но он нашёл пару упаковок аспирина и антибиотики в таблетках — без названия, но Карл взял. Лишними не будут. А вечером возвращался сюда. Спускался по узкой лестнице, задвигал люк, сверху набрасывал ковёр. Зажигал лампу — керосиновую, ту самую, что нашёл в мотеле. Старик Томас не возражал бы — наверное. Карл взял её с собой, когда уходил. Вместе с пледом. Свет был слабым, жёлтым, почти ласковым. Тени плясали по кирпичным стенам, и Карлу казалось, что он не один — что кто-то есть рядом. Не ходячий. Не враг. Просто — тепло. Присутствие. Может быть, просто игра воображения, от которой не хотелось отказываться. Он нашёл реку недалеко отсюда. Небольшую, но глубокую, с чистой водой — насколько чистой может быть вода в мире, полном гниющих мертвецов. Карл ходил к ней каждый день, когда позволяла погода. Учился ловить рыбу по книгам, которые всё ещё носил с собой. — Рыбалка для чайников, — прочитал он название и фыркнул. — Чайников, блин. Я даже чайник видел последний раз в том мотеле. Книга была старой, с картинками. Карл читал и пробовал. Сначала — удочка из палки, леска из найденной нитки, крючок из согнутой булавки. Наживка — червяк, которого накопал под камнями. Карл забрасывал, ждал, вытаскивал — пусто. — Хрень, — сказал он. — Полная хрень. Он мок под дождём. Злился. Пинал камни в реку, распугивая рыбу, которая и так не клевала. Звал отца мысленно, просил помощи, хотя знал — не услышит. — Пап, как это делается? Как ты... Рик не ловил рыбу. Рик был полицейским. Но он умел всё. Или Карлу так казалось. На третий день он поймал первую рыбку. Маленькую, с ладонь, серебристую, бьющуюся в руках. Карл сжимал её, чувствовал, как трепещет чешуя, как бьётся живое сердце под пальцами. И смеялся. Громко, истерично, счастливо. — Поймал! Я поймал! Смотри, папа, я... Он осекся. Папы не было. Только река. Только холодный ветер. Только маленькая рыбка, которая скоро станет ужином. Карл поймал ещё несколько — за день, за два. Научился чистить, потрошить. Нашёл котелок в одном из домов — чугунный, с отколотой ручкой, но целый. Разводил огонь — уже привычно, с первого раза. Кипятил воду, бросал туда рыбу, соль, если была. Добавлял найденный лук — дикий, рос у реки. Получалось что-то похожее на суп. Горячий. Жидкий. С плавающими кусочками мяса и луковыми кольцами. Горячая похлёбка — это то, что ему явно не помешало бы. Карл пил из котелка, обжигался, дул на ложку и чувствовал, как тепло разливается по животу. Как жизнь становится чуть менее дерьмовой. — Мишлен, блин, — бормотал он. — Три звезды. Лучший шеф-повар Джорджии. Всё было тихо. Неделя. Другая. Карл привык к своему убежищу. К скрипу трубы над головой — когда ветер дул с севера, она начинала гудеть, и Карлу казалось, что он живёт внутри музыкального инструмента. К запаху сырой земли и старой пыли. К тому, что у него есть угол. Он думал, что так может продолжаться долго. Может, до зимы. Может, и дольше. Одним утром он выбрался из своего убежища, как обычно. Проверил, что люк задвинут, ковёр на месте. Оглядел улицу — пусто. Ходячих не видно. День обещал быть серым, но без дождя. Карл пошёл в город. Думал о том, что в домах, возможно, остались консервированные овощи. Банки с соленьями — огурцы, помидоры, квашеная капуста. Всё, что не портится долгое время. Ещё ему нужны были тёплые носки — его единственная пара прохудилась, пальцы уже начинали мерзнуть по утрам. И спички — зажигалка кончалась, осталось газа на пару недель. И лекарства — антибиотики закончились, остался только аспирин. — Носки, банки, спички, таблетки, — перечислял он, шагая по улице. — И шоколад. Мечты, конечно, но вдруг. Он обошёл несколько домов. Двухэтажные, с покосившимися заборами. В первом — ничего. Во втором — банка зелёного горошка и старый свитер. Карл натянул свитер поверх куртки — стало теплее. В третьем — аптечка, пустая, только бинты. — Хоть что-то, — вздохнул он. Он поднялся на второй этаж четвёртого дома. Тот казался богаче — ковры на полу, картины на стенах. Карл заглянул в спальню — кровать, шкаф, тумбочка. Начал шарить по ящикам, искать что-то полезное. И тогда он услышал шаги. Сначала — не понял. Принял за скрип половиц. За ветер. За собственную паранойю. Но звук повторился — чёткий, ритмичный. И голоса. — ...говорил же, что тут есть добро... — ...да заткнись ты, проверь лучше... Люди. Несколько. Карл замер, превратился в статую. Кровь отхлынула от лица, прилила к сердцу, и оно заколотилось — глухо, тяжело, где-то в горле. Голоса были бодрыми. Мужские, женский. Они не прятались — говорили так, будто ничего не случилось. Будто мир не рухнул. Будто они просто зашли в магазин. — Твою мать, — прошептал Карл. — Твою мать, твою мать, твою мать. Мысли крутились, как белки в колесе. Что делать? Что делать? Спрятаться? Поздно. Выпрыгнуть в окно? Можно, но шумно. Лестница? Они на первом этаже, поднимутся сюда. Обязательно поднимутся. Рано или поздно. Он уже почти слышал голос отца в голове: «Опять ступил. Не проверил. Не услышал. Сколько можно, Карл?» Но было поздно корить себя. Надо было сматываться. Карл выглянул в коридор. Голоса доносились снизу — они были в гостиной. Переговаривались, смеялись. Топали по полу, как будто были дома. Карл прикинул путь до лестницы — пять шагов. До окна в конце коридора — семь. Окно выходило на задний двор, там можно было спрыгнуть на крышу пристройки, а с неё — на землю. Он выбрал окно. Тихо, на цыпочках, прошёл по коридору. Половицы не скрипели — повезло. Открыл окно — рама поддалась с лёгким скрипом, от которого сердце ушло в пятки. Замер. Прислушался. Голоса не стихли. Не услышали. Карл начал вылезать — нога зацепилась за подоконник. Он дёрнулся, потерял равновесие, ударился коленом о раму. В комнате грохнуло эхом. — Там кто-то! Наверху! Карл больше не прятался. Вывалился из окна, упал на крышу пристройки — она прогнулась под ним, но не проломилась. Скатился вниз, вскочил, побежал. — Стоять! Стоять, мелкий! Он бежал, не разбирая дороги. Через двор, через забор, на улицу. За спиной слышал топот — их было двое, может, трое. Быстрее, чем он ожидал. Карл нёсся по переулку, сворачивал за углы, петлял, как заяц. Но они не отставали. Они были взрослыми. Их ноги были длиннее. Его выносливость — не бесконечна. Он выскочил на открытое пространство — и понял, что зашёл в тупик. Забор, высокий, с колючей проволокой. Не перелезть. Карл развернулся — и увидел их. Четверо. Трое мужчин и женщина. Они подходили не спеша, уверенно. — А вот и ты, — сказала женщина. Улыбнулась. — Куда бежишь, маленький? Карл узнал их. Те самые. Из леса. Которые сидели у костра, смеялись, кормили друг друга с ложки. Тогда он стоял за деревом и хотел подойти. Хотел сесть с ними, съесть горячую еду, почувствовать, что он не один. — Вы... я вас видел, — выдохнул Карл. — В лесу. У реки. Женщина приподняла бровь. — Следил за нами, значит? — Нет. Я просто... — Молчи, — перебил один из мужчин. Тот, что с бородой. — Ты один? Карл смотрел на них. На оружие — не направленное, но на виду. На спокойные лица. На руки, которые не дрожали. Они были сытыми. Уверенными. Опасными. Страх понемногу начал уходить. Не потому, что стало безопасно. А потому, что устал. Потому что бежал, а они догнали. Потому что спорить с судьбой больше не было сил. — Один, — сказал Карл. — Я один. Женщина вышла вперёд. Оглядела его с головы до ног — рюкзак, куртка, ботинки. Остановилась взглядом на шляпе — отцовской, которую Карл надевал каждое утро. — Откуда идёшь? — Ниоткуда. — Куда? — Никуда. Мужчины переглянулись. Женщина склонила голову набок — как учительница, которая разговаривает с трудным учеником. — Где твои люди? — Умерли. — Все? Карл кивнул. Не хотел говорить. Не хотел вспоминать. Женщина посмотрела на своих. Те пожали плечами. Она повернулась к Карлу, и её голос стал другим — не добрым, не злым. Деловым. — Отдавай нам рюкзак и всё, что у тебя есть, парень. И никто не пострадает. Дважды повторять не буду. Карл смотрел на неё. На её лицо — ещё молодое, с тонкими губами и острыми скулами. На её глаза — серые, холодные, без единой искры. — Что? — переспросил он. — Зачем вам... — Ты глухой? — рявкнул один из мужчин. — Сказано же отдавай. Сердце ушло в пятки. Не потому, что они были вооружены. Не потому, что их было четверо. А потому, что они хотели ограбить ребёнка. Это было так низко, так подло, так... Карл не находил слов. Мир, который и так лежал в руинах, провалился ещё на один этаж вниз. — Слушайте, — начал он, чувствуя, как голос ломается. — Я не хочу проблем. Правда. Но я не могу отдать всё. Оставьте хотя бы половину. Пожалуйста. Тишина. Мужчины, стоящие за женщиной, начали улыбаться. Им было смешно. Они переглядывались, подталкивали друг друга локтями. Им — смешно. Ей — нет. — Ты слышал, что он сказал? — спросил один. — «Оставьте половину». — Милый какой, — усмехнулась женщина. — Хочешь договориться? Она дала знак одному из мужчин. Тот вышел вперёд. Здоровый, шире Карла в два раза. Карл смотрел на женщину. Не на мужчину. На неё. — Пожалуйста, я... Удар пришёлся в лицо. Быстрый. Хлёсткий. Карл не то что не увернулся — он даже не заметил его сначала. Только почувствовал, как голова дёрнулась в сторону, а ноги перестали держать. Он упал. Шляпа слетела на землю — покатилась по асфальту, остановилась в луже. Лицо горело. Не от боли — от страха. От стыда. От того, что он не защитился. Не успел. Снова. Глаза стали влажными — но он не плакал. Сжал зубы, сжал кулаки. Только держался рукой за щёку — как ребёнок. Как маленький, испуганный ребёнок. — Я сказала: не буду повторять, — голос женщины был ровным. Спокойным. Как будто она не смотрела, как бьют тринадцатилетнего мальчика. — Гони нам своё барахло. Карл поднялся. Медленно. Не глядя на них. Послушно снял рюкзак. Протянул. Женщина взяла его. Открыла. Начала копошиться — выкидывала то, что ей было не нужно. Пустые банки. Старую карту. Фантики. Они забрали всё, что имело цену. Пистолет. Тот, что дал ему отец. С двумя патронами, которые он берёг на чёрный день. Компас. Зелёный, с крышкой на защёлке. Его сокровище. Книги — про грибы, про выживание, про рыбалку. Всё, чему он учился. Соль. Последние пакетики. Зажигалка — почти полная. — Богатый улов, — сказала женщина, застёгивая рюкзак. Надела его себе на плечи. Карл смотрел в пол. Не на неё. Не на них. — Теперь ботинки, — сказала женщина. — Снимай. Мои совсем прохудились. Карл поднял глаза. Смотрел пару секунд. Не понимал. Ботинки? Серьёзно? Он посмотрел на свои ноги. Единственная пара. Единственное, что защищало от холода, от грязи, от битого стекла. Без ботинок он не пройдёт и мили. Отморозит пальцы за одну ночь. Будет прыгать на одной ноге по осколкам, пока не порежется до кости. — Пожалуйста, — сказал он. — Они нужны мне. Я без них... Он посмотрел в сторону мужчины, который ударил его. Тот стоял, скрестив руки на груди, и улыбался. Ждал. Карл посмотрел на женщину. Её взгляд был ровным. Ни жалости. Ни злорадства. Просто — деловым. — Быстрее, — сказала она. — У нас нет времени на сопли. Карл сел на корточки. Развязал шнурки. Снял ботинки. Поставил их на землю рядом с женщиной. Остался в одних носках — тонких, дырявых, которые сразу начали намокать от холодной земли. Он стоял босиком на асфальте, в чужой куртке, без рюкзака, без оружия, без ничего. Даже шляпа осталась в луже — Карл не решился её поднять. — Умный мальчик, — сказала женщина. — Пошли. Они ушли. Не оглядываясь. Четверо — трое мужчин и женщина. Уносили его жизнь в рюкзаке на её плечах. Карл остался стоять на дороге. Ветер дул в лицо — холодный, сырой. Карл дрожал. Но не от холода. Он смотрел им вслед, пока они не скрылись за поворотом. Потом сел прямо на асфальт, обхватил колени руками и уткнулся в них лицом. — Идиот, — прошептал он. — Идиот, идиот, идиот. Он забыл. Забыл, что люди опасны. Забыл уроки отца. Забыл, что нельзя доверять. И получил за это по заслугам. Теперь у него не было ничего. Только носки на ногах. Только куртка и свитер. Только нож — тот самый, охотничий, который нашёл у реки. Он остался в кармане — они не заметили. Или не захотели обыскивать. Карл поднял голову. Посмотрел на свои босые ноги. На носки, которые уже потемнели от воды. — Ничего, — сказал он. — Я справлюсь. Я всегда справляюсь. Он встал. Поднял шляпу — стряхнул воду, надел на голову. Низко, надвинул на глаза. И пошёл. В сторону леса. В сторону своего убежища. Далеко. Босиком. Каждый шаг отдавался болью в холодных ступнях. Но Карл не жаловался. Он заслужил это. Он не чувствовал пальцев, когда добрался. Ноги промокли окончательно — ещё на подступах к лесу, когда пришлось идти через лужу, потому что обойти не было никакой возможности. Носки превратились в мокрые тряпки, которые не грели, а только липли к коже, делая каждый шаг скользким и противным. Камни — мелкие, острые, дьявольские — впивались в подошвы, оставляя невидимые ссадины. Битое стекло он обходил, но не всегда успевал — один раз наступил, почувствовал укол, но не остановился проверять. Кровь или не кровь — неважно. Главное — дойти. Он дошёл. До своего люка. До своего убежища. Карл откинул ковёр, дёрнул кольцо. Лестница — узкая, почти вертикальная — потребовала сил, которых у него почти не осталось. Он спускался муторно, долго, цепляясь дрожащими пальцами за перекладины, боясь сорваться и свернуть шею. Но спустился. Первым делом — в свой комок. Одеяла, пледы, тряпки — всё, что он натаскал за последние недели, лежало в углу кучей. Карл забрался внутрь, как зверёк в нору, зарылся с головой, поджал колени к груди. Ему было холодно. Не просто зябко — холодно до костей, до дрожи, которую невозможно остановить. Плечи ходили ходуном, зубы стучали, выбивая какую-то бешеную дробь. Карл сжал челюсти, но это не помогло. Тело трясло, как в лихорадке, хотя лихорадки не было — был только холод, пробравшийся под кожу и устроивший там своё гнездо. Он высунулся из-под одеяла, стащил носки — драные, чёрные от грязи, с дырами на пятках. Ступни были белыми. Не просто бледными — белыми, как бумага, как снег, которого он ещё ни разу в жизни не видел. Карл испугался на секунду — он слышал, что белые пальцы — это обморожение, что их можно потерять, что... — Просто замёрзли. Растереть — и всё. Он начал растирать ступни. Сначала — осторожно, кончиками пальцев. Кожа была ледяной, нечувствительной, как будто чужая. Потом сильнее — ладонями, с нажимом, почти агрессивно. Ноги не слушались, не отвечали, и это пугало больше всего. — Давай, давай, — бормотал он. — Оживайте. Сначала — ничего. Потом — покалывание. Тысячи иголок, которые впивались в подошвы, в пальцы, в пятки. Это было больно. Это было хорошо. Это значило, что кровь идёт, что ноги живы. Карл растирал до тех пор, пока покалывание не сменилось жаром. Пока ступни не покраснели, не стали тёплыми на ощупь. Только тогда он выдохнул — длинно, с облегчением — и расслабился. — Живые, — прошептал он. — Живые. Забрался под одеяло с головой. Лёг на бок, прижав колени к груди — поза эмбриона, поза безопасности, поза, в которой он спал в последний раз, когда ему было пять и он боялся монстров под кроватью. Теперь монстры были снаружи. Он начал плакать. Тихо. Не рыдать, как раньше — громко, с криками и слезами, катящимися по щекам и подбородку. Нет. Теперь — просто всхлипы. Тихие, почти беззвучные. Мокрые дорожки ползли по лицу, капали на подушку, на плед, на грязную куртку, которую он не снял. Карл чувствовал себя жалким. Таким жалким, что лучше бы он исчез. Просто перестал существовать. Чтобы никто не видел его босые ноги, его драные носки, его пустой рюкзак, который валялся в углу, потому что женщина с холодными глазами забрала тот, хороший. — Ничего, — шептал он сквозь всхлипы. — Ничего, Граймс. Ты справишься. Ты всегда... Он не закончил. Зарылся лицом в подушку и плакал, пока слёзы не кончились. А когда кончились — уснул. Без сил. Просто — выключился. Утро наступило серое, холодное, равнодушное. Карл проснулся от того, что голова гудела. Не болела — именно гудела, как будто внутри завелся пчелиный рой. Спина ломила — он уснул в неудобной позе, сжавшись в комок, и мышцы затекли. Шея не поворачивалась. Он медленно вылез из-под одеяла. Сел на своей лежанке — босиком, свесив ноги на холодный земляной пол. Посмотрел на них. Красные, с царапинами, с грязью под ногтями, но — целые. Пальцы шевелились. Уже хорошо. — Ничего, — сказал он. — Будем выбираться. Он порылся в горе тряпок, которые валялись в углу. Всё, что он натаскал за время, пока жил здесь. Старые футболки, рваные простыни, кусок шерстяного одеяла, которое погрызли мотыльки. Карл начал наматывать их на ноги — слой за слоем, плотно, туго. Сначала одну, потом вторую. Сверху — кусок брезента, который нашёл ещё в первую неделю. Завязал верёвками — криво, но надёжно. Получились не ботинки. Даже не мокасины. Какие-то тряпичные коконы, которые при ходьбе будут сбиваться и натирать. Но это лучше, чем ничего. Лучше, чем босиком по битому стеклу. — Высокая мода, — сказал он, разглядывая свои ноги. — Весна-лето, коллекция «Бездомный из Джорджии». Ходить не стыдно — только смотреть больно. Он усмехнулся. Усмешка вышла кривой, безрадостной, но это было лучше, чем плакать. Карл затянул узлы, проверил — держится. Надел куртку, натянул свитер, надвинул шляпу на глаза. Посмотрел на пустой угол, где раньше лежал рюкзак. Вздохнул. — Ладно. Пойду искать ботинки. Он вышел из убежища, задвинул люк, накинул ковёр. Огляделся — пусто. Ходячих не видно, людей — тем более. Город был в полумиле отсюда. Тот самый, где он обходил дома вчера. Где его поймали и ограбили. Карл не хотел возвращаться туда — каждое здание напоминало о вчерашнем дне. Но других городов поблизости не было. А ноги нужно было обуть. — Не ссы, Граймс. Они ушли. Их нет. Ты просто идёшь за ботинками и возвращаешься. Десять минут. Он повторял это как мантру, пока шёл по лесу. Камни впивались в тряпичные обмотки, но терпимо. Хуже было то, что ткань быстро промокала от утренней росы. Карл старался не думать об этом. Он зашёл в город с другой стороны — в обход вчерашних мест. Выбрал улицу, которую не успел обшарить. Дома здесь были старыми — может, тридцатые годы, с крылечками и маленькими окнами. Карл начал с первого. Дом пах плесенью и пустотой. Внутри — разгром, как везде. Карл прошёлся по комнатам — заглянул в шкафы, в комоды. Одежда была, но вся летняя — футболки, шорты, лёгкие платья. Ботинок не было. Ни одной пары. — Чёрт, — сказал он. Второй дом — такой же. Третий — побольше. Карл поднялся на второй этаж, заглянул в спальню. На полу — чемодан. Открыл — женские сапоги. Слишком маленькие, на каблуке. Карл даже не стал примерять. — Не вариант. Четвёртый дом стоял в конце улицы, приткнувшись к лесу. Карл почти пропустил его — он выглядел ещё более разграбленным, чем остальные. Дверь выбита, окна разбиты. Но он зашёл — на всякий случай. Внутри было темно и холодно. Сквозняк гулял по комнатам, поднимая пыль. Карл прошёл на кухню — пусто. В гостиную — диван, выпотрошенный, с торчащими пружинами. В спальню — кровать, разобранная, матрас валяется на полу. Карл уже собрался уходить, когда заметил дверь в кладовку. Маленькую, неприметную, заваленную коробками. Он отодвинул коробки, открыл дверь. Кладовка была тесной, пахло нафталином и старой кожей. На полках — коробки из-под обуви. Карл схватил первую — открыл. Мужские ботинки. Чёрные, кожаные, на толстой подошве. Его размер. Чуть великоват — но это можно было исправить вторыми носками. — Да! — выдохнул он. — Да, да, да! Карл сел на пол, снял тряпичные обмотки — они размотались, повисли лохмотьями. Надел ботинки. Зашнуровал. Встал. Идеально. Немного жмут в подъёме — но это ничего. Растопчет. Карл прошёлся по комнате — пол не скрипел, ноги не мёрзли. Он чувствовал себя почти человеком. — Спасибо, кто бы ты ни был из четвёртого дома, — сказал он. — Где бы ты ни был. Он зашнуровал их потуже, проверил, не жмут ли носки — точнее, их отсутствие. Носки он потерял ещё вчера, когда снимал ботинки для той женщины. Сейчас его голые ступни были внутри чужой обуви, и это было непривычно — кожа к коже, холодно и скользко. — Ладно. Ботинки есть. Теперь — носки. Он обыскал ещё три дома. В пятом — нашёл. Ящик комода, доверху набитый носками. Мужскими, женскими, детскими. Шерстяными, хлопковыми, с дырками, без дырок, с рисунком, без рисунка. Карл выбрал четыре пары. Тёплые, шерстяные, почти новые. Натянул одну пару — кайф. Пальцы утонули в мягком тепле, как в облаке. — Я богат, — сказал он, запихивая остальные две пары за пазуху. — Я самый богатый человек в Джорджии. В шестом доме он нашёл рюкзак. Не такой хороший, как тот, который отобрали — старый, потрёпанный, с оторванным карманом. Но целый. Застёжки работали. Карл собрал его, надел на плечи — пустой, лёгкий, почти невесомый. — Ничего, — сказал он. — Наполним. Он вышел из дома. Вдохнул холодный воздух. Посмотрел на небо — серое, низкое, но без дождя. Хороший день. Хороший день для того, чтобы начать заново. Карл пошёл обратно к лесу. В своих новых ботинках. В новых носках. С пустым рюкзаком, который нужно было наполнить. И с лёгкой, едва заметной улыбкой, которая пряталась в уголках губ. — Ты ещё не сдох, Граймс, — сказал он себе. — А значит — всё не зря.