Олень и черепаха

Зима наступила стремительно, но Карл, казалось, уже начинал к ней привыкать. К тому, что всё вокруг белое и картинка меняется только от статичных, еле волочащихся ходячих. Они двигались медленно — медленнее, чем раньше, их скованные холодом суставы не слушались, ноги вязли в сугробах. Карл перестал их бояться. Иногда он находил замёрзших — стоящих как статуи, с остекленевшими глазами и инеем на ресницах. Тогда он подходил сзади, размахивался и сносил им голову прикладом винтовки. Хруст — и тело валится в снег, не успев даже дёрнуться. Быстро. Чисто. Почти гуманно. Винтовку он теперь брал с собой почти всегда. Он не упускал возможности поохотиться. Если повезёт — у него будет еда. А если нет — хотя бы попрактикуется. И потом, сидеть на одном месте гораздо холоднее, чем двигаться. Когда идёшь — кровь быстрее бежит, пальцы не так сильно немеют, и в голове меньше места для всякой дурости. Карл выбирал двигаться. Он не выбирался на улицу без тёплых носков — три пары, одна на другой. Без перчаток — шерстяных, с обрезанными кончиками, чтобы пальцы не задубели окончательно. Он наматывал ткань на лицо и шею вместо шарфа — старую футболку, разрезанную на полосы. Дышать было тяжеловато, но ветер уже не кусал щёки. Со стороны он, наверное, выглядел как ковбой, сбежавший из старого вестерна. Шляпа — отцовская, надвинутая низко на лоб. Пол лица закрыто тряпьём. Винтовка за спиной, стволом вверх, покачивается при каждом шаге. Иногда он ещё делал себе подобие пончо — как у Дэрила. Старое одеяло с дыркой для головы. Дэрил бы посмеялся, если бы увидел. Но так было теплее. А на то, как это выглядит, Карлу было плевать. Главное — не замёрзнуть. Он выслеживал оленя уже несколько дней. Следы попадались то тут, то там — и Карл научился их читать. Свежий помёт — ещё тёмный, не промёрзший до конца — значит, олень проходил здесь сегодня утром или прошлой ночью. Обглоданная кора на молодых осинках — низко, значит, зверь невысокий, может, молодой или просто истощённый. Ветки, сломанные на высоте пояса — олень продирался сквозь кусты, торопился, может, кого-то чуял. А ещё — следы копыт. Карл приседал, разглядывая их, как карту. Размер, глубина, расстояние между отпечатками — всё имело значение. Крупный зверь оставляет глубокие следы, пятка отпечатывается чётко. Мелкий — идёт легче, иногда почти не проваливаясь в снег. — Маленький, — решил Карл, разглядывая очередную цепочку. — Или тощий. Тощий — это плохо. Меньше мяса. Но тощий — это легче тащить. И добить проще. Сегодня ему повезёт. Он чувствовал это — ту особенную охотничью чуйку, о которой рассказывал Дэрил. Когда просто знаешь, что зверь близко. Когда воздух пахнет иначе — острее, что ли. Или это просто воображение разыгралось, но Карл верил. Надо верить во что-то, когда вокруг только снег и тишина. Он шёл по следу — медленно, стараясь ступать на пятку, чтобы не хрустел наст. Винтовку держал в руках, приклад у плеча, палец вдоль спусковой скобы. Дышал через ткань, и пар оседал на ней крошечными капельками, которые тут же замерзали. Лес стоял белый и неподвижный, как заколдованный. Снег искрился под солнцем — низким, бледным, почти не греющим. С веток свисали сосульки — хрупкие, похожие на драгоценности. Карл обходил их, чтобы не зазвенели. Тишина была главным союзником. Он чувствовал себя почти волшебником. Или разведчиком из тех книг, которые читал в другой жизни. Крадётся по следу, сливается с лесом, дышит в такт ветру. Если закрыть глаза, можно представить, что это игра. Что папа ждёт его где-то за деревьями с термосом горячего какао. Что Дэрил сидит на пне, точит нож и посмеивается: «Тише, пацан, спугнёшь». Карл открыл глаза. Никого. Только снег и следы. Он увидел оленя на краю небольшой поляны. Тот стоял под старой берёзой, копал мордой снег, выискивая едва проглядывающуюся траву или упавшие желуди. Олень был тощим — рёбра проступали сквозь тёмно-бурую шерсть, ноги казались слишком тонкими для такого тела. Небольшой — может, ещё молодой, может, просто голодный, как и Карл. — Тощий — не страшно, — подумал Карл, медленно приседая за дерево. — В тощем меньше жира, но мясо есть. Главное — мясо. Я из него вяленое сделаю, как Кэрол. Она могла из любой хрени сделать что-то съедобное. Даже из тех банок с непонятной этикеткой. Научила бы и меня, если бы... Он не договорил. Не хотел думать о том, где Кэрол сейчас и жива ли она. Сейчас был только олень. Карл попытался подойти поближе. Осторожно, шаг за шагом, прячась за стволами. Винтовка тяжелела с каждой секундой. Пончо цеплялось за ветки, и Карл то и дело дёргал плечом, высвобождая ткань. Он сделал ещё шаг — и чуть не провалился в сугроб. Снег раздался под ногой с мягким, хлюпающим звуком. Карл замер, не дыша. Олень поднял голову. Растопырил уши — большие, чуткие, похожие на лопухи. Повернул морду в сторону Карла. — Стоять, — мысленно приказал Карл. — Стоять, не беги. Я не страшный. Я почти свой. Олень не послушал. Он сорвался с места — резко, легко, как будто и не было этих тонких ног и торчащих рёбер. Прыжок — и он уже в кустах, второй — и за деревьями. — Ну пиздец, блять! Карл побежал следом. Он бежал тяжело — ноги проваливались в снег по колено, пончо развевалось за спиной, цеплялось за сучья, норовило соскользнуть с плеч. Винтовка била по лопатке, сумка с патронами подпрыгивала на боку, и всё это гремело, звенело, создавало шум, который, наверное, был слышен за милю. — Кто так охотится, Граймс? Слоны так охотятся. С шумом и гамом. А оленя надо тихо. Тихо, блять! Но олень не убегал далеко. Он выскакивал вперёд, замирал на секунду, оглядывался — и снова бежал. Как будто дразнил. Или проверял, насколько опасен этот странный, неуклюжий зверь с винтовкой и одеялом на плечах. Карл не отставал. Он не умел бегать быстро по снегу, но упрямства ему было не занимать. Он продирался сквозь кусты, перепрыгивал поваленные стволы, спотыкался, вставал и снова бежал. В какой-то момент олень выскочил на небольшой пригорок, остановился, тяжело дыша. Карл тоже остановился. Достал винтовку. Прицелился. Приклад плотно к плечу — на этот раз правильно, он запомнил прошлый урок. Дыхание — задержать. Палец — плавно. Выстрел. Олень дёрнулся. Карл не видел, куда попал — но зверь не упал. Он рванул в сторону, хромая. На снегу остались тёмные капли — совсем немного, но Карл их заметил. — Попал! — заорал он мысленно. — Попал, сука! Олень бежал, но уже не так быстро — бок саднило, каждое движение, наверное, отдавалось болью. Карл бежал следом, уже не таясь, потому что смысл таиться пропал. Кровавый след был виден отчётливо — тёмные капли на белом, местами целые лужицы, когда олень останавливался перевести дух. — Истекает кровью, — подумал Карл. — Скоро упадёт. Надо только не упустить. Он потерял оленя из виду у замёрзшей реки. След петлял между деревьями, вывел к обрывистому берегу — и там обрывался. Карл замер, вглядываясь. Река была скована льдом — серым, неровным, с трещинами. Кусты на том берегу стояли голые, чёрные. — Куда ты делся? А потом он увидел его. Олень лежал на льду, в нескольких метрах от берега. Он упал на бок, тяжело дышал — бока ходили ходуном, из раны на боку сочилась кровь, растекаясь по льду алым пятном. Глаза были открыты — большие, тёмные, бездонные. Карл застыл. Он убивал кроликов. Убивал птиц. Убивал ходячих — сотни ходячих, если считать. Но это было не то. Кролик — маленький, его можно было придушить одним движением. Птица — вообще не успевала понять, что происходит. Ходячие — уже мёртвые, просто оболочки. А этот олень смотрел на него. Дышал. Живой. Карл сглотнул. Подошёл ближе. Олень не пытался встать — только дёрнул головой, когда Карл оказался рядом. Рога — небольшие, острые — царапнули воздух. Карл отступил на шаг. — Тихо, — сказал он, и голос прозвучал глухо, почти жалко. — Сейчас всё кончится. Быстро. Обещаю. Он достал нож — охотничий, с деревянной рукояткой. Пальцы дрожали. Карл заставил их успокоиться. Вдохнул. Выдохнул. — Папа показывал. Надо перерезать горло. От уха до уха. Быстро, чтобы не мучился. Он опустился на колени рядом с оленем. Положил руку на его морду — шерсть была жёсткой, тёплой, пахла лесом и чем-то ещё, живым. Олень дёрнулся, но сил уже не было. Карл нажал, прижимая голову ко льду. Нож вошёл в шею — легко, как в масло. Кровь хлынула — красная, горячая, обожгла пальцы. Олень дёрнулся ещё раз, забился в агонии — сильно, так, что Карл едва удержал его. Потом — затих. Дёрнулся в последний раз — и обмяк. Глаза остались открытыми, но взгляд стал пустым. Карл сидел на коленях, сжимая в руке нож, и смотрел на оленя. Кровь растекалась по льду, шипела, впитывалась в снег на берегу. Тепло уходило из тела — Карл чувствовал, как под его ладонью олень становится холоднее. — Прости, — сказал он тихо. — Прости. Но я голоден. И ты бы всё равно не пережил зиму. Тощий, больной. Я тебя мучить не хотел, честно. Он выдохнул, вытер нож о шерсть оленя, встал. Плечо болело, колени промокли, руки в крови. Но внутри было странное, почти спокойное чувство. Он сделал это. Сам. Без папы. Без Дэрила. Сам. Теперь надо было разделать тушу. Олень оказался тяжёлым — даже тощий, даже небольшой. Карл попробовал поднять его, волочить за рога — еле сдвинул с места. Метр, второй. Сил не хватало. Он пыхтел, скользил на льду, матерился сквозь зубы, но туша не двигалась. — Не утащить, — сказал он, выпрямляясь. — Слишком тяжело. Слишком далеко от дома. Надо здесь. Прямо на льду. Он огляделся. Река — хорошее место. Вода рядом, чтобы мыть руки. Лёд холодный — мясо не испортится, пока он возится. Солнце светит — хоть немного видно. Карл вытащил нож — тот самый, охотничий. Сделал первый разрез — от грудины до хвоста. Кожа поддавалась туго — пришлось надавить сильнее, почти всем весом. Лезвие скользило по подкожному жиру — жира было мало, олень и правда был тощий. Мясо открылось — тёмно-красное, плотное, пахнущее железом. — Как Дэрил делал? Сначала шкуру снять, потом потроха вынуть. Потроха — отдельно, оставлю зверью. Он подцепил шкуру пальцами, потянул. Кожа отделялась с влажным, чавкающим звуком. Нож шёл следом — Карл отсекал шкуру кусок за куском, стараясь не повредить мясо. Руки быстро замёрзли, стали скользкими от крови. Он то и дело дышал на пальцы, растирал их о куртку, потом снова брался за нож. Шкура слезла вся — грязно, неровно, местами с кусками мяса, но Карл не гнался за красотой. Ему не на выставку, ему — есть. Потом — потроха. Карл сунул руку в разрез, нащупал внутренности. Тёплые, скользкие, ещё живые — ему показалось на секунду, что олень дышит. Он отдёрнул руку, выругался. Заставил себя продолжить. — Кишки — в сторону. Сердце, печень — можно оставить, это еда. Желудок — если там что-то есть... хотя олень траву ел, наверное, ничего страшного. Он вытаскивал внутренности по частям — скользкие, тяжёлые, с неприятным, кислым запахом. Кишки тянулись длинными вереницами, их пришлось резать. Сердце он нашёл сразу — плотное, мышечное, размером с кулак. Положил в сторону, на чистый снег. Печень — рядом. Желудок — туда же, но с ним Карл решил не рисковать — выбросил. Крови было много. Она заливала лёд, заливала руки, заливала куртку. К утру она замёрзнет, и Карлу придётся отскребать её ножом. Потом. Сейчас — не до того. Мясо — вот что важно. Он отделял его от костей ножом — крупные куски, для вяления, для жарки. Рёбра — целиком, можно запечь на костре. Ляжки — самые мясистые, на несколько ужинов. Шею — на бульон. — Не пропадёшь, Граймс, — бормотал он, отрезая очередной кусок. — Зимой с мясом не пропадёшь. Главное — сохранить. Заморозить — легко. А как вялить? Надо вялить, а то весной растает, протухнет. Кэрол... как она делала? Сначала мясо нарезать тонкими полосками. Потом посолить. Соли мало, но что есть. Потом повесить над костром, чтобы дымом пропиталось. Или просто на солнце — зимой солнце не жарит, но ветер есть. Ветер высушит. Он работал, не поднимая головы. Снег скрипел под ногами, нож хрустел, разрезая сухожилия. Пальцы замёрзли окончательно, но Карл не останавливался. Мысли текли медленно, как смола. — Вяленое мясо — это будущее. Запас на месяц, если беречь. Можно с собой брать, когда далеко иду. Не надо костёр разводить, чтобы сожрать кусок. Отрезал от ломтя — и в рот. Как в старых фильмах про ковбоев. Шериф Граймс, мать его. Он почти усмехнулся. Мясо было почти готово — груда тёмно-красных кусков на льду, рядом с тушей, которая уже не напоминала оленя. Останки — скелет, ноги, голова с пустыми глазами. Карл смотрел на них без жалости. Это мясо. Это еда. Это жизнь. — Потроха — в сторону, на лёд. Мясо — в сумку. Но сумка маленькая, всё не унести. Придётся возвращаться два раза. Или три. Он посмотрел на солнце — оно уже клонилось к закату, и воздух становился холоднее. Карл съёжился, поправил шарф — тряпка задубела от замёрзшего дыхания. — Мясо не бросишь — волки сожрут. Или собаки те. Надо уносить. Сколько унесу — столько унесу. Остальное — спрячу. В снег закопаю, присыплю ветками. Замёрзнет — не пропадёт. Он сложил мясо в сумку — сколько влезло. Плечо тут же заныло от тяжести. Карл закинул сумку за спину, поверх винтовки. Поверх пончо. Покачиваясь под весом, пошёл к берегу. Обернулся. Останки оленя — скелет с остатками мяса, голова с пустыми глазами — лежали на льду, медленно покрываясь инеем. Кровь замёрзла, стала тёмно-бордовой коркой. — Спасибо, — сказал Карл. — Я всё сделал, как мог. Ты не зря погиб. Обещаю. Он пошёл к кострищу. К дому, где оставил огонь. К теплу — маленькому, едва тлеющему, но своему. В сумке за спиной лежало мясо. Он нёс его бережно, как сокровище. Потому что для него — это и было сокровище. Еда. Жизнь. Завтрашний день. И может быть, послезавтрашний. Карл ступал по снегу, оставляя глубокие следы. Лес стоял белый и молчаливый, провожал его взглядами замёрзших веток. Солнце садилось, окрашивая снег в розовый, будто кровь. Будто знак, что жизнь продолжается. Даже здесь. Даже сейчас. Он улыбнулся. Устало, криво, но — улыбнулся. — Ковбой Граймс возвращается домой с добычей. Надеюсь, пыль не поднимется. Всё уже вымерзло. Он добрался до кострища. Оно было старым, обугленным пятном на снегу — чёрным, как зрачок в белом глазу поляны. Карл пользовался им почти каждый день: приносил хворост, разводил огонь, ставил котелок или просто жарил на палках то немногое, что удавалось добыть. Место было удобным — не слишком близко к дому, чтобы дым не привлекал лишнего внимания, но и не слишком далеко, чтобы бегать с мясом через весь лес. Рядом, припорошенный снегом, стоял чугунный котелок — чёрный, с отколотой ручкой и облупившейся эмалью. Карл откопал его, отряхнул. Сначала — огонь. Сухие ветки, которые он заготовил ещё до снега, лежали под куском брезента, сложенные аккуратно, как дрова для камина. Карл вытащил их, сломал об колено, сложил шалашиком. Зажигалка — щёлк, фитиль чихнул пламенем, трут занялся почти сразу. Карл подул, раздувая огонь, и через минуту ветки уже весело трещали, выбрасывая в морозный воздух горьковатый, сладковатый дым. Он достал мясо. Куски были крупными — лопатка, часть шеи, рёбра. Карл разложил их на камне, который давно притащил сюда и использовал как разделочную доску. Мясо было тёмно-красным, почти бордовым, с тонкими прожилками жира и серебристой плёнкой сухожилий. На морозе оно быстро схватывалось коркой — поверхность твердела, становилась упругой. Карл провёл пальцем по куску — палец оставил светлую полосу, и из разреза выступила прозрачная влага. Он не стал возиться с котелком — это для похлёбки, а сегодня хотелось мяса. Просто мяса. Жареного, с кровью, с хрустящей корочкой. Карл насадил кусок на толстую ветку — не палку, а настоящую ветку, срезанную с берёзы, зачищенную ножом, чтобы не было коры. Кусок был тяжёлым — ветка прогнулась, но выдержала. Он сунул самодельный вертел над огнём, чуть в сторону от пламени, чтобы мясо пеклось, а не горело. Жир зашипел сразу — капнул на угли, вспыхнул белым пламенем. Карл подвинул вертел, убрал с огня. Подождал, пока жир перестанет капать. Сунул обратно. Запах появился через минуту. Сначала — дымок, горьковатый, привычный. Потом — мясной, густой, такой, от которого сводит желудок и текут слюни. Карл сглотнул — и слюни всё равно потекли. Он вытер рот рукавом, не отрывая глаз от куска. Мясо шипело, подрумянивалось, покрывалось корочкой. Жир стекал вниз, капал на угли, и каждый раз, когда он капал, Карл вздрогнул — жалко было каждый кусочек жира, каждый глоток, который уходил в землю. — Спокойно, — сказал он себе. — Ещё нажрёшься. Всё успеется. Но успеваться не хотелось. Хотелось сейчас. Хотелось оторвать кусок прямо с вертела, обжечься, прожевать, проглотить, не чувствуя вкуса, только насыщение. Он перевернул кусок — другой стороной к огню. Жир зашипел снова, запах стал ещё гуще. Карл зажмурился на секунду, вдыхая полной грудью. — Если бы папа был здесь, он бы сказал: «Не торопись, сынок, мясо любит терпение». А Дэрил бы сказал: «Сожрёшь сырым — обосрёшься потом, не надо». А я сейчас хочу всё равно сожрать. Даже сырым. Даже с кровью. Даже если обосрусь. Мясо прожарилось через полчаса. Карл проверял его ножом — протыкал, смотрел на сок. Сначала был розовым, потом прозрачным. Карл не знал, как правильно — в книгах писали про «готовность», но он не понимал, что это значит. Главное, чтобы не сырое. И не уголь. Он снял вертел с огня, дал мясу остыть минуту — и не выдержал. Откусил прямо с ветки. Горячо. Жирно. Солёно — он посолил его ещё до того, как насадить. Мясо было жёстковатым, волокнистым, но для Карла оно оказалось самым вкусным, что он ел в своей жизни. Вкуснее маминого яблочного пирога. Вкуснее папиных бургеров. Вкуснее мороженого в стаканчике из придорожной забегаловки. Карл жевал и не мог остановиться. Откусывал, проглатывал, снова откусывал. Жир тёк по подбородку, по пальцам, капал на куртку. Он не вытирал — только облизывал губы и снова вгрызался в мясо. Когда от куска осталась половина, Карл заставил себя остановиться. Отложил вертел в сторону, вытер руки о штаны — всё равно они уже были в крови, в жире и в саже. Посидел, тяжело дыша, чувствуя, как желудок принимает еду, разбухает, давит на рёбра. — Сейчас сдохну, — сказал он. — Не от голода — от обжорства. Блаженная смерть. Он усмехнулся. Усмешка вышла кривой, масляной, с кусочками мяса между зубов. Но мясо нужно было не только жарить. Его нужно было сохранить. Часть — на завтра, на послезавтра, на неделю вперёд. Карл прикинул в уме: если есть один раз в день, по небольшому куску, мяса хватит на... он не знал. На долго. Дольше, чем он привык. Он отделил несколько ломтей для вяления. Тонкие, длинные полоски — как он видел у Кэрол. Кэрол нарезала мясо, солила, вешала над костром, чтобы дым делал своё дело. Карл соли не жалел — остатки той самой, которую он берёг, как зеницу ока. Полоски мяса натёр солью, сложил в миску — старую эмалированную, найденную в доме. Потом натянул верёвку между двумя деревьями, повесил мясо на ветер. Ветер был холодным, сухим — будет дуть, вытягивать влагу. А ночью — мороз, довершит начатое. — Кэрол бы сказала: «Молодец, Карл. Учишься». Или не сказала бы. Она вообще не много говорила. Просто делала. Оставшееся мясо — те куски, что побольше, потолще — Карл решил заморозить. Уложил их в старый пакет, который нашёл в доме, завернул в тряпку, чтобы не светились на снегу. Вырыл ямку под кустом, недалеко от дома. Глубоко, чтобы волки не откопали. Снег сверху — присыпал, ветками — замаскировал. На всякий случай воткнул палку, чтобы завтра найти. — Зима — это холодильник, — сказал он. — Бесплатный. Спасибо, природа. Пока он возился с мясом, солнце почти село. Небо стало тёмно-синим, почти фиолетовым, и первые звёзды уже проклюнулись на востоке. Воздух сделался ещё холоднее — таким, что дышать было больно. — Пора домой. Он оказался внутри дома — люк в гостиной, под выцветшим ковром. Карл задвинул его, набросал сверху мусор, спустился. В убежище было темно, пахло землёй, сыростью и чем-то сладковатым — может, старым одеялом, а может, им самим. Он зажёг керосиновую лампу — маленькую. Жёлтый свет заполнил подвал, тени заплясали по кирпичным стенам. Карл скинул куртку, размотал тряпки с лица. Повесил винтовку на крюк — он специально вбил гвоздь в стену, когда обустраивался. Положил пистолет рядом с лежанкой — под рукой. Ножи — в ножны, на пояс, который всегда был рядом. А потом он сел на лежанку, взял оставшееся мясо — тот самый недоеденный кусок с вертела — и начал есть. Медленно. Смакуя. Отрывал маленькие кусочки, жевал, глотал, закрывал глаза. Вкус был всё тем же — жареным, дымным, солёным. Но теперь, в тепле, в безопасности, он казался ещё вкуснее. — Я богат, — сказал он, прожевав. — У меня есть мясо. У меня есть оружие. У меня есть крыша над головой. Что ещё нужно для счастья? Маму. Папу. Джудит. Мишонн. Дэрила. Всех. Он доел. Облизал пальцы — каждый, один за другим, вытер их о штаны. Сытость давила на желудок, было почти неудобно лежать. Карл перевернулся на бок, подтянул колени к груди. — Наверное, я переел, — сказал он. — Сейчас лопну. Но оно того стоило. Он лежал, смотрел на стену, на которую падали жёлтые отблески лампы. В мыслях было пусто и спокойно. Впервые за долгое время — не больно, не страшно, не одиноко. Просто — тепло и сытно. — Со стороны я, наверное, выгляжу отвратительно. Как голодное животное, которое набросилось на добычу и жрёт, пока не лопнет. Но это и есть я сейчас. Животное. Которое выживает. И мне плевать, как это выглядит. Главное — я сыт. Он зевнул. Глаза слипались. Карл натянул одеяло до подбородка, выключил лампу — беречь керосин. В темноте запах мяса был сильнее — он забивался в ноздри, успокаивал, убаюкивал. — Завтра надо будет проверить силки. И вяленое мясо. И запас в снегу. И... Он не договорил. Веки закрылись сами. Дыхание стало ровным, глубоким. Карл спал. Он видел сон. Прекрасный сон. Он снова в тюрьме — не в той, которая горела и пала, а в той, которая была домом. Солнце светило ярко, небо было синим, без единого облака. Заборы стояли крепкие, ворота — запертые. На вышке кто-то дежурил — кажется, Гленн. Махал ему рукой. Карл был маленьким — не по годам, а по ощущениям. Беззаботным. Он сидел на крыльце столовой и злился. Потому что отец забрал у него пистолет. — Я уже взрослый! — кричал он во сне. — Я умею стрелять! Ты сам учил! Я защищал людей! Тот парень в лесу — он бы нас застрелил! У него было ружьё! Он не опустил его, когда я сказал! Рик стоял в дверях, такой же, как в тот день — в клетчатой рубашке, с усталым взглядом. Он улыбался — мягко, чуть грустно. В руках он держал пистолет Карла — чёрный, девятимиллиметровый. — Знаю, сынок. Но ты не мог знать наверняка. Он был напуган. Может, он просто не расслышал. Может, он хотел опустить, но не успел. Ты забрал чью-то жизнь. Это нельзя вернуть. — А если бы он выстрелил первым? Что тогда? Хершел без ноги, он бы не смог убежать! Я защищал нас! Рик покачал головой. За его спиной стоял Хершел — на костылях, опираясь на них тяжело, но твёрдо. Штанина правой ноги была пустой, заколотой булавкой. Он смотрел на Карла без осуждения — только с грустью. — Я не говорю, что ты поступил плохо, Карл, — сказал Хершел. — Я говорю, что ты поступил слишком быстро. У тебя не было времени подумать. А с оружием в руках нельзя торопиться. Карл хотел спорить. Хотел кричать, что отец не понимает, что Хершел не понимает, что все вокруг — старые, мудрые, но они не видели того, что видел он. Парень с ружьём. Глаза — испуганные, злые. Ствол — направленный в их сторону. Он успел выстрелить первым на долю секунды. Если бы он промедлил — кто знает, что бы случилось. Но во сне он не спорил. Он вставал, брал лопату и шёл за отцом. Земля была мягкой, тёплой, пахла чернозёмом и навозом. Карл копал, сажал рассаду, присыпал корни. Рядом возился Хершел — старый, добрый, морщинистый, с костылями, прислонёнными к забору. Он показывал, как глубоко сажать помидоры. Карл слушал — и злость постепенно уходила. — Пистолет не убежит, — говорил Хершел. — А урожай — убежит. Если не посадишь вовремя, останешься без еды. А без еды никакое оружие не спасёт. — Но тот парень... — начал Карл, но Хершел перебил. — Тот парень остался в прошлом. Ты не можешь его вернуть. Ты можешь только не повторить ошибку. Убить можно за секунду. А понять, стоило ли это делать, иногда не хватает жизни. Карл кивал. Сажал. Поливал. Потом они строили свинарник — сколачивали доски, забивали гвозди. Руки были в занозах, спина болела, но было хорошо. Потому что рядом — папа. Потому что Хершел здесь, живой, хотя без ноги, но живой. Потому что завтра будет то же самое — грядки, свинарник, ужин в столовой. Карл знал во сне, что это неправда. Что Хершел умрёт. Что тот парень в лесу мёртв, и никто не узнает, хорошим он был или плохим. Что отец заберёт пистолет, и Карл будет злиться, но потом примет. Потому что отец был прав. Не до конца — но прав. — Ты не можешь убивать просто из страха, — сказал Рик во сне, и голос его был таким же, как тогда. — Если начнёшь — никогда не остановишься. Я знаю. Карл проснулся оттого, что лицо было мокрым. Его снова сковал холод. Он не сразу понял — слёзы текли по щекам, в уши, на подушку. Не горькие, не отчаянные — просто спокойные, печальные. Он лежал, глядя в темноту, и чувствовал, как влага высыхает на коже, оставляя солёную корку. — Сон, — прошептал он. — Просто сон. Он закрыл глаза, пытаясь вернуть картинку. Отец. Хершел на костылях. Солнце. Грядки. Парень в лесу с ружьём — его лицо расплывалось, Карл не мог его вспомнить. Только глаза — испуганные. Ствол, направленный на него. — Я бы отдал сейчас всё оружие на свете, — сказал он в потолок. — Винтовку. Пистолет. Дробовик. Всё. Просто чтобы ещё раз копаться в земле и червях вместе с папой. Чтобы он сказал: «Молодец, сынок». Чтобы я мог сказать: «Папа, а можно я завтра с тобой на патруль?» — а он бы ответил: «Конечно, сынок». А Хершел бы сказал: «Не забудь шляпу, малыш, солнце сегодня злое». А тот парень в лесу — чтобы я не стрелял. Чтобы я подождал секунду. Может, он бы опустил ружьё. Может, нет. Я никогда не узнаю. Он вытер лицо рукавом. Слёз больше не было. — Никогда больше этого не будет. Никогда. Я знаю. Но хотя бы во сне... Он не договорил. Повернулся на другой бок, свернулся калачиком, натянул одеяло на голову. В убежище пахло мясом, дымом и чем-то ещё. Карл закрыл глаза. Не спал — просто лежал, слушая, как сердце стучит. Стучит. Значит, жив. — Завтра, — сказал он. — Завтра будет новый день. И я не умру. Через пару дней Карл проверял силки. Ничего. Три пустые петли, одна порвана — может, кролик вырвался, может, кто-то другой добрался. Он поправил проволоку, поставил заново. Вздохнул. Потом пошёл к ручью за водой — прорубь, которую он сделал пару дней назад, почти не замёрзла за ночь, лёд был тонким, хрустящим. Карл пробил его пяткой, зачерпнул котелок, закупорил фляжку. И тут он заметил дым. Вдалеке, на другой стороне леса, над верхушками деревьев поднималась тонкая серая струйка. Почти незаметная — если бы не яркое утреннее солнце, ударившее в неё под правильным углом, Карл мог бы и не увидеть. Но он увидел. Сердце ухнуло в пятки — сначала, потом медленно поднялось обратно, стуча где-то в горле. Дым. Костёр. Люди. — Только не это, — прошептал он. — Только не сейчас. Он присел, вжался в снег, наблюдая за струйкой. Она была далеко — может, в полумиле, может, в миле. Не так близко, чтобы паниковать, но достаточно, чтобы понять: кто-то есть. И этот кто-то не прячется. Разводит костёр днём, когда дым видно за километр — значит, либо дураки, либо уверены в своей безопасности. И то и другое плохо. Дураки привлекают ходячих. Уверенные — могут быть опасны. Карл попятился от ручья, заметая следы — ногами, веткой, которую подобрал с земли. Снег был неглубоким, но всё лучше, чем ничего. Он присыпал прорубь снегом, чтобы не бросалась в глаза. Забрал котелок, фляжку и быстрым шагом, почти бегом, направился к убежищу. По пути он заметал следы за собой — прошёлся по тем же местам, притоптал, разровнял. Не идеально, но с высоты человеческого роста, на расстоянии — должно сойти. Главное, чтобы эти люди не шли прямо за ним. — Затаиться, — бормотал он. — Затаиться и молиться. Пока не уйдут. Молиться он не умел. Но надеяться — умел. Потом он проверил мясо. Вяленое — или то, что должно было стать вяленым — висело на верёвке между деревьями. Карл снял одну полоску, откусил. Пресно. Совсем безвкусно — только мясо, чуть подкопчённое дымом, но без той глубины, которая была у Кэрол. Он жевал и морщился. Мясо не портилось — мороз делал своё дело, оно становилось твёрдым, как подошва, но не гнило. Но что будет, когда придёт оттепель? Когда снег растает, а весеннее солнце пригреет землю? Оно сгниёт за неделю. А он останется с пустыми руками. — Соль, — сказал Карл, глядя на остатки — горстку белых кристаллов на дне пакетика. — Последняя. Я использовал её на это мясо. И оно всё равно не такое. Не как у Кэрол. Он попытался вспомнить её слова. Они сидели на кухне в тюрьме, Кэрол мешала что-то в большой кастрюле, а Карл крутился рядом, выпрашивая добавки. Он не слушал — он хотел есть. А теперь жалел, что не слушал. В голове остались только обрывки: «Мясо надо резать вдоль волокон», «соли не жалей», «дым даёт вкус, но без соли — гниль». И ещё что-то про температуру, про влажность, про то, что если пересолить — ничего, если недосолить — пропадёт. — Как это — «недосолить»? — спросил он у воздуха. — Сколько надо, чтобы хватило? Щепотку? Горсть? Пачку? Воздух не ответил. — Мне нужно найти соль. Где её искать? В супермаркетах? Там давно уже всё разграблено. В домах — но кто хранит дома мешки с солью? Только старухи, наверное. Или... Он задумался. Вспомнил, как в первые дни, когда они ещё были в тюрьме, Дэрил притащил откуда-то ящик с пачками соли. «Со столовой спёр, — сказал он. — Там этой соли — на год». Столовая. Промышленная кухня. Место, где готовят еду на много людей, — там соль должна быть. В канистрах, в мешках, в больших пачках. В городе была такая столовая? Или не столовая, а магазин для ресторанов? Карл не знал. Но знал, что если не попробует — будет сидеть без соли и смотреть, как гниёт его мясо. — Я отправляюсь на вылазку за чёртовой солью, — сказал он себе, надевая куртку и перекидывая винтовку за спину. — Как какой-то горе-повар на краю апокалипсиса. Если я там помру — это будет самое тупое, ради чего я вылез из люка. Он сунул за пояс пистолет, проверил нож, набрал в сумку пару банок — пустые, может, пригодятся для соли. И полез наверх. Город встретил его тишиной. Карл зашёл с другой стороны — не через ту улицу, где был полицейский участок, а с восточной окраины, куда раньше не забирался. Здесь дома были старыми, с облупившейся краской и покосившимися крылечками. Снег лежал на подоконниках шапками, сосульки свисали с крыш, как ледяные когти. Карл шёл по краю улицы, держась в тени домов, чтобы не светиться на открытом пространстве. Винтовку он держал наготове — стволом вниз, приклад у плеча. Ходячих почти не было — одного он заметил в конце улицы, тот стоял, уткнувшись лицом в стену, и не двигался. Карл обошёл его по широкой дуге, не рискуя стрелять — шум мог привлечь других. Он искал столовую. Или кафе. Или ресторан — что угодно, где есть кухня. Потому что на кухне всегда есть соль. Это он знал точно — когда они жили в тюрьме, на кухне всегда стояли банки с солью, сахаром, перцем. И эти банки всегда были полными. Он нашёл здание на пересечении двух улиц. Когда-то это был ресторан — вывеска, расколотая пополам, гласила: «Сладка... жизн...» или что-то в этом роде. Окна выбиты, дверь открыта настежь. Внутри пахло затхлостью и старым жиром. Карл вошёл, огляделся. Зал — стулья перевёрнуты, столы разбросаны, на полу битое стекло. Кухня — за поворотом. Он нашёл её. Большая, с огромной плитой и вытяжкой. Кастрюли на полках, тарелки, столовые приборы. И банки. Карл открыл шкаф — пусто. Второй — пусто. Третий — нашёл. Банка с надписью «Соль» — крупная, пластиковая, почти полная. Карл открыл её, понюхал — пахло солью. Лизнул — солёно. Настоящая. — Есть, — прошептал он, засовывая банку в сумку. — Есть, мать вашу. Он огляделся — может, есть ещё что-то полезное. Перец? Сахар? Чай? Он нашёл небольшую пачку сахарного песка — жёлтую, с засохшими пятнами, но целую. И несколько пакетиков чёрного чая. Это было почти как сокровище. Карл уже собирался уходить — и услышал шум. Сначала далёкий, глухой — как будто земля вибрировала. Потом громче. Потом в горле появился тот низкий, протяжный звук, который он узнал бы из тысячи. Ходячие. Стадо. Он выглянул в окно — и замер. Улица была заполнена ими. Они шли медленно, но плотно, заполняя всё пространство между домами — серо-зелёная масса, колышущаяся, стонущая, жаждущая. Десятки. Сотни? Карл не мог сосчитать. Они загораживали дорогу назад — туда, где было убежище, где было безопасно. — Нет, — прошептал он. — Нет, нет, нет. Дороги назад нет. Только вперёд — туда, где улицы уходят в незнакомую часть города. Карл не знал, что там. Но знал, что если останется здесь — его сожрут. Он выскочил из ресторана через чёрный ход, выбежал в переулок. Ходячие были повсюду — с боков, сзади, спереди. Карл побежал, петляя, прячась за углами, перепрыгивая через мусорные баки. Ноги скользили на льду, сумка с солью била по спине, винтовка подпрыгивала на плече. Он свернул за угол — и увидел их. Ещё больше. Улица была перекрыта. Назад — тоже ходячие. Впереди, за поворотом, мелькнула вывеска — «EAT» или что-то в этом роде. Закусочная. Карл рванул туда, выбил дверь плечом — она поддалась с глухим стуком. Нырнул внутрь, захлопнул дверь за собой. Прижался спиной к стене, тяжело дыша. Снаружи — шарканье, хрипы, топот десятков ног. Но никто не ломился в дверь. Кажется, они его не заметили. Карл стоял, сжимая винтовку, и ждал. Шум не стихал, но и не приближался. Стадо шло мимо, заполняя улицу, просачиваясь в переулки, но — не сюда. Он выдохнул. Спустя минуту. — Живой, — прошептал он. — Пока живой. Он оглядел закусочную. Темно, тесно, пахнет плесенью и старым фритюром. Есть чёрный ход — видимо, на кухню. А из кухни, может, выход на другую улицу. Карл тихонько двинулся туда, стараясь не шуметь. Сумка за спиной тяжелела с каждым шагом. — Соль, — пробормотал он. — Нашёл чёртову соль. Теперь надо не сдохнуть, чтобы её использовать. Он услышал, как открылась дверь. Резко, с грохотом — кто-то влетел внутрь, не спрашивая разрешения, не таясь. Карл дёрнулся, спрятаться не успел — он стоял посреди зала, сжимая винтовку, и пялился на троих мужчин, которые ввалились в закусочную, как из пекла. Они тоже убегали от ходячих — это было видно по их лицам: красные, запыхавшиеся, в инее на бровях, на воротниках курток. Один, самый здоровый, держал дверь плечом, пытаясь закрыть её обратно. Второй, худой, с длинными спутанными волосами, оглядывался в поисках чего-то тяжёлого, чтобы подпереть. Третий, с ружьём, заметил Карла первым. — Стой где стоишь, — сказал он, и голос был низким, гортанным, не терпящим возражений. Ствол ружья смотрел прямо в грудь Карлу. Карл замер. Руки сами поднялись — ему не приказывали. Винтовка повисла на ремне, ствол уткнулся в пол. — Хороший мальчик, — сказал мужчина с ружьём, не опуская ствола. — Шевелиться не надо. Вообще. Он перевёл взгляд на своих. — Ну? Чего встали? Баррикадируйте дверь, пока нас не сожрали! Здоровый, тот, что держал дверь плечом, дёрнулся, толкнул её — она закрылась с глухим стуком. Но снаружи сразу же забарабанили — десятки рук, десятки тел, ходячие навалились с другой стороны. Здоровый вцепился в ручку, заскрипел зубами. — Давай сюда! — крикнул он худому. — Стол! Стулья! Всё тащи! Худой заметался по закусочной, хватая стулья, опрокинутые столы, подтаскивая их к двери. Здоровый принимал их, наваливал, блокируя проход. Стучали костяшки, скрежетали ржавые ножки, ходячие снаружи напирали, но дверь держалась. А мужчина с ружьём всё смотрел на Карла. Карл стоял, не двигаясь, и чувствовал, как пот катится по спине. В закусочной было темно и холодно, пахло плесенью, старым жиром и чужими людьми. Снаружи рычали ходячие. Внутри было не лучше. — Чёртово стадо, — выдохнул здоровый, отступая от двери. — Откуда оно взялось? Вчера ещё чисто было. — Вчера мы были на другой стороне, — хмыкнул худой, затаскивая последний стул. — А сегодня — здесь. Добро пожаловать в Джорджию, мать её. — Заткнитесь оба, — сказал мужчина с ружьём, не оборачиваясь. — Рано радуетесь. Они не уйдут. Будут стоять, пока не выбьют дверь или пока не найдут другую еду. — И долго нам сидеть? — спросил худой. — У нас ни воды, ни еды. — А у него, может, есть, — кивнул мужчина с ружьём на Карла. — Парень, иди-ка сюда. Медленно. Руки держи так, чтобы я видел. Карл сделал шаг. Второй. Третий. Остановился в трёх метрах от дула. Ружьё было старым, помповым, с потёртым прикладом — как тот дробовик, который он оставил в убежище. Но в чужих руках оно казалось в десять раз опаснее. — Как тебя зовут, парень? — спросил мужчина с ружьём. У него было широкое, обветренное лицо, глубокая морщина между бровями, глаза — холодные, цепкие, такие, что становилось не по себе. Карл прикинул возраст — под сорок, может, чуть больше. — Карл, — сказал Карл. Голос не дрожал — он заставил его не дрожать. — Карл, я Винс, — сказал он, не опуская ружья. — Один ты, Карл? — Один. — А где твои люди? — Нет людей. Я один. — Не ври, — сказал Винс, и его голос стал жёстче, как сталь, которую достают из ножен. — Пацан вроде тебя — и один? Зимой? С оружием, с вещами? Не бывает так. — Это правда, — сказал Карл. — Я один. Худой шагнул ближе, прищурился. У него было нервное, дерганое лицо, тонкие губы, вечно бегающие глаза — как у крысы, которая забилась в угол, но готова укусить в любую секунду. Он смотрел на Карла так, будто видел перед собой не человека, а кусок мяса. — Врёт, — сказал он. — Чую. У него точно есть группа. Послан на разведку. А остальные ждут где-то поблизости. — Нет, — сказал Карл. — Я пришёл за солью. Один. — Соль? — переспросил он. — Соль, сука? Ты тащился через город за солью? — Мясо вялить надо, — сказал Карл, и его голос прозвучал почти жалко. — У меня мясо. Но без соли пропадёт. Худой рассмеялся — сухо, нервно, без удовольствия. — Мясо у него, слышишь? Повар нашёлся. Третий — здоровый, с руками-лопатами — закончил баррикадировать дверь, отряхнулся. Он подошёл ближе, рассматривая Карла с любопытством, без злобы. Тяжело дышал после возни. — Подожди, Финн, может, он и правда один, — сказал он. — Посмотрите на него. Грязный, худой, под глазом синяк. С такой рожей группа долго не продержится. — Внешность не показатель, — отрезал Финн. — Помнишь ту девку из Атланты? Чистенькая, улыбчивая — а чуть нас не застрелила. Пока мы её... пока не угомонили. Он усмехнулся, скользнув взглядом по Винсу. Тот не ответил. Только морщина между бровями стала глубже. — Помню, — сказал Винс. — И её группу. Потому и насторожен. Карл не понял, что они сделали с той девушкой. Но понял по голосам — что-то страшное, что-то, о чём не говорят при детях. Или говорят. Им, похоже, всё равно. Винс подошёл к Карлу вплотную. Встал так, что их разделяло полметра. Ружьё он не опустил, держал стволом в живот Карлу. — Я ненавижу ложь, — сказал Винс тихо. — Ненавижу, когда мне пудрят мозги. В этом мире всё решается просто — страхом и силой. Врёшь — получаешь. Понял? Карл кивнул. — Где твои люди? — спросил Винс. — У меня нет людей. Все умерли. Я один. Винс ударил. Не сильно — скорее для острастки, открытой ладонью по щеке. Голова Карла дёрнулась, в ухе зазвенело. Он не упал — устоял. Прикусил губу, чтобы не вскрикнуть. — Врёшь, — сказал Винс. — Не вру, — ответил Карл, глядя прямо в глаза. Вкус крови разлился по языку. Винс ударил снова — на этот раз кулаком, в плечо. Карл отступил на шаг, но выпрямился. Здоровый дёрнулся было, но Винс бросил на него взгляд, только сказал «Джек» — и Джек замер на месте. — Обыщите его, — сказал Винс, не сводя глаз с Карла. — И не стесняйтесь. Финн подскочил первым. Рванул рюкзак с плеча Карла, вытряхнул содержимое на пол. Банка с солью покатилась по доскам, остановилась у ног Джека. Финн вывернул карманы, нашёл пистолет — Глок, почти полный магазин. Свистнул. — Ого, — сказал он, протягивая оружие Винсу. — У пацана вкус. Не у каждого такой ствол. — И винтовка, — добавил Джек, снимая с плеча Карла винтовку. — С оптикой. Хорошая вещь. — Ножи тоже забери, — сказал Финн, вытаскивая охотничий нож из ножен на поясе Карла. — Кухонный не бери, себе оставлю. Для картошечки. Винс осматривал добычу. Пистолет перекочевал за его пояс. Винтовку он прислонил к стене. Нож покрутил в руках, сунул в карман. — Что ещё? — спросил он, глядя на Карла. Карл стоял с пустыми руками. Без рюкзака. Без оружия. Без всего. — У меня больше ничего нет, — сказал он. И это была правда. — Опять врёшь, — сказал Финн и толкнул Карла в грудь — тот ударился спиной о стену, охнул. — Я не вру, — сказал Карл, поднимаясь. — Где твоё убежище? — спросил Винс. — Где ты живёшь? — В лесу. — В лесу, — повторил Винс. — Зимой. В лесу. В палатке? В шалаше? — В убежище, — сказал Карл. — Я нашёл... подвал. Сухой. Тёплый. — Он хотел добавить «и я туда никого не приведу», но промолчал. Не стоило давать им больше информации. — Врёт, — сказал Финн. — У него точно есть группа. Он послан на разведку. А остальные ждут где-то поблизости. — Нет, — сказал Карл. Он чувствовал, как терпение уходит, как внутри закипает что-то горячее, непрошеное. — Я вру? Зачем мне врать? Если бы у меня была группа, я бы уже бежал к ним, а не стоял тут с вами и не слушал вашу паранойю. Финн двинулся к нему — быстрее, чем ожидал Карл. Удар пришёлся в ухо — не сильно, но в ушах зазвенело, и Карл всё равно отступил на шаг, потеряв равновесие. — Смотри, как разговариваешь, щенок, — прошипел Финн, замахиваясь снова. — Финн, — сказал Винс. Не громко. Но Финн опустил руку. — Он нарывается, — сказал Финн, не сводя глаз с Карла. — Чувствуешь? Наглый. — Он просто тупой ребёнок, — сказал Джек. — Оставь его. — Ребёнок? — Финн рассмеялся. — Посмотри на него. С оружием, с пистолетом, с ножами. Какой он ребёнок? Такие дети нас перестреляют, если мы не будем осторожны. — Финн, я сказал — хватит. — Винс шагнул между ними. Посмотрел на Карла. Потом снова на Финна. — Допрос продолжу я. — Далеко отсюда твоё убежище? — Не очень. — Покажешь? Карл промолчал. Показать убежище — значило потерять последнее. Отдать им мясо, одеяла, припасы. Всё, что он собирал по крупицам. Винс ждал ответа. Не дождался. Ударил — на этот раз в живот, не сильно, но Карл согнулся, выхаркивая воздух. — Я спросил: покажешь? — Нет, — прохрипел Карл, выпрямляясь. — Не покажу. Это моё. Там мои вещи. — Твои вещи теперь мои, — сказал Винс спокойно. — Всё, что у тебя есть, — моё. Потому что я сильнее. Потому что у меня ружьё. А у тебя — ничего. — У тебя моё ружьё, — сказал Карл. Он не знал, зачем сказал. Глупость. Злость. Отчаяние. Винс смотрел на него долго. Потом ударил кулаком в лицо. Карл упал. В глазах потемнело, в ушах зазвенело. Он почувствовал вкус крови — губы разбиты, кажется, и зуб шатается. Финн подскочил, пнул его в бок, не сильно, но метко. — Встать, — сказал Винс. — Встать, я сказал. Карл поднялся. Держался за стену, чтобы не упасть. Голова кружилась, перед глазами плыло. — У тебя есть группа? — спросил Винс. — Последний раз спрашиваю. — Нет, — сказал Карл, вытирая кровь с губы рукавом. — Нет у меня группы. Винс замахнулся снова — но опустил руку. Посмотрел на Карла. На его глаза — красные, воспалённые, но не плачущие. На его руки — грязные, в заусенцах, с обкусанными ногтями. На его одежду — куртка чужая, на пару размеров больше, штаны застиранные, в пятнах, ботинки почти новые, но не по размеру. На лицо — бледное, худое, с синяками под глазами, которые появились не сегодня. И что-то в этом взгляде дрогнуло. Винс отступил на шаг. Посмотрел на руки Карла ещё раз. Взял их, поднёс к свету, разглядывая. — Мозоли, — сказал он. — На ладонях, на пальцах. Не от оружия — от лопаты. От топора. От верёвок. Карл молчал. — У человека с группой не было бы таких мозолей, — сказал Винс. Он говорил медленно, как будто рассуждал сам с собой. — У человека с группой были бы мозоли от оружия. От того, что он держит ствол, чистит его, перезаряжает. А эти... это мозоли одиночки. Финн хотел что-то сказать, но Винс поднял руку. — Он один, — сказал Винс. — Посмотрите на него. Весь в себе. Никто за ним не придёт. Никто не будет его искать. Потому что некому. Он отпустил руки Карла, отступил на шаг. Улыбнулся — но улыбка была недоброй, не облегчённой. Она была голодной. — Если он один, — сказал Винс, — значит, с ним можно делать что угодно. Никто не придёт. Никто не спросит. Финн усмехнулся. Джек опустил глаза. Винс подошёл к Карлу вплотную. Наклонился к его лицу. Дыхнул табаком и ещё чем-то кислым. — Значит, так, парень, — сказал он. — Ты нам покажешь своё убежище. Отдашь всё, что у тебя есть. Мясо, припасы. Всё. Потому что мы сильнее. Потому что ты слабый. И никто за тобой не стоит. Карл смотрел в его глаза — холодные, стальные, без единой искры. — Если откажешься, — продолжил Винс, — я лично вышвырну тебя за дверь. К ходячим снаружи. Никто не узнает. Никто не придёт. Потому что некому. Карл молчал. Внутри — пустота. Не страх, не злость, не боль. Просто пустота. Серая, тяжёлая, бесконечная. — Я покажу, — сказал он. Голос не дрожал. Он заставил его не дрожать. — Умный мальчик, — сказал Винс, выпрямляясь. — Молодец. Он повернулся к своим. — Как только ходячие уйдут — выдвигаемся. Пацан проведёт нас к своему дому. Заберём всё. И тогда — решим, что с ним делать дальше. Джек не поднял глаз. Финн ухмылялся. Карл смотрел в пол. Снаружи рычали ходячие. Внутри было тихо — только редкие шаги, только чужое дыхание, только его собственное сердце, колотящееся где-то в горле. Карл сидел на корточках у стены, обхватив колени руками, и ждал. Соль лежала на полу полурассыпанная — банка, которую опрокинул Финн. Белые кристаллы блестели в полумраке, как снег. Финн всё бросал на Карла взгляды. Не такие, как раньше — не злые, не оценивающие. Другие. Голодные. Карл поймал один такой взгляд, потом другой, потом перестал считать. Финн смотрел на него так, будто Карл был банкой с тушёнкой, которую он собирался открыть. Облизывал губы — сухие, потрескавшиеся, — и ухмылялся. Карл отводил глаза, сжимался в комок, делал вид, что не замечает. Но замечал. И каждый раз, когда взгляд Финна проходился по нему — по лицу, по шее, по рукам — Карла передёргивало. Ходячие не собирались уходить. Они толкались у двери, рычали, царапали доски — мерный, усыпляющий шум, который не стихал ни на минуту. Винс сидел у стены, закрыв глаза, притворяясь, что спит. Джек стоял у окна, выглядывал в щель между досками, иногда бросал короткие фразы: «Всё ещё там», «Не уходят», «Сколько их, бля?». Финн маялся. Ему было скучно. Он метался по закусочной, пинал стулья, бормотал что-то под нос. Потом снова бросал взгляд на Карла. Потом снова отводил. Потом не отводил. — Слушайте, — сказал Финн, оборачиваясь к Винсу. — Сколько мы тут будем сидеть? Ещё час? Два? Пока они не сдохнут от голода? А если не сдохнут? — Будешь ныть — вышвырну тебя к ним, — не открывая глаз, ответил Винс. — Я не ною, — Финн усмехнулся. — Я предлагаю. Вместо того чтобы сидеть и тухнуть, можно развлечься. Он кивнул в сторону Карла. — Вон, пацан скучает. Может, развеемся немного. Карл не сразу понял. Сначала подумал — опять бить будут. Опять удары, боль, унижение. Он уже привык. Он мог это вытерпеть. Потом он посмотрел на улыбку Финна — не злую, не жестокую, а какую-то другую, липкую, мерзкую — и понял. Не сразу. Толчком, ударом где-то в животе, когда кровь отхлынула от лица и стало холодно, так холодно, как не бывает даже зимой в лесу. — Перестань, Финн, — сказал Джек, не оборачиваясь. — Он же ребёнок. — Ребёнок? — Финн рассмеялся — сухо, с присвистом. — Ты видел его глаза? Это не ребёнок. Это щенок, которого вовремя не приучили. Винс открыл глаза. Посмотрел на Финна. Потом на Карла. Карл смотрел на Винса — в глаза, в надежде, что тот скажет «нет». Что тот хоть на секунду станет тем, кем казался сначала — просто выжившим. Винс кивнул. Не сказал ничего. Просто кивнул — коротко, едва заметно. Как будто речь шла о том, кому сегодня дежурить у костра. — Недолго, — сказал Винс, вставая. — Мы тут не на курорте. Он отошёл в угол за стойкой, увлекая Джека за собой. Джек не сопротивлялся — бросил последний взгляд на Карла, покачал головой, но ничего не сказал. Просто отвернулся. — ...и я ему говорю: «Джерри, ты дурак, это же баллон, а не канистра». А он мне: «Какая разница, главное — бензин». А я ему... Голоса Винса и Джека доносились из-за угла. Обыденные, повседневные. Они разговаривали о каком-то Джерри, о баллоне, о бензине. Как будто ничего не происходило. — Не надо, — сказал Карл, пятясь к стене. — Пожалуйста. Не надо. Я покажу вам убежище. Я отдам всё. Всё, что у меня есть. Просто не надо. Финн шёл на него — медленно, растягивая удовольствие. Его глаза блестели в полумраке, как у зверя. Карл вжался спиной в холодную стену, ноги подкосились, он сполз вниз, пытаясь стать маленьким, незаметным, не существующим. — А я люблю, когда просят, — сказал Финн. — Особенно когда плачут. Ты умеешь плакать, пацан? Он наклонился, схватил Карла за куртку, дёрнул, переворачивая на живот. Лицо Карла впечаталось в грязный, скользкий пол. Шляпа валялась рядом. Он чувствовал запах пыли, старой жратвы, чужой крови. Финн навалился сверху — тяжёлый, пахнущий табаком и потом. — ...а он говорит: «Да пошло оно, это всё равно не наша машина». А я говорю: «Не наша, зато колёса снимать можно». Ну, мы сняли колёса, а потом... Голос Винса звучал ровно, без пауз. Он рассказывал какую-то историю. Джек иногда вставлял: «Угу», «ага», «и что дальше?». Карл попытался вырваться. Дёрнулся — Финн прижал его голову к полу одной рукой, грубо, небрежно. Вторая рука шарила по телу — по спине, по пояснице, пыталась стянуть штаны. — Не надо, — закричал Карл. — Не надо, пожалуйста, пусти! Я всё сделаю, всё что скажете, только не надо! Финн не слушал. Его дыхание стало чаще, тяжелее. Карл чувствовал его пальцы на поясе, слышал, как расстёгивается ремень, как щёлкает пряжка, как Финн возится с ширинкой — всё это било по ушам, гулко, как удары молота. — ...потом этот Джерри говорит: «Слушай, а может, не надо?» Я ему: «Что значит не надо? Мы за ними два часа шли». А он: «Ну, типа, совесть». Я ему: «Какая совесть, Джерри? Ты в каком мире живёшь?» Карл шарил руками по полу в отчаянной, панической попытке найти хоть что-то. Пальцы скользили по мусору — осколки, бумага, куски пластика. Ничего острого. Ничего, чем можно ударить. Финн стянул его штаны до середины бёдер, и холодный воздух ударил по голой коже, и Карл закричал снова — громко, страшно, как никогда в жизни. — ...не, ну Джерри — дурак, конечно. Но хороший парень. После того случая мы с ним ещё не раз... Пальцы наткнулись на что-то острое. Край, режущий кожу. Карл не почувствовал боли — только влажное, тёплое, и понял, что порезался. Сжал осколок сильнее — стекло вошло в ладонь, разрезало подушечки пальцев, но он не выпустил. И махнул назад. Не глядя. Наугад. Осколок вошёл в шею Финна — длинный, кривой, как клык. Финн издал звук — не крик, не стон, что-то среднее, булькающее. Руки его ослабли, поднялись к шее, к осколку, торчащему из горла. Карл развернулся, оттолкнул его, натягивая штаны — Финн упал на спину, захлёбываясь, хватая ртом воздух, который не превращался в воздух, а выходил обратно через дыру в горле розовой пеной. Кровь текла по его шее, по одежде, на пол, на Карла. Карл смотрел на него секунду. Может, две. От былого страха не осталось и следа. Внутри — ничего. Пустота. И холод. И ярость — такая чистая, такая горячая, что заменила всё остальное. Он не думал. Он схватил осколок — тот самый, мокрый, скользкий — и начал резать. Горло Финна открывалось, как спелый фрукт, как консервная банка под ножом. Карл резал и не мог остановиться. Крови становилось всё больше — она заливала его руки, его куртку, его лицо. — ...а потом мы пошли к реке, и там... Голос Винса оборвался. Из-за угла вышли Джек и Винс. Увидели. Застыли. Финн лежал на полу в луже крови, хрипел последними хрипами. Карл стоял над ним на коленях, весь в чужой крови, сжимая в руке окровавленный осколок. Глаза у Карла были не детскими. В них не было страха. Не было боли. Только огонь — дикий, первобытный. — Какого хрена... — начал Джек, поднимая ружьё. Карл не дал ему закончить. Он выхватил пистолет из кобуры Финна — туда, куда тот засунул его после того как они пришли. Вскочил. Выстрелил. Первая пуля ушла в потолок — руки тряслись, он не смог удержать ствол. Вторая — в плечо Джека. Третья — в шею. Джек охнул, схватился за горло, упал на колени, потом на пол — тяжело, как мешок с песком. Винс бросился в сторону, но Карл успел — пуля попала в ногу. Винс закричал, покатился по полу, пытаясь уползти за стойку, но Карл уже целился снова — в голову, в лицо, в ту единственную точку, которую отец учил выбирать всегда. Он стрелял, пока патроны не кончились. Спустил курок — щелчок. Пустой. — Магазин пуст, — мелькнула мысль. — Всё. Патроны кончились. Винс успел улизнуть — хромая, припадая на раненую ногу — и выбежать в чёрный ход. Дверь хлопнула, и через секунду снаружи раздались крики, ругань и звук удаляющихся шагов. Карл остался стоять посреди закусочной. В руке — пустой пистолет. Вокруг — два трупа. Кровь на полу, на стенах, на потолке. Он дышал тяжело, с присвистом, и не мог остановить дрожь. Не от страха. От адреналина. От того, что внутри всё горело и никак не могло потухнуть. Он посмотрел на свои руки. Красные. Липкие. Чужие. Снаружи рычали ходячие — всё те же, никуда не делись. Но теперь их рычание казалось не угрозой, а чем-то другим. Фоном. Шумом, который не имел значения. Карл опустился на колени рядом с Джеком. Тот был ещё жив — хрипел, держался за горло, смотрел на Карла глазами, полными ужаса и непонимания. — За что? — прошептал Джек. — Мы же... Карл ничего не ответил. Он нашёл нож — тот самый, охотничий, который забрали у него. Лежал рядом с Джеком, в луже крови. Карл взял его, посмотрел на лезвие. Осмотрел комнату — руки тряслись, дыхание было рваным, но ему нужно было собрать свои вещи. Винтовку, сумку, соль. Соль валялась на полу, рассыпанная. Карл собрал её в банку, сколько смог — грязную, с примесью пыли, но соль есть соль. Сунул в сумку. Забрал винтовку — прислонённую к стене. Забрал зажигалку, патроны, ножи, свою шляпу, что валялась на полу. Всё, что у него забрали. Свой пистолет он не нашёл — Винс унёс его с собой. Но у Джека на поясе висела кобура. Карл расстегнул её, достал пистолет — старый, потрёпанный, но заряженный. Сунул за пояс. Джек пытался что-то сказать, но из горла выходила только розовая пена. Карл отвернулся. Ему не нужно было добивать. Он просто пошёл к двери, отодвинул стулья, которыми была забаррикадирована дверь. Ходячие снаружи замерли на секунду — и бросились внутрь. Карл выскользнул в окно с другой стороны, побежал по переулку. Не оглядываясь. Сзади раздались крики — отчаянные, предсмертные. Джек. Ещё живой. Ещё успел закричать. Карл бежал, пока не кончились силы. Остановился в каком-то дворе, согнулся пополам, дыша как загнанный зверь. А затем его вырвало — прямо на землю, жёлчью и остатками страха, который только сейчас начал отпускать. Он быстро вытер рот рукавом. В руке он всё ещё сжимал нож. — Я сделал это, — сказал он. — Я убил их. Он замолчал. Подумал. Нет. Не так. Не «я сделал это» в смысле «пришлось». Он хотел этого. Он хотел, чтобы Финн перестал дышать. Хотел, чтобы его кровь залила пол, чтобы он захлебнулся ею. И Джека — он не хотел убивать Джека. Но выстрелил. И попал. И не жалел. И Винса — жалел, что не успел. Что пули кончились. Что он ушёл. Карл подумал об этом и не испугался своих мыслей. Они были правильными. Они были единственно возможными. Он посмотрел на нож. Кровь на лезвии уже застыла, стала тёмной, почти чёрной. Карл вытер её о стену, сунул нож за пояс. Перед глазами всё ещё стоял момент — осколок входит в горло Финна, наблюдать как жизнь уходит из его глаз. Это было приятно. Карл бы сделал это снова. Ему было жаль только, что Винсу удалось сбежать. Он выдохнул. Поправил сумку на плече — тяжёлую, с солью, патронами и остатками того, что он не потерял. Проверил пистолет — новый, чужой. Затвор дёрнул — работает. Винтовка висела за спиной. Он пошёл домой. Не оглядываясь.