Олень и черепаха

Он шёл долго. Медленно. Ноги отказывались идти — каждый шаг давался так, будто он тащил на себе невидимую ношу, тяжелее любой сумки. Но он продолжал. Потому что если остановится — упадёт. А если упадёт — не встанет. Лес сменялся полем, поле — перелеском. Снег хрустел под ногами, но Карл не слышал этого хруста — в ушах всё ещё звенело, всё ещё стояли крики, выстрелы, булькающий звук, который издавал Финн, когда осколок вошёл в его горло. Карл шёл и смотрел перед собой, но видел другое. Руки в крови, тёплой, липкой, чужой. Свои пальцы, которые сжимали осколок. Лицо Джека, когда пуля вошла в шею. Его всё ещё мелко трясло. Карл уже не знал — от холода или от чего-то ещё. Может, от того и от другого сразу. Куртка промокла — не от снега, от крови. Кровь пропитала ткань на груди, на рукавах, застыла коркой. Ботинки скользили по насту. Винтовка за спиной казалась тяжелее обычного. Он не чувствовал холода. Не чувствовал, как ветер кусает щёки, как иней собирается на бровях. Только дрожь — мелкую, противную, которая не прекращалась ни на секунду. Когда он увидел знакомый дом, а внутри его люк, его убежище, то только тогда он наконец выдохнул. Не глубоко — так, неполно, будто лёгкие забыли, как работать правильно. Он подошёл к стене дома, опёрся о неё плечом, прислонился лбом к холодному дереву. Стоял, пытаясь отдышаться, но выходили только рваные всхлипы — не плач, нет, просто воздух, который никак не хотел входить и выходить. Карл взглянул на свои руки. Они всё ещё были в крови. Кровь успела подсохнуть, стала тёмной, почти коричневой, забилась под ногти, засохла в трещинках на сгибах пальцев. Он оглядел себя — и кровь была повсюду. На руках, на куртке, на штанах. Даже на лице — он чувствовал её на щеке, на подбородке, на губах. Пресный, металлический вкус, который не уходил, сколько он ни сплёвывал. Внезапно он почувствовал себя грязным. Не так, как раньше, когда просто не было воды помыться, когда грязь и пот были частью выживания. По-другому. Глубоко. До костей. Он помнил эти прикосновения — пальцы Финна на пояснице, его дыхание на шее, его запах — табак, пот, и что-то ещё отвратительное. А теперь кровь. Кровь, которой он залил всё вокруг. Кровь, которая, казалось, въелась в кожу, в память, в душу. Он хотел помыться. Стереть с себя это. Запах. Ощущения. Всё. Он опустился на колени в снег. Зачерпнул горсть — холод обжёг ладони, но Карл не обратил внимания. Начал тереть руки. Кровь засохла, не смывалась — только размазывалась, становилась жидкой снова, растекалась по пальцам, затекала под рукава. — Смойся, — прошептал он. — Смойся, блять. Он тёр сильнее, до боли, до того, что кожа покраснела и начала трескаться от холода. Кровь не уходила. Карл зачерпнул ещё снега, ещё, набросал целую кучу на руки, растирал, втирал в кожу, как будто можно было оттереть не только грязь, но и память. Потом начал оттирать лицо. Снег царапал щёки, таял, смешивался с чем-то солёным. Он тёр щёки, лоб, подбородок, пока кожа не стала красной, горячей, чужой. Ему было плевать на холод. На то, что пальцы немели, что снег забивался за воротник, таял на шее, стекал за шиворот. Только бы избавиться от этого ощущения. Только бы не чувствовать больше эту липкость, этот запах, эту тяжесть, которая давила на плечи сильнее любого рюкзака. Он сидел в снегу, сжавшись в комок, и трясся. Не от холода — от того, что внутри всё сжалось и никак не могло разжаться обратно. Убежище было в двух шагах — люк, лестница, тёплые одеяла, керосиновая лампа. Раньше оно дарило чувство безопасности. Стены, которые защищают. Пол, который не пропускает холод. Воздух, который пахнет землёй. Сейчас Карл не чувствовал этого. Стоял у стены дома и не мог заставить себя спуститься. Потому что стены не защитят от того, что он принёс с собой. Потому что он тащил за собой не только сумку с солью и оружие — он тащил память. Она была с ним, внутри, и от неё не спрятаться в подвале. — Я здесь, — сказал он. Ни к кому. Просто так. Чтобы услышать свой голос. — Я живой. Я здесь. Я не там. Голос прозвучал глухо, чужо. Карл посмотрел на свои руки — красные, распухшие от холода, но чистые. Кровь смылась. Осталась только в трещинках на ладонях, под ногтями — туда не добраться снегом. Он попытался выковырять её пальцами — не вышло. Оставил. Он встал. Ноги затекли, колени промокли. Сумка потяжелела за время, пока он сидел, — или просто казалась тяжелее. Карл подошёл к люку, откинул ковёр, дёрнул кольцо. Лестница, темнота, запах земли. Он спустился. Снял куртку — мокрую, в засохших пятнах, которые не отстирать никогда. Бросил её в угол. Стянул свитер — тоже с пятнами. Ботинки скинул, носки — туда же. Стоял посреди убежища в одном нижнем белье, дрожа от холода и от всего остального. Завернулся в одеяло. Сел на лежанку. Сжался в комок. — Я убил их, — сказал он в темноту. — Я хотел. Я хотел, чтобы они все умерли в муках. Я хотел, чтобы Финн мучился. И я не жалею. Голос дрожал. Не от холода. — Но почему тогда я не могу перестать трястись? Он закрыл глаза. В темноте было легче — не видно рук. Не видно пятен на одежде. Только он и тишина, и собственное дыхание, которое никак не могло успокоиться. — Завтра, — сказал он. — Завтра я подумаю об этом. Не сегодня. Сегодня я просто буду... Он лёг на бок, подтянул колени к груди. Натянул одеяло на голову, как делал маленьким, когда боялся грозы. Гроза прошла. Осталось только затишье — тоскливое и тяжёлое. Карл уснул не сразу. Он спал беспокойно. Сон приходил рваными кусками — цеплялся за край сознания, тянул вниз, а потом отпускал, и Карл просыпался в холодном поту, с колотящимся сердцем и криком, застрявшим в горле. Кошмары были не просто кошмарами. Они были как наяву. Первый раз он проснулся, когда ему показалось, что кто-то стоит над ним. Карл вскочил, хватаясь за нож — пустая темнота, только его собственное дыхание. Никого. Он лежал несколько минут, прислушиваясь, пока сердце не успокоилось. Потом снова закрыл глаза. И провалился. Он снова в закусочной. Тот же запах — плесень, старый жир, чужие люди. Тот же холодный пол под щекой. Спина голая — штаны стянуты, холодный воздух касается кожи, и Карл хочет закричать, но не может. Голос пропал. Он открывает рот — тишина. Сверху — тяжесть. Финн. Карл чувствует его дыхание на шее — влажное, горячее, с запахом табака и чего-то кислого. Пальцы скользят по пояснице, сдирают остатки одежды. Карл дёргается — бесполезно. Финн смеётся, и его смех похож на хрип, на рычание, на звук, который издают ходячие, когда чуют живую плоть. — А я люблю, когда просят, — шепчет Финн. — Ты умеешь плакать, пацан? Карл пытается закричать — но голос не идёт. Только беззвучный хрип, только слёзы, которые текут по грязному полу. Финн наваливается сильнее, и Карл чувствует — сейчас, сейчас произойдёт то, после чего ничего уже не будет как прежде. И тогда он просыпается. С криком. Настоящим, рвущим горло, который вырывается из груди, как что-то живое. Карл сидит на лежанке, сжимая одеяло в кулаках, и не может остановить дрожь. В убежище темно, тихо, пахнет землёй и сыростью. Никто не стоит над ним. Никто не дышит в затылок. Но ощущение остаётся. Липкое, тяжёлое, как чужие пальцы, которые всё ещё помнит кожа. Карл обхватывает колени руками, прижимается лбом к ногам, раскачивается вперёд-назад. Дышит. Считает до десяти. До двадцати. До ста. — Это был сон, — шепчет он. — Это был просто сон. Его нет. Он мёртв. Я убил его. Он повторяет это снова и снова, пока голос не перестаёт дрожать. Другой сон. Тот же пол, та же тяжесть, но теперь Карл видит себя со стороны. Он лежит, сжавшись в комок, маленький, жалкий, беспомощный. Финн возится с ним, как с куклой. Карл хочет крикнуть себе: «Осколок! Возьми осколок!» — но прошлый Карл не слышит. Он просто лежит и плачет. А потом появляется Винс. Он стоит в дверях и смотрит. Не двигается. Не вмешивается. Просто смотрит — холодно, равнодушно, как на ту девчонку из Атланты, которую они «угомонили». И кивает. — Недолго, — говорит он. — Мы тут не на курорте. Карл просыпается с чувством, что его сейчас вырвет. Он отползает к стене, садится, прижимается спиной к холодному кирпичу. Дышит. Не помогает. Он вспоминает лицо Винса — спокойное, безразличное. Не злое. Не жестокое. Просто — никакое. Как будто то, что делал Финн, было обычным делом. Как будто Карл был не человеком, а вещью. — Я убью его, — говорит Карл в темноту. Голос твёрдый, чужой. — Если увижу ещё раз — убью. Не буду ждать. Не буду думать. Просто убью. Он не знает, верит ли в это. Но знает, что хочет верить. Третий сон — про Джека. Не про то, как Карл стрелял в него — нет. Про то, как Джек лежал на полу, хрипел, держался за горло и смотрел на Карла глазами, полными ужаса и непонимания. У него не было оружия. Он не угрожал. Он просто стоял за углом и смотрел, как Финн делает своё дело. А потом он умер. От пули Карла. Во сне Джек говорит. Спрашивает: «За что? Мы же...» — но не заканчивает. Карл просыпается раньше, чем слышит ответ. И лежит, глядя в потолок, и думает. — За что? — повторяет он. — За то, что смотрел. За то, что не остановил. За то, что стоял и слушал, как Винс рассказывал про какого-то Джерри, пока Финн... пока он... Карл не договаривает. Ему достаточно. Он убил Джека не потому, что тот был плохим. Он убил Джека, потому что тот был рядом. Потому что патроны кончались. Потому что он хотел, чтобы никто не выжил. Хотел, чтобы они все сгорели в аду, который заслужили. — Мне не жаль, — говорит он. И почти верит. Но где-то глубоко, на дне сознания, сидит маленький, тихий голос. Голос отца. И он говорит: «Ты не можешь убивать просто из страха. Если начнёшь — никогда не остановишься». Карл затыкает уши, чтобы не слышать. Четвёртый раз он просыпается от того, что не может дышать. В груди — камень. Лёгкие сжаты, воздух не проходит. Карл хватает ртом невидимый кислород, сипит, давится, ему кажется, что сейчас он задохнётся — прямо здесь, в убежище, один, в темноте. Он вскакивает, нашаривает пистолет, прижимает к груди, как плюшевого мишку. Металл холодный, твёрдый, настоящий. Он помогает — немного. — Я жив, — шепчет он. — Я дышу. Я жив. А они нет. Дыхание постепенно восстанавливается. Вдох. Выдох. Вдох. Карл считает, как учил отец: «Если паникуешь — дыши. Считай. Четыре на вдох, четыре на выдох». Четыре. Вдох. Четыре. Выдох. Четыре. Вдох. Четыре. Выдох. Камень в груди медленно отступает. Карл сидит на лежанке, сжимая пистолет, и не ложится до утра. Смотрит на стену, на которой пляшут тени от керосиновой лампы — он зажёг её, когда проснулся в третий раз, и больше не тушил. Тени прыгают, извиваются, превращаются в знакомые фигуры — Финн, Джек, Винс. Карл знает, что это не они. Но всё равно не спускает глаз. Он боится закрыть веки. Потому что тогда они вернутся. Утром Карл не встаёт. Лежит, смотрит в потолок, слушает, как за люком завывает ветер. В убежище холодно — огонь погас, и он не может заставить себя вылезти, чтобы собрать дрова. Он просто лежит, закутанный в одеяла, и смотрит. В голове — каша. Воспоминания перемешиваются со снами, с обрывками разговоров, с голосом отца, который говорит что-то важное, но Карл не может разобрать слова. Только интонацию — тревожную, печальную. — Я не хотел, — говорит Карл в пустоту. — Я не хотел, чтобы так вышло. Но у меня не было выбора. Голос отца молчит. Карл вспоминает тот день. Каждую секунду. Как осколок вошёл в шею Финна. Как кровь потекла по его рукам. Как он резал снова и снова, не в силах остановиться. Как Финн захлебнулся, и это было похоже на... на что-то. На что-то, что Карл не может объяснить. Неприятное. Но в то же время — правильное. — Он заслужил, — шепчет Карл. — Он хотел сделать со мной... он заслужил. А Джек? Не заслужил. Просто был рядом. Но Карл не жалеет. Потому что если начнёт жалеть — ему придётся жалеть о многом. О парне в лесу, которого он застрелил, когда Хершел был рядом. О тех людях, которые грабили его до этого. О женщине, которая забрала ботинки и не оглянулась. Карл закрывает глаза. Не спит — просто лежит. Он не знает, сколько прошло времени. Может, час. Может, целый день. Он не ест, не пьёт — только лежит, свернувшись калачиком, и пытается не думать. Не получается. Он снова видит руку Финна на своём теле. Слышит его дыхание. Чувствует тяжесть на спине — липкую, давящую, от которой хочется содрать кожу. Карл садится, начинает тереть спину, просто чтобы стереть это ощущение. Не помогает. Он трёт голую кожу ногтями, до красноты, до боли. — Смойся, — бормочет он. — Смойся, блять. Пожалуйста. Не смывается. Он сидит посреди убежища, в одном нижнем белье, дрожит от холода и не может остановиться. Не может перестать тереть спину. Не может перестать дышать так часто, будто кто-то гонится за ним. И только когда на губах выступает кровь от прикушенной губы, Карл замирает. Смотрит на свои руки — красные, с расцарапанной кожей, с грязью под ногтями. Чужие руки. — Это пройдёт, — говорит он голосом, которого не узнаёт. — Должно пройти. Он натягивает свитер, закутывается в одеяло, забивается в угол. Смотрит на стену, на которой пляшут тени. И ждёт. Не знает чего. Может, утра. Может, забвения. Но день не кончается. И кошмары возвращаются. Каждую ночь. Карл вылез из убежища рано утром, почти с восходом солнца. Небо на востоке только начинало светлеть — бледно-розовое, с золотистой каймой по краю. Снег искрился в первых лучах, но Карл не смотрел на него. Он вылез потому, что больше не мог спать. Не мог лежать и смотреть в потолок. Ему нужно было заняться чем-то — неважно чем, — иначе собственные мысли сожрут его быстрее, чем ходячие. Он натянул куртку — не глядя на засохшие пятна, которые уже почти стёрлись снегом. Замотал лицо тряпкой, надвинул шляпу, проверил нож на поясе. Винтовку оставил в убежище — здесь, у дома, он знал каждый угол, и оружие только мешало бы. Снег скрипел под ногами. Мороз был крепким — дыхание вырывалось густыми клубами пара, оседая инеем на тряпке. Карл подошёл к месту, где висело мясо. Куски оленя — те, что он развесил несколько дней назад — болтались на верёвке между двумя деревьями. Они подсохли, потемнели, но были жёсткими, как подошва. Карл снял один, понюхал. Мясо пахло дымом и вяленым — почти правильно. Но на вкус — пресное. Солёным оно не стало, потому что соли он пожалел. А без соли оно долго не пролежит. — Кэрол бы... — начал он и замолчал. Кэрол. Он пытался вспомнить всё, чему она учила, но в голове были только обрывки. Как она стояла у плиты в тюремной столовой, помешивая что-то в большой кастрюле. Как резала мясо тонкими, ровными ломтями — почти прозрачными. Как солила — не жалея, пригоршнями. — «Соль — это консервант, — говорила она. — Вяленое мясо без соли — не вяленое, а просто испорченное мясо». Карл помнил это. Помнил, как она развешивала полоски на верёвках над плитой — тепло и дым делали своё дело. Помнил, как через несколько дней мясо становилось твёрдым, почти чёрным, и пахло так, что слюни текли. — Ладно, — сказал он себе. — Сделаю как она. Насколько помню. Он отвязал все куски, сложил их в сумку. Отнёс к кострищу. Старое кострище было присыпано снегом, но угли ещё были — глубоко, под пеплом. Карл разгрёб снег, разжёг огонь, подул на угли — они вспыхнули, давая маленький, жидкий огонь. Подбросил сухих веток, пару полешек. Огонь разгорелся. Пока костёр набирал силу, Карл занялся мясом. Он достал нож — охотничий. Наточил его о камень — несколько движений, проверяя остроту пальцем. Кровь выступила сразу — Карл лизнул порез, даже не поморщившись. Острый. Он взял самый большой кусок оленины — часть лопатки, с тонким слоем жира и серебристой плёнкой. Положил на камень, который давно использовал как разделочную доску. И начал резать. Сначала получалось криво — ломти были толстыми, неровными, рвались по краям. Карл ругался сквозь зубы, перехватывал нож удобнее, пробовал снова. Вспомнил, как Кэрол держала нож — не перпендикулярно доске, а под углом, как бы срезая мясо, а не рубя. Попробовал. Получилось лучше. Ломти стали тоньше, ровнее. Карл ускорился, вошёл в ритм. Нож скользил по мясу, отделяя волокно за волокном, и Карл почти физически чувствовал присутствие Кэрол где-то рядом — или, может, её память просто жила в его руках, которые помнили то, что забыл мозг. — Спасибо, — прошептал он, хотя не знал, к кому обращается. Мясо он нарезал полосками — длинными, тонкими, толщиной в палец. Разложил на камне рядом с костром. Потом достал соль — ту самую, за которой ходил в город. Банка была почти полной, несмотря на то, что часть рассыпалась по полу закусочной. Карл отсыпал соль в миску — старую эмалированную, найденную в доме — и начал натирать мясо. Щепотка соли на каждый ломоть. Растирать пальцами, втирать в волокна, не жалеть. Карл работал методично, как заведённый. Соль скрипела на пальцах, смешивалась с остатками крови, таяла от тепла рук. Он натирал кусок за куском, складывая их в миску, чтобы дать просолиться. Запах поднимался от мяса — солоноватый, почти аппетитный. Карл вспомнил, как Кэрол говорила: «Соль должна впитаться. Не торопись. Дай мясу полежать час-другой». Он оставил мясо в миске, присыпал сверху ещё немного соли — на всякий случай. Придвинул миску ближе к костру, чтобы не замёрзло. Сам сел на поваленное дерево, глядя на огонь. В лесу было тихо. Снег скрадывал звуки, даже ходячих не было слышно — только ветер, только треск дров, только его собственное дыхание. Карл смотрел на пламя и пытался не думать. О том, что случилось в закусочной. О прикосновениях, которые всё ещё помнила кожа. О крови, которая засохла на руках. Не получалось. — Соль, — сказал он громко, отгоняя мысли. — Соль, мясо, вяление. Кэрол. Что дальше? Дальше — сушка. Над костром. Чтобы дым и тепло вытягивали влагу, а соль не давала мясу гнить. Карл вспомнил, как в тюрьме над плитой висели верёвки с мясом. Как мясо висело несколько дней, постепенно темнея, твердея, превращаясь в то, что можно хранить месяцами. Он натянул верёвку между двумя деревьями — недалеко от костра, так, чтобы дым окутывал мясо, но не коптил слишком сильно. Нарезанные полоски нанизал на тонкие прутья, разложил по верёвке — не вплотную, чтобы проветривалось. — Кэрол говорила: «Между кусками должно быть расстояние. Иначе не просохнут». Расстояние. Он оставил зазоры в палец, поправил прутья, чтобы не касались друг друга. Потом сел рядом с костром, поджал ноги, обхватил колени руками. Смотрел на мясо, которое качалось на ветру, на дым, который поднимался к небу, на снег, который искрился в лучах утреннего солнца. — Всё правильно? — спросил он у воздуха. — Кэрол, я всё правильно сделал? Никто не ответил. Карл сидел, ждал, иногда подходил к костру, подкладывал дрова, чтобы огонь не гас. Проверял мясо — оно ещё было мягким, только начинало твердеть по краям. Потрогал пальцем — солёное, влажное. — Время, — сказал он. — Нужно время. День. Два. Может, три. Он снял одну полоску раньше времени — откусил. Пресно. Внутри ещё сыровато, не дозрело. Карл повесил обратно. — Терпение, Граймс. Терпение. Он просидел у костра почти до полудня. Потом встал, потянулся, проверил мясо ещё раз. Оно стало твёрже. Дым пропитал его горьковатым запахом, соль сделала своё дело — край был солёным, почти острым на вкус. Карл отрезал маленький кусочек — уже с краю, где подсохло сильнее. Пожевал. Солёно. Жёстко. Вкуса оленя почти не чувствовалось — только дым и соль. Но это было правильно. Это было почти как у Кэрол. Почти. — Получится, — сказал он себе. — Должно получиться. Он оставил мясо досушиваться, а сам побрёл к дому. Нужно было разобрать сумку, проверить оружие, может, поесть — не вяленого ещё, а того, что осталось. Просто чтобы не думать. Но мысли всё равно возвращались. Кэрол. Тюрьма. Время, когда он был не один. Когда можно было спросить, посмотреть, научиться. Сейчас он учился сам — на ошибках, на памяти, на обрывках чужих слов, которые застряли в голове, как занозы. — Спасибо, Кэрол, — сказал Карл, оборачиваясь к костру. — Где бы ты ни была. Спасибо. Дым поднимался к небу, растворяясь в бледной голубизне. Мясо качалось на ветру. Карл стоял, смотрел и не знал, получится у него или нет. Но он хотя бы пытался. А это уже было что-то. Через пару дней он проверил мясо. Оно было твёрдым, солёным — таким, каким нужно. Карл откусил маленький кусочек от края — жёстко, волокнисто, на зубах скрипит соль. Но не противно. Даже вкусно. Почти как у Кэрол. — Получилось, — сказал он, жуя. — Чёрт возьми, у меня получилось. Он стоял у верёвки, сжимал в руке полоску вяленого мяса и чувствовал что-то, похожее на гордость. Маленькую, тёплую, которая светилась где-то глубоко в груди, несмотря на всё остальное. Теперь у него был запас еды на какое-то время. Неделя? Две? Если беречь — больше. Это радовало. Наверное. Карл сложил мясо в сумку — синюю, с эмблемой участка. Завернул в чистую ткань, которую нашёл в доме — старую наволочку, почти белую, без пятен. Уложил аккуратно, чтобы не ломалось. Сумку спустил в убежище, положил в угол, подальше от сырости. Потом сел на лежанку, обхватил колени руками, уставился в стену. Он почти не спал. Не только из-за кошмаров — хотя они возвращались каждую ночь, липкие, тяжёлые, с чужими прикосновениями и запахом табака. Сама идея отключить сознание, стать снова уязвимым пугала его до чёртиков. Во сне он не мог защитить себя. Во сне Финн возвращался, снова наваливался, снова дышал в затылок. А он лежал и не мог пошевелиться, не мог закричать, не мог взять осколок. Поэтому Карл просто лежал ночью в темноте. Смотрел в стену или в потолок, слушал, как за люком завывает ветер. Глаза слипались, веки тяжелели, он боролся с этим, как мог — щипал себя, садился, начинал перебирать в уме вещи, которые нужно сделать завтра. Но в конце концов тело брало своё. Днём или вечером его вырубало — резко, как удар по голове. Он проваливался в чёрную яму без снов — или со снами, которые не запоминал. А потом просыпался с криком или с мокрым от слёз лицом. И всё по новой. Иногда, когда становилось слишком холодно, Карл спасался только горячим бульоном. Он доставал из-под снега кусок оленьего мяса — тот, что спрятал в ямке под кустом. Мясо замёрзло, стало твёрдым, как камень. Карл отрубал от него ножом небольшой кусок. Остальное прятал обратно. Кладка костра была уже не такой быстрой, как раньше — руки замёрзли, пальцы не слушались, трут никак не хотел разгораться. Но Карл упрямо щёлкал зажигалкой, подкладывал сухие ветки, дул, пока огонь не занимался. Котелок — старый, чугунный, с отколотой ручкой — он ставил прямо на огонь. Наливал воды из фляжки — немного, потому что воду нужно было беречь. Бросал туда мясо, щепотку соли. Вода закипала медленно — Карл сидел, смотрел на пузырьки, которые поднимались со дна, обволакивали мясо, делали его серым и неаппетитным. Пахло — мясом, дымом, чем-то домашним, тёплым, почти забытым. Через полчаса он снимал котелок с огня, переливал бульон в миску. Пил маленькими глотками, обжигаясь, придерживая миску замёрзшими руками. Жидкость стекала по горлу, растекалась внутри теплом, согревала изнанку. Пальцы отогревались о стенки миски — сначала больно, покалывают, потом приятно. Карл грел ладони, перебирал их, прижимал к тёплому металлу. Мясо из бульона он тоже ел — варёное, безвкусное, почти разваливающееся на волокна. Но оно было горячим. Оно наполняло желудок, убирало тупую, ноющую боль голода, которая стала почти привычной. После бульона становилось легче. Не намного — но достаточно, чтобы продержаться ещё один день. Карл сидел у костра, обнимая пустую миску, и смотрел на огонь. Пламя плясало, бросало тени на снег, трещало, выбрасывало искры в холодное ночное небо. В такие моменты он почти забывал. О закусочной. О прикосновениях. О крови на руках. Он думал о том, как хорошо иметь запас еды. Как хорошо знать, что завтра не придётся идти в город, рисковать, чтобы добыть что-то на пропитание. Как хорошо сидеть у костра и просто быть. — Я справлюсь, — говорил он себе. — Я справлялся раньше. Справлюсь и теперь. Он верил в это. Или хотел верить. А ночью снова не спал. Смотрел в потолок, слушал ветер и ждал утра. Потому что утром можно будет снова зажечь огонь, сварить бульон, почувствовать тепло. И не думать. Только бы не думать. Внезапно начало теплеть. Карл понял это не сразу — он спал глубоко, впервые за долгое время без снов, и реальность пробивалась сквозь сон медленно, вязко, как смола. Сначала он почувствовал холод. Не тот морозный, обжигающий, который стал привычным за зиму, а какой-то другой — сырой, противный, пробирающийся под одеяла, как предатель. Потом он услышал звук. Монотонный, ритмичный — кап. Кап. Кап. А потом вода капнула ему прямо на лицо. Карл дёрнулся, выныривая из сна. Открыл глаза — темнота. Кап. Ещё одна капля упала на лоб, стекла по переносице, к губам. Холодная, пресная. Он облизал её — вода. Просто вода. Не пот, не кровь, не слёзы. Вода. — Ни хрена себе, — прошептал он в темноту. — Крыша течёт. Он лежал, смотрел в потолок, которого не видел, и слушал. Капает. Ритмично, как метроном. Где-то наверху, под крышей дома, таял снег. Таял и искал путь вниз, сквозь старую дранку, сквозь прогнившие доски, сквозь слой земли. Карл поморщился, когда очередная капля угодила ему в глаз. Стряхнул её рукой, сел. В убежище было холодно — не так, как раньше, когда дыхание вырывалось облаками пара, а пальцы немели через минуту после того, как высунешь их из-под одеяла. Холодно по-другому — сыро, противно, липко. Стенки убежища покрылись испариной, одеяла казались влажными, воздух — тяжёлым. — Оттепель, — сказал он. — Чёртова оттепель. Он натянул штаны, куртку — сухие, но холодные. Ботинки пришлось потрясти — в них, кажется, тоже попала вода. Носки нашёл запасные, натянул две пары. Собрался. Полез наверх. Люк поддался тяжелее обычного. Карл толкнул плечом — не поддаётся. Толкнул сильнее — с тем же результатом. Он прислонился спиной к ступеньке, упёрся руками в крышку люка и толкнул что было сил. Крышка поддалась с влажным, чавкающим звуком. Карл чуть не вылетел обратно вниз, но удержался, высунул голову наружу — и замер. На люке стояла вода. Не лужа — целое озеро, сантиметра три глубиной. Прозрачная, холодная, с плавающими листьями и веточками. Карл посмотрел наверх — крыша дома была мокрой, блестящей на солнце. Сосульки, которые ещё вчера висели, как ледяные кинжалы, исчезли. Снег осел, стал грязным, рыхлым, с проталинами. А с крыши что-то капало — часто, не переставая. — Твою мать, — выдохнул Карл. — Крыша течёт. Моя крыша течёт. Он выбрался наружу, отряхиваясь. Вода с люка вылилась ему за шиворот, он вздрогнул, выругался сквозь зубы. Обошёл дом, задрав голову. На крыше — старая черепица, кое-где дранка, покрытая рубероидом. Рубероид полопался, черепица сдвинулась — и во всех этих местах виднелись тёмные, влажные пятна, где вода просачивалась внутрь. — Когда я научился чинить крыши? — спросил он себя. — Я не умею чинить крыши. Я даже не думал, что мне это когда-нибудь пригодится. Он стоял посреди двора, смотрел на дом, на мокрый снег, на капли, которые падали с карниза — кап-кап-кап — и чувствовал себя маленьким. Не таким, как в закусочной, когда Финн навалился на него. Другим. Беспомощным перед стихией, которая не спрашивает, умеешь ты чинить крыши или нет. Она просто течёт. — Ладно, — сказал он. — Что там? Надо залезть, посмотреть, найти дыры. Может, чем-то заделать. Брезент? Где взять брезент? Или... не знаю. Ветками? Глиной? Он вспомнил, как в книгах по выживанию писали про ремонт крыши. Надо отогнать воду, найти протечки, закрыть их чем-то водонепроницаемым. Но у него не было ни битумной мастики, ни рубероида, ни даже куска толстой плёнки — в общем, нихрена. Был брезент — старый, дырявый, который он использовал, чтобы укрывать дрова. — Чем чёрт не шутит, — сказал Карл, взбираясь на крышу по приставной лестнице, которую притащил с другой стороны дома. — Может, я гений ремонта и просто не знал об этом. Лестница шаталась, ступеньки скользили. Карл поднимался медленно, стараясь не смотреть вниз. Он боялся высоты — не панически, но неприятно. Сейчас этот страх казался глупым. Умирать от падения с крыши посреди апокалипсиса, когда выжил столько раз? Иронично. Он забрался наверх. Крыша была мокрой — черепица скользкая, ноги разъезжались. Карл опустился на четвереньки, пополз, осматриваясь. Дыры были везде. В одном месте отсутствовала черепица — просто дыра в деревянной обрешётке, размером с кулак. В другом — трещина в старой дранке. В третьем — рубероид отошёл от края, и вода лилась прямо под него. Карл сидел на корточках, смотрел на эти дыры и не знал, что делать. — Чем это затыкать? Землёй? Земля промокнет и потечёт дальше. Тряпками? Тряпки промокнут. Снегом? Снег растает. Он огляделся. Вокруг — только лес, снег и грязное небо. Ни одного строительного магазина. Только он и дырявая крыша. — Ладно, — сказал он, слезая с крыши. — Будем импровизировать. Он нашёл в доме старую куртку — синтепоновую, драную. Разрезал её ножом на куски. Нашёл большой кусок брезента — тот самый, которым укрывал дрова. Нарезал верёвок, набрал глины из ближайшего оврага — она была липкой, густой, почти пластичной. Вернулся на крышу. Затыкал дыры тряпками, поверх накладывал глину, сверху — куски брезента, привязывал верёвками к стропилам, которые торчали из-под черепицы. Работал час, другой, третий. Пальцы замёрзли, глина высыхала на руках трещинами, спина ныла. — Не профессионал, но стараюсь, — бормотал он, приматывая очередной кусок брезента. — Если будет течь дальше — я сожгу этот дом к чёртовой матери. Вместе с крышей. Когда он закончил, солнце уже клонилось к закату. Карл спустился с крыши, отряхнулся. Посмотрел на свою работу — криво, некрасиво, но вроде как дыры закрыты. По крайней мере, капать перестало. Он спустился в убежище. Прислушался. Тишина. — Пока работает, — сказал он. — А завтра посмотрим. Он лёг на лежанку, укрылся одеялом. В убежище всё ещё пахло сыростью, но капли не падали. Карл закрыл глаза. Спать не хотелось — но и не спать уже не было сил. — Ремонтник хренов, — прошептал он, проваливаясь в темноту. — Граймс и руки из задницы. Ремонт крыш. Со скидкой для выживших. Оттепель закончилась так же внезапно, как и началась. За ночь подул северный ветер, с утра небо затянуло тучами, и температура упала на десяток градусов. Карл проснулся от холода — того самого, привычного, сухого, который пробирал до костей. Люк примерз к полу, пришлось долбить его прикладом винтовки, чтобы открыть. На улице всё было белым — снег, который подтаял за два дня, снова затвердел коркой. Но лёд на реке не успел окрепнуть. Карл знал это. Чувствовал. Но выбора не было. Он вышел из убежища, потому что вода кончилась. Фляжка опустела ещё вчера вечером. Последнюю воду в котелке он выпил перед сном, а сегодня утром нечем было даже чай заварить. Карл проверил снег — рыхлый, талый, непригодный для питья даже после кипячения. Ручей, который он использовал всю зиму, замёрз — не до дна, но корка льда была толстой, а вода под ней — слишком глубоко, чтобы достать рукой. Оставалась река. Та самая, где он разделывал оленя. Широкая, с быстрым течением — она не замерзала полностью даже в самые сильные морозы. Но сейчас, после оттепели, лёд был ненадёжным. Карл знал это. Но знал и то, что другой воды нет. — Схожу, наберу у берега, — сказал он себе, надевая куртку и перекидывая через плечо верёвку — на всякий случай. — Там лёд толще. И далеко ходить не надо. Он взял с собой только самое необходимое: нож, фляжку, котелок. Винтовку оставил в убежище — лишний вес только помешает. Шёл быстро, стараясь не скользить на утрамбованном снегу. В лесу было тихо — слишком тихо. Даже ходячих не слышно. Только ветер, только скрип наста под ногами. Река выглядела спокойной. Лёд был серым, матовым, кое-где припорошенным свежим снегом. У берега он казался толстым — Карл ступил на него осторожно, проверяя палкой. Лёд держал. Ещё шаг — держал. Карл прошёл к полынье, которую использовал всю зиму — там, где течение было быстрым, лёд не успевал сомкнуться. Набрал полный котелок воды, перелил во фляжку. — Всё, — сказал он, поворачивая обратно. — Живой, не утонул, молодец. Он сделал шаг. Второй. Третий. Лёд треснул под ним — негромко, почти жалобно, как хруст сухой ветки. Карл замер. Сердце ухнуло вниз. — Не дёргайся, — прошептал он. — Не дёргайся, ложись, ползи... Он не успел. Лёд разошёлся под ногами, и Карл провалился в ледяную воду. Холод ударил мгновенно — не постепенно, а как удар током, от которого перехватывает дыхание и сводит мышцы. Вода была тёмной, почти чёрной, и такой холодной, что казалась жидким азотом. Карл ушёл с головой, на секунду потеряв ориентацию, где верх, где низ. Рот наполнился водой — ледяной, противной, с привкусом тины и железа. Он вынырнул, хватая ртом воздух, закричал — не от боли, от шока. Руки вцепились в край льда, но лёд крошился, обламывался, не давал опоры. Карл барахтался, пытаясь выбраться, но намокшая одежда тянула вниз, как свинцовая. Ботинки наполнились водой, стали тяжёлыми. — Помогите! — закричал он — и сам услышал, как глупо это звучит. Кому помогать? В лесу никого. Он перестал кричать. Перестал барахтаться. Повис на локтях, тяжело дыша, пытаясь успокоиться. Холод сковал тело — не смертельно, пока, но руки уже начинали неметь, терять чувствительность. — Выбираться, — сказал он зубами, которые стучали так, что слова рассыпались. — Выбираться надо. Не паниковать. Паника — смерть. Он вспомнил, как Дэрил рассказывал: если провалился под лёд — не пытайся вылезти там, где провалился. Лёд там слабый. Нужно плыть к берегу, ломая лёд перед собой, или искать место, где лёд толще. Карл огляделся — берег был в десяти метрах. Десять метров ледяной воды. Руки уже не чувствовали локтей. — Доплыву, — сказал он. — Доплыву, блять, зубами лёд буду грызть, если придётся. Он начал грести — не к берегу, а вдоль кромки льда, ища место, где лёд выглядит надёжнее. Руки ломали кромку, лёд царапал кожу, вода заливалась в рукава. Карл не чувствовал холода — только отчаяние, которое гнало его вперёд. Вдруг нога коснулась дна. Неглубоко — по колено. Карл обрадовался, попытался встать — и снова провалился, потому что дно оказалось илистым, вязким. Он ушёл по пояс, забарахтался, выкарабкался, ухватился за край льда — тот держал. — Давай, — прохрипел он, подтягиваясь на руках. — Давай, Граймс, давай... Он выполз на лёд, отполз на несколько метров от полыньи, лёг на спину, глядя в небо. Дышал тяжело, со всхлипами. Одежда промокла насквозь, и сейчас, на ветру, она начала замерзать. Карл чувствовал, как корка льда образуется на рукавах, на штанах, на ботинках. — Нужно вставать, — сказал он. — Нужно идти, иначе замёрзну насмерть. Он встал. Шатко. Шагнул — ноги не слушались. Споткнулся, упал, поднялся снова. Пошёл к лесу, прижимая к груди фляжку и мокрую шляпу, которую чудом успел ухватить, когда ушёл под лёд — единственное, что не потерял. Котелок утонул. Карл не стал его искать. Он шёл — и думал о том, что сейчас, наверное, самый глупый момент, чтобы умирать. Потому что нет ни ходячих, ни людей с ружьями, ни голода. Есть только холод и его собственная глупость. — За водой пошёл, — бормотал он, стуча зубами. — Чтоб я сдох. За водой. Он шёл долго. Казалось, что до дома — целая вечность. На самом деле — минут двадцать. Но эти двадцать минут были самыми длинными в его жизни. Он не чувствовал ног, не чувствовал рук, только спину, которая горела от ветра. В какой-то момент он перестал дрожать — и испугался, потому что знал: если перестал дрожать, значит, тело сдаётся. — Не смей, — сказал он. — Не смей сдаваться. Ты не для того выжил столько раз, чтобы утонуть в луже. Дом появился из-за деревьев неожиданно — серый силуэт на фоне серого неба. Карл прибавил шагу — насколько мог, почти побежал, но ноги заплетались, он упал, прополз последние метры на четвереньках, добрался до люка. Руки не слушались — он не мог открыть крышку. Пальцы не сгибались, как деревянные. Карл забарабанил по люку кулаками, застонал от отчаяния. Потом вцепился в кольцо обеими руками что было сил, дёрнул — крышка поддалась. Он свалился вниз, ударился плечом о ступеньку, покатился по лестнице, больно приложился спиной о земляной пол. Лежал, глядя в потолок, дышал, пытался шевелить пальцами. — Я дома, — прошептал он. — Я дома. Я жив. Но он не мог пошевелиться. Тело отказывалось подчиняться. Одежда задубела, превратилась в ледяной панцирь. Карл лежал на полу, смотрел наверх и не мог заставить себя встать, снять мокрые вещи, закутаться в одеяла. — Сейчас, — сказал он. — Сейчас, немного отдохну и... Он закрыл глаза. Не спать — он не спал. Просто лежал и ждал, когда силы вернутся. А они не возвращались. Только холод, который поднимался от пола, обволакивал тело, забирался под одежду, в кожу, в кости. Карл знал, что если не встанет сейчас — не встанет никогда. Знание не помогало. Он лежал и смотрел, как темнеет перед глазами. — Папа... — прошептал он. — Папа, помоги... Никто не ответил. Только тишина, только холод, только его собственное дыхание, которое становилось всё тише, всё реже. А потом — рывок. Откуда-то изнутри, из последних сил. Карл сел, стащил с себя куртку — она не поддавалась, пришлось долго возиться с ней. Стянул свитер — мокрый, тяжёлый. Штаны, носки, ботинки. Всё в кучу, в угол. Сам — под одеяла. Трясущимися руками зажёг лампу — керосиновую, маленькую. Поставил рядом с собой, ближе к теплу. Сидел, сжавшись в комок, дрожал, смотрел на жёлтый свет. — Я живой, — повторял он. — Я живой. Я живой. Он сидел так, пока дрожь не утихла. Пока руки не начали сгибаться. Пока лёгкие не перестали хрипеть. А потом он лёг. И уснул. Без снов. Без кошмаров. Просто — темнота. И это было лучшее, что с ним случилось за последнее время. Через пару часов он проснулся от дрожи. Сильной. Неконтролируемой. Его трясло так, что зубы стучали, как заводные, а одеяло, в которое он закутался, ходило ходуном. Карл открыл глаза — и ничего не понял. Голова болела. Не так, как после удара — тупой, разлитой болью, от которой темнеет в глазах. По-другому. Тяжело, гулко, будто внутри что-то раздувалось и давило на череп изнутри. Горло саднило. Каждое дыхание отзывалось болью — не острой, но противной, царапающей. Карл сглотнул — и поморщился. В горле будто наждак насыпали. — Чёрт, — прошептал он. Голос прозвучал хрипло, чужо, будто не его. — Чёрт, чёрт, чёрт. Он приподнялся на локтях — и комната поплыла перед глазами. Стены убежища качнулись, лампа замерцала, тени заплясали как бешеные. Карл зажмурился, подождал, открыл снова. Немного легче. Но голова всё равно гудела, а тело трясло так, что он с трудом удерживал равновесие. Сознание путалось. Мысли перескакивали с одного на другое, не задерживаясь, не складываясь в связные цепочки. Карл знал, что он болен. Простуда? Грипп? Воспаление лёгких? Он не знал — и это пугало больше всего. В старом мире он пошёл бы к врачу, получил бы рецепт, выпил бы таблетки и через неделю был бы как новенький. В этом мире врачей не было. Были только он и его аптечка. — Аптечка, — сказал он вслух, потому что вслух думать было легче. — Где аптечка? Он оглядел убежище. Сумка лежала в углу, там, где он бросил её вчера — или сегодня, он уже не помнил. Карл попытался встать — ноги не слушались, подкосились, он упал обратно на лежанку. Дополз до сумки, опустился на колени. Рылся внутри трясущимися пальцами. Ножи, патроны, зажигалка, соль, тряпки, банка с остатками вяленого мяса. Где-то в самом низу, под всем этим хламом, лежала аптечка. Маленькая, походная. Карл вытряхнул её содержимое на пол: бинт, пластырь, пузырёк с йодом — наполовину полный. И несколько таблеток в блистере, без названия. Карл повертел блистер в руках, пытаясь прочитать, что там написано. Буквы расплывались перед глазами. — Аспирин? — прошептал он. — Или антибиотики? Чёрт его знает. Он выдавил одну таблетку из блистера, посмотрел на неё. Белая, круглая, без опознавательных знаков. Карл понюхал — пахло лекарством, но каким именно, он не понимал. — Лишь бы не навредить, — сказал он и проглотил таблетку, запив глотком воды из фляжки. Вода была холодной, почти ледяной, и горло отозвалось болью. Карл закашлялся, откашлялся, вытер губы рукавом. Он отполз обратно к лежанке, закутался в одеяла, сжался в комок. Дрожь не проходила. Голова гудела. Горло саднило. Тело ломило так, будто его переехал грузовик. — Не умирать, — сказал он себе. — Не умирать, Граймс. Ты не для того выжил, чтобы сдохнуть от какой-то простуды. Он закрыл глаза. Мысли путались, перескакивали с отца на Кэрол, с Финна на оленя, с оленя на лёд. Карл пытался удержать их, но они ускользали, таяли, превращались в шум. В бреду ему казалось, что кто-то стоит над ним. Не ходячий — живой. Он силился разглядеть лицо, но перед глазами была только темнота и размытые пятна. — Папа? — спросил он. — Папа, это ты? Никто не ответил. Только дрожь, только жар, который начинал подниматься изнутри, сменяя холод. Карл провалился в сон — или в забытьё. Он не знал. И не хотел знать. Ему снилась вода. Ледяная, чёрная, она заливала убежище, поднималась всё выше, выше, пока он не начинал задыхаться. Он пытался выплыть, но руки не двигались — и тогда он понял, что это не вода. Это болезнь. И она топит его. Следующие дни прошли в бреду. Карл то засыпал, то просыпался снова, и граница между сном и явью стёрлась до полной неразличимости. Он не знал, сколько прошло времени — час, день, неделя. Лампу он не зажигал — зачем? В темноте было не важно, открыты глаза или закрыты. Жар терзал тело безжалостно. Карла бросало то в холод — такой лютый, что он натягивал на себя все одеяла, какие были, и всё равно трясся, стуча зубами, чувствуя, как кожа покрывается гусиными пупырышками. То в жар — невыносимый, душный, от которого одеяла летели в сторону, и он лежал голый, тяжело дыша, и мечтал вылезти из убежища, набрать в ладони снега и прижать к лицу, к груди, к животу — лишь бы остыть. Он не ел. Почти не пил. Только лежал, свернувшись калачиком, и слушал, как сердце колотится где-то в горле. А худшей частью были сны. Они не походили на обычные кошмары. Они были бредовыми, липкими, бессвязными — сплошная какофония образов, которые накладывались друг на друга, не имея ни начала, ни конца, ни смысла. Карл не успевал испугаться одного, как на его место приходил следующий. Он метался в забытьи, бормотал что-то невнятное, дёргался, хватал ртом воздух — и снова проваливался. Одни сны были просто странными. Он стоял посреди бесконечного белого поля, а в небе вместо солнца висела керосиновая лампа, которая раскачивалась из стороны в сторону, отбрасывая длинные, дрожащие тени. Он пытался идти к ней, но поле не кончалось, а лампа не приближалась. Потом поле превращалось в тюремный двор, лампа — в фонарь на вышке, а Гленн махал ему оттуда рукой, но когда Карл поднимал голову, лица у Гленна не было — только череп, обтянутый кожей, и пустые глазницы. Другие были просто кошмарными. Он снова был в закусочной — но не один. Винс, Финн и Джек стояли вокруг него, смотрели сверху вниз и улыбались. Финн наклонялся к нему, шептал на ухо: «А я люблю, когда просят» — и смеялся, а смех разрывал тишину на тысячи осколков. Карл пытался крикнуть: «Вы мертвы! Я убил вас!» — но слова не выходили, только хрип, только слёзы, а Финн протягивал руку и касался его лица — ледяными пальцами, от которых хотелось содрать кожу. А потом сон менялся, и Карл оказывался в тюрьме. Солнце, грядки, Хершел возится в огороде. Карл чувствовал запах земли, травы, чего-то знакомого, почти домашнего. Рядом стоял отец — живой, здоровый, в клетчатой рубашке. Он улыбался Карлу, протягивал руку, хлопал по плечу. — Ты справишься, сынок, — говорил Рик. — Я горжусь тобой. Карл хотел ответить, обнять его, прижаться и не отпускать — но картинка начинала плавиться, как воск. Улыбка отца становилась всё шире, шире, превращалась в оскал. Глаза закатывались, становились мутными, белыми. Кожа серела, трескалась, отваливалась кусками. Рик превращался в ходячего — прямо на глазах Карла, прямо в его объятиях. — Ты бросил меня, — говорил ходячий голосом отца, но голос был глухим, гортанным, как у всех них. — Ты убежал. Ты даже не похоронил меня. Карл отшатывался, падал на землю, пытался ползти — но руки увязали в грядках, которые превращались в болото. А ходячий шёл на него, шаркая ногами, и тянул руки — те самые, которые когда-то обнимали, гладили по голове, держали за руку в ночных кошмарах. — Нет, — кричал Карл. — Папа, нет, это не ты, это не ты! — Я, — отвечал ходячий. — Это я. И ты оставил меня умирать. Потом были сны, в которых отец не был ни живым, ни мёртвым. Он просто смотрел. Стоял в дверях убежища, или у люка, или у кровати Карла — и смотрел. Молча. Без осуждения, без любви. Просто смотрел, и в его взгляде было всё — и боль, и разочарование, и надежда, и отчаяние. Карл пытался заговорить с ним, но Рик не отвечал. Только стоял и смотрел, пока сон не рассыпался, как карточный домик. В одном из снов Карл шёл по лесу. Снег был красным — не от заката, от крови. Он проваливался в сугробы, увязал по колено, но шёл, потому что знал — отец где-то впереди. Он нашёл его на поляне, у старого дуба. Рик сидел, прислонившись к стволу, и держался за живот. Кровь сочилась между пальцами — тёмная, густая. — Папа! — крикнул Карл, бросаясь к нему. — Папа, нет, только не снова... — Поздно, сынок, — сказал Рик, и в голосе его не было боли — только усталость. — Ты слишком долго шёл. Карл пытался зажать рану, остановить кровь, но руки проходили сквозь тело отца, как сквозь дым. Рик смотрел на него и улыбался — той самой улыбкой, которую Карл помнил с детства. Тёплой, немного грустной. — Я люблю тебя, Карл, — сказал Рик. — Помни это. Что бы ни случилось... Он не договорил. Голова упала на грудь, руки бессильно опустились, и Карл закричал — так громко, насколько позволяло больное горло. Он проснулся от собственного крика. Убежище было тёмным. Лампу он не зажигал. Одеяла сбились в комок у ног. Карл сидел на лежанке, тяжело дыша, ощупывал своё лицо — мокрое, горячее, в липком поту. Горло болело. Голова гудела. Но жар, кажется, немного спал. — Это был сон, — прошептал он хрипло. — Просто сон. Папа не... он не мог... Он не договорил. Спрятал лицо в ладонях и заплакал. Не громко, как раньше, в первые дни — тихо, сдерживаясь, давясь слезами, которые всё равно текли сквозь пальцы. — Я скучаю по тебе, папа, — сказал он. — Я так скучаю... Никто не ответил. Только тишина, только темнота, только его собственное дыхание — хриплое, больное, но живое. Карл лёг обратно, натянул одеяло до подбородка. Закрыл глаза. Спать не хотелось — боялся, что сны вернутся. Но сил бороться уже не было. Он провалился в темноту без сновидений. Хотя бы ненадолго. Карл лежал лицом к стене и чувствовал, что кто-то сидит рядом. Не звук шагов, не дыхание — просто знание, которое пришло откуда-то изнутри, из того места, где страх граничит с надеждой. Кто-то был здесь. В его убежище. В двух шагах от его лежанки. Карл медленно повернул голову — и сердце остановилось, а потом забилось снова, где-то в горле, часто и больно. Отец сидел на корточках у стены, поджав под себя ноги, и смотрел на него. Живой. Целый. В клетчатой рубашке, с закатанными рукавами. Шляпа — та самая, потрёпанная — лежала на коленях. Рик выглядел так, как в последние дни в тюрьме — уставший, но спокойный. Ни крови, ни ран, ни того пустого взгляда, который смотрел в потолок на чужом диване. Карл знал, что это неправда. Знал. Отец остался там, в том доме, на том чёртовом диване. Он не мог быть здесь. Не мог сидеть на корточках в его убежище и смотреть на него с той самой улыбкой — мягкой, чуть грустной, от которой у Карла всегда становилось тепло внутри. Но это было так приятно — просто видеть его тут, рядом. Просто знать, что он не один. — Ты чего не спишь, сынок? — спросил Рик. Голос был обычным — низким, спокойным, без той хрипоты, которая появилась после ранения. — Поздно уже. Карл открыл рот, чтобы ответить — и не смог. Горло перехватило. Он лежал, смотрел на отца и боялся, что если заговорит, то видение исчезнет. Что Рик растает, как утренний туман, оставив после себя только пустоту и запах сырой земли. — Ну, чего молчишь? — Рик усмехнулся, почесал щетину на подбородке. — Язык проглотил? — Папа, — наконец выдавил Карл. Голос прозвучал хрипло, чужо — после болезни он ещё не восстановился. — Ты... ты здесь. — А где же мне ещё быть? — Рик пожал плечами. — Дома. Ты же дома, я дома. Карл хотел сказать: «Нет, ты не здесь, ты там, на диване, ты...» — но не смог. Не позволил себе. Потому что если сказать это вслух, то отец исчезнет. А Карл не хотел, чтобы он исчезал. — Я болел, — сказал Карл вместо этого. — Сильно. Думал, умру. — Знаю, — кивнул Рик. — Вижу. Бледный ты какой-то. Ел хоть что-нибудь? — Мясо вялил. Как Кэрол учила. Получилось. — Кэрол, значит, — Рик улыбнулся. — Хорошая женщина. С характером. Ты у неё многому научился? — Немногому. Я не слушал — как и тебя. А теперь жалею. — Всегда так, — отец вздохнул, поправил шляпу на коленях. — Не слушаешь, когда учат, а когда надо — ничего не помнишь. Я тоже таким был. Карл смотрел на отца и не мог наглядеться. Каждую морщинку, каждую седую прядь в волосах, каждую трещинку на губах — он запоминал их, как будто видел впервые. Или в последний раз. — Пап, — сказал он тихо. — Ты прости меня. За то, что я... тогда... убежал. Рик посмотрел на него долго, прищурившись, как смотрел, когда хотел понять, не врёт ли Карл. — За что прощать? — спросил он. — Ты сделал то, что должен был. Ты выжил. Это главное. — Но я бросил тебя. Ты лежал там, а я... — Ты выжил, — повторил Рик. — Я уже говорил. И не смей извиняться за то, что хотел жить. Понял? Карл кивнул. Глаза щипало, но он сдержался. Не заплакал. — Ты как там, — спросил Рик, кивнув куда-то вверх, за пределы убежища. — Справляешься? — Стараюсь, — сказал Карл. — Иногда получается. — А иногда нет? — Иногда нет. — Это нормально, — отец усмехнулся. — У меня тоже не всегда получалось. Ты же помнишь. Карл помнил. Помнил, как отец терял контроль, как кричал, как ошибался, как срывался на людей. Помнил его сомнения, его страхи, его ночные кошмары — те, которые Рик думал, что сын не слышит. Карл слышал. И помнил. — Я убил людей, — сказал Карл. Не спросил — сказал. Как факт. — Двоих. Не ходячих. Живых. Рик помолчал. Посмотрел на свои руки, потом снова на Карла. — Защищался? — Да. Они хотели... — Карл запнулся. Не мог сказать. Не отцу. — Они хотели меня убить. И не только. — Значит, правильно сделал, — сказал Рик просто. — В этом мире или ты, или тебя. Я тебя учил? — Учил. — Значит, помни. И не кори себя. — А как же то, что ты говорил? Про парня в лесу? Про то, что нельзя убивать просто из страха? Рик вздохнул, потёр переносицу — жест, который Карл знал с детства. — Я много чего говорил, — сказал он. — Не всё правильно. Не всё подходит для этого мира. Ты сам должен решать, когда стрелять, а когда — нет. И нести ответственность. По-другому никак. Карл молчал. Переваривал. — Я скучаю по тебе, пап, — сказал он наконец. — Я знаю, — ответил Рик. — Я тоже скучаю. — Ты... ты где сейчас? — спросил Карл, хотя боялся ответа. Рик посмотрел на него, улыбнулся той самой улыбкой — тёплой, немного грустной. — Там, где нужно быть, — сказал он. — А ты здесь. И у тебя всё будет хорошо. Ты справишься. Ты сильнее, чем думаешь. Карл хотел ответить, но слова застряли в горле. Он протянул руку — туда, где сидел отец, — но пальцы коснулись пустоты. Рик всё ещё был здесь, но будто за стеклом — близко, но недосягаемо. — Ты только не сдавайся, слышишь? — сказал Рик. — Никогда. Обещай мне. — Обещаю, — прошептал Карл. — И не забывай мыть руки. Мама бы тебя убила за такой бардак. Карл почти засмеялся — горлом, больным, хриплым. Смех перешёл в кашель, кашель — во всхлип. — Пап, — сказал он, когда смог говорить. — Ты останешься? Ненадолго? — Конечно, сынок, — ответил Рик. — Я здесь. Я всегда здесь. Карл закрыл глаза. Не спать — просто чувствовать присутствие. Тёплое, родное, которое грело лучше любого одеяла. Он не знал, сколько времени прошло. Минута, час, вечность. Отец больше не говорил — просто сидел рядом и смотрел. А когда Карл снова открыл глаза — убежище было пустым. Только стены, только одеяла, только керосиновая лампа, которая почти догорела, отбрасывая последние жёлтые блики. Но тепло осталось. Карл улыбнулся. Впервые за долгое время — по-настоящему. — Пока, пап, — сказал он. — Я справлюсь. Честно. И повернулся к стене. Спать. Завтра будет новый день. И в этом новом дне не будет отца. Но сегодня он был. Жар прошёл. Карл понял это потому, что сознание наконец-то прояснилось. Он лежал на лежанке, смотрел в потолок и чувствовал, как мысли складываются в ровные, понятные цепочки. Не те рваные, липкие обрывки, которые преследовали его в бреду, а настоящие — чёткие, как удар ножа. Горло всё ещё болело, нос был заложен, и каждое дыхание давалось с трудом, но не было той ломоты в костях, не было того жара, который выворачивал наизнанку. Он просто был слабым. Пустым. Голодным. И это чувство перевешивало всё остальное. Карл сел — голова закружилась, но он устоял. Посмотрел на свои руки — бледные, худые, с проступающими венами. На живот, который ввалился ещё сильнее, чем раньше. На вяленое мясо, которое лежало в углу, дожидаясь своего часа. — Нельзя, — сказал он вслух, поднимаясь. — Это на чёрный день. У тебя есть другое мясо, тупица. Он оделся медленно, экономя силы. Сначала носки — три пары, одна на другую. Потом штаны, свитер, куртка. Ботинки зашнуровал слабо — пальцы не слушались, но хотя бы не отваливались. Шляпу надел машинально, надвинул низко на лоб. Винтовку оставил в убежище — не было сил её тащить. Взял только нож и фляжку. Выбрался наверх. Снаружи было холодно, но не так, как в те дни, когда он провалился под лёд. Снег подтаял, стал рыхлым, противным. Дышать было легче — сырой воздух не обжигал лёгкие. Карл щурился на бледное солнце, которое пряталось за облаками, и чувствовал, как желудок сводит голодной судорогой. Он метался по дому в поисках нового котелка. Тот, старый, чугунный, утонул в реке — Карл помнил, как он булькнул в последний раз и ушёл на дно. В доме, над убежищем, он бывал редко — только когда нужно было что-то найти. Сейчас он шарил по шкафам, ящикам, полкам, открывал дверцы, выдвигал задвижки. На кухне — пусто. В кладовке — банки, пустые. В гараже — инструменты, бесполезные. Карл уже почти отчаялся, когда в углу чулана, заваленном тряпьём, нашёл то, что искал. Маленькая кастрюля. Алюминиевая, с выщербленной эмалью и погнутой крышкой. Не новая, но целая. Карл прижал её к груди, как сокровище. — Давай, горшочек, вари, — сказал он кастрюле. — Не подведи. Он вышел на улицу, к старому кострищу. Угли ещё оставались — он разгрёб их руками, разжёг огонь, подул. Красные искры вспыхнули, оживая. Карл подбросил сухих веток, щепок, бересты — всё, что нашёл рядом. Огонь занялся не сразу, но занялся. Он достал из-под снега кусок мяса. Мясо замёрзло, стало твёрдым, как кирпич. Карл отрубил от него ножом небольшой кусок. Хватит, чтобы набить живот. Остальное спрятал обратно. Набрал воды из бочки — что стояла под крышей и собирала дождевую воду. Лёд на поверхности расколол, зачерпнул кастрюлей. Поставил на огонь. Пока вода закипала, Карл сидел на поваленном дереве, сжимая в руках замёрзший кусок мяса, и смотрел на огонь. Он не думал ни о чём — просто смотрел, как пламя лижет дно кастрюли, как пузырьки поднимаются со дна, как дым тянется к небу, растворяясь в бледной голубизне. Вода закипела. Карл бросил мясо в кастрюлю — оно ушло на дно, обдав его горячими брызгами. Он отшатнулся, выругался, но не отошёл. Ждал. Мясо варилось долго. Карл сидел, смотрел, как меняется его цвет — из тёмно-красного в серый, как вода становится мутной, как жир собирается на поверхности жёлтыми кругами. Запах — мясной, простой, без изысков — разносился по поляне, и Карл сглатывал каждые несколько секунд. — Сколько можно? — бормотал он. — Варись уже, чёрт тебя дери. Ему казалось, что прошла вечность. Но на самом деле — не больше часа. Карл снял кастрюлю с огня, поставил на снег, дал остыть минуту. Потом, не выдержав, сунул в кипяток ложку — единственную, которую нашёл в доме — и выудил кусок мяса. Он был горячим. Почти обжигающим. Карл дул на него, перекладывая из руки в руку, но всё равно обжёг пальцы. Ему было плевать. Он откусил. Мясо было жёстким. Пресным — соли он пожалел. Но оно было горячим. Оно было едой. Оно было жизнью, которая возвращалась в его тело с каждым укусом, с каждым глотком. Карл не думал о том, что он ест. Не думал о вкусе, о текстуре, о том, как мясо застревает в больном горле. Он просто жрал — как зверь, как тот самый голодный пёс из леса. Жир стекал по подбородку, по пальцам, Карл не вытирал. Он облизывал ложку, скрёб ею стенки кастрюли, выуживая последние кусочки мяса, которые плавали в мутном бульоне. Потом он выпил бульон. Горячий, солёный — он добавил соли, когда понял, что мясо пресное. Жидкость обожгла горло, но Карл не остановился, пока кастрюля не стала пустой. Он сидел на снегу, прижимая кастрюлю к груди, и чувствовал, как тепло разливается внутри. Как желудок принимает еду, как силы возвращаются по капле. — Я жив, — сказал он. — Я жив, чёрт возьми. Он посмотрел на свои руки — грязные, в жире, в капельках бульона. Поднёс их к лицу, вдохнул запах. Мясо, дым, жизнь. Всё. Карл улыбнулся. Не широко, не счастливо — устало, болезненно, одними уголками губ. Но это была улыбка. Он встал, шатко, тело всё ещё было слабым. Собрал кастрюлю, ложку, остатки мяса. Пошёл к дому. Он спустился в убежище, задвинул люк, закутался в одеяла. Лёг на спину, положил руки на живот — твёрдый, набитый. Впервые за долгое время — не пустой. — Я справлюсь, — прошептал он. — Я справлюсь. Оттепель пришла настоящая, не как в прошлый раз. Карл понял это, когда проснулся от того, что в убежище стало тихо. Не от того, что ветер стих — ветер дул всегда. А от того, что перестало капать. Вода больше не пробивалась сквозь крышу, не стучала по кастрюле, которую он предусмотрительно подставил под самую большую протечку. Просто — тишина. И тепло. Не то, которое согревает до костей, а то, которое не заставляет кутаться в три одеяла и дышать в кулак, чтобы пальцы не задубели. Он вылез наружу — и зажмурился. Солнце висело низко, но светило ярко, по-настоящему, не той бледной насмешкой, которая была всю зиму. Оно грело. Щёки не обжигал мороз, ветер не вгрызался под куртку. Воздух пах сыростью, талым снегом и чем-то ещё — чем-то, что Карл не мог узнать, но что щекотало ноздри, заставляло дышать глубже. — Весна, — сказал он, и голос прозвучал почти удивлённо. — Грязная, сырая, но весна. Он пошёл проверять силки. Те самые, которые поставил ещё в конце зимы, когда охота была единственным способом не сдохнуть от голода. Они висели пустыми уже недели, но ставить новые всё не доходили руки. Лес был другим. Снег лежал пятнами — там, где его намело сугробами, и где солнце ещё не добралось до земли. В остальных местах он был серым, рыхлым, с проталинами, из которых торчала прошлогодняя трава — жёлтая, мёртвая, но живая, потому что выдержала зиму. Деревья стояли голые, но Карлу казалось, что на ветках уже набухают почки. Может, казалось. Может, нет. Под ногами хлюпало. Вода, смешанная с землёй и остатками снега, затекала в ботинки, и Карл то и дело останавливался, чтобы их вытряхнуть. Дышалось легко — не той болезненной лёгкостью после простуды, а настоящей, свободной, когда лёгкие расправляются, а грудная клетка расширяется без боли. Силки были пусты. Все три. Карл не расстроился — он и не ждал добычи. Просто шёл, смотрел по сторонам, вдыхал сырой воздух и чувствовал, как внутри что-то оттаивает вместе с землёй. Он наткнулся на зелёные участки внезапно. Трава. Настоящая, живая, зелёная трава. Она пробивалась сквозь прошлогоднюю листву и остатки снега — маленькими, робкими пучками, которые жались к земле, боясь, что вернутся морозы. Карл опустился на корточки, провёл пальцами по зелёным травинкам. Они были мягкими, влажными от талой воды. Он понюхал — пахло землёй. Просто землёй. Самой обычной землёй, которая не пахла ни смертью, ни кровью, ни страхом. И только тогда до него дошло. — Зима кончилась, — сказал он. — Твою мать, зима действительно кончилась. Он сидел на корточках, смотрел на траву и не мог поверить. Он выжил. Не просто прожил несколько дней или недель — он выжил зиму. Всю зиму. Ту зиму, когда нечего было есть, когда вода замерзала в фляжке, когда ходячие вставали столбом от мороза, а он шёл по лесу один, без отца, без Дэрила, без Мишонн — просто сам. И он не умер. А потом он вспомнил кое-что. — День рождения, — сказал он. — У меня же день рождения. Он не знал, какой сейчас день или месяц. Календарей у него не было, а считать дни он перестал ещё в начале зимы. Но он помнил, что день рождения у него был в начале весны. Март? Или апрель? Он не помнил точно. В старом мире мама пекла пирог, папа дарил что-то полезное — он не помнил что. — Сколько мне теперь? — спросил он у воздуха. — Четырнадцать? Или ещё тринадцать? Я сбился. Четырнадцать. Должно быть, четырнадцать. Карл почти был уверен. Он встал, отряхнул колени. Посмотрел на зелёную траву, на талый снег, на бледное небо, которое начало светлеть. — Я прожил целый год, — сказал он. — Почти. С тех пор, как папа... с тех пор, как всё это началось. Он не знал, радоваться этому или нет. С одной стороны, он был жив — это уже много. С другой — он был один. Совсем один, без семьи, без друзей, без дома. Только лес, люк и память. — С днём рождения меня, — сказал он. — С четырнадцатым днём рождения. Он пошёл дальше — проверять оставшиеся силки, хотя знал, что они пусты. Но шёл не за добычей. Он шёл, чтобы чувствовать. Как хлюпает вода под ногами. Как солнце греет щёки. Как ветер шевелит волосы, выбившиеся из-под шляпы. Весна. Она была грязной, сырой, неуютной. Но она была. И он был с ней. Карл улыбнулся. Улыбка вышла кривой, болезненной, но настоящей. — День рождения, — повторил он. — Надо бы отметить. Может, найду банку тушёнки. Или кофе. Хотя кофе я не люблю. Он свернул с тропы, пошёл к дому. День рождения надо праздновать. Даже если ты один. Даже если тебе четырнадцать — и ты не знаешь точно. Даже если ты потерял всех, кого любил. Жизнь продолжалась. И он продолжался вместе с ней, став старше на ещё один год. Карл решил, что в день рождения он должен сделать что-то особенное. Не потому, что кто-то требовал. Не потому, что так было заведено. А потому, что внутри горела маленькая, тёплая лампочка, которая включалась каждый год в этот день, и выключить её было нельзя. Он сидел на лежанке, обхватил колени руками и позволил воспоминаниям прийти. Вот ему шесть. Или семь. Дом на окраине Атланты, задний двор, папа жарит барбекю, мама накрывает на стол. Его друзья — Ноа, Джереми, та девчонка из параллельного класса, которую он пригласил, потому что она ему нравилась, хотя потом стеснялся смотреть в её сторону. Запах дыма, кетчупа, жареного мяса. Папа что-то говорит Джереми про бейсбол, мама смеётся, разливая лимонад. Карл играет с собакой соседа — пса привязали к забору, но он всё равно пытался стащить со стола сосиску. Вот восемь. Аквапарк. Карл помнит, как они с папой стояли в очереди на горку — самую высокую, самую страшную, из которой вылетаешь с криком, а потом долго не можешь остановиться. Мама не пошла — боялась высоты. Она сидела в шезлонге, в тени под зонтиком, читала книгу. Карл в тот день накатался так, что к вечеру еле шёл. Уснул в машине по дороге домой, а проснулся уже в своей кровати — папа перенёс его на руках. Вот десять. Бейсбольный матч. Папа достал билеты через знакомого в полиции, места были отличные — прямо за домашней базой. Карл тогда болел за «Атланту», хотя команда проигрывала почти весь сезон. Они проиграли и в тот день, но Карлу было всё равно. Он сидел рядом с отцом, жевал хот-дог, смотрел, как игроки расходятся по полю, и чувствовал себя самым счастливым. — Дурацкие вещи, — прошептал Карл в пустоту. — Обычные, дурацкие вещи. А я скучаю по ним. Он вспомнил, как папа часто был занят на работе. Иногда уходил до того, как Карл просыпался, возвращался, когда тот уже ложился спать. Но на его день рождения папа всегда находил время. Брал отгул, или договаривался с коллегой о подмене, или просто говорил: «Этот день — твой». И не важно, что там происходило в мире. Сейчас этот мир рухнул. А день рождения остался. Карл помнил два дня рождения после начала кошмара. На ферме, когда они только нашли убежище у Хершеля, папа смог раздобыть где-то маленький пирог, когда они ещё были в относительной безопасности. Пирог был сухим, крем почти не чувствовался, но Карл запомнил — как папа поставил свечку, как Хершел и его дочери затянули «Happy Birthday», как все улыбались. В тюрьме тоже пытались — Кэрол что-то испекла из того, что было, Дэрил принёс нож, который сам наточил, Мишонн подарила книгу про приключения. Карл тогда злился — не на подарки, на то, что отец даже в такой день продолжал командовать и отдавать приказы. Теперь он отдал бы всё, чтобы ещё раз услышать его голос. Это был первый день рождения, который он праздновал один. — Не первый, — поправил он себя. — Первый после... после того как папа... но я не один. Никто не выбрасывает меня, я сам по себе... Он вспомнил, как папа говорил ему в последний их день рождения вместе: «Даже в этом аду нужно помнить, что ты — человек. Что есть простые радости. И не дай этому миру украсть их у тебя». Карл тогда не понял. Думал, что отец говорит глупости. Теперь понял. И решил, что в этот день — в этот единственный день в году — он сделает что-то особенное. Не для выживания. Для души. Он оделся. Взял только нож и пистолет — винтовка была слишком тяжела для безобидного похода, а ходячих весной стало меньше. Вскоре они оживут, поползут из своих зимних укрытий, но пока — затишье. Карл мог позволить себе пройтись по городу без кучи оружия. Он отправился в знакомые районы — туда, где уже бывал, но не всё обошёл. Ходячих было мало, они двигались медленно, как сонные мухи. Карл обходил их стороной, не тратя сил. Смотрел по сторонам, заглядывал в витрины, толкал незапертые двери. Он не знал, что ищет. Что-то, что он бы запомнил. Что-то, что напомнило бы ему о той жизни — обычной, человеческой, где дни рождения были праздником, а не поводом вспомнить, что ты всё ещё не умер. — Глупость, — бормотал он, перешагивая через разбитую витрину. — Я ищу глупость. Как в прошлый раз, когда прыгал на батуте. Или когда искал ту красную машину. Идиот. Ребёнок. Он не обижался на себя. Потому что в этом и был смысл. В том, чтобы быть ребёнком. Хотя бы сегодня. Он ходил по улицам, заглядывал в магазинчики, кафе, лавки. В одном из них нашёл коробку с канцелярскими принадлежностями, но карандаши рассыпались при первой же попытке их поднять. В другом — старые пластинки, которые проигрывать было не на чем. В третьем — магазин одежды, где висели летние платья и рубашки, и Карл на секунду представил, как берёт что-то для себя, новое, чистое, не с чужого плеча. И усмехнулся. — Лучше бы патроны нашёл. Он уже хотел повернуть назад, когда увидел вывеску. Старую, выцветшую, с потёками дождя и ржавчиной на углах. Рисунок — супергерой в плаще, с поднятым кулаком, и название: «HEROES & VILLAINS». Магазин комиксов. Карл замер. Сердце пропустило удар. — Точно, — прошептал он. — Комиксы. Я же любил комиксы. Как он мог забыть? До всего этого, в другой жизни, Карл собирал их. Не коллекционировал — просто покупал, когда хватало карманных денег, читал по несколько раз, заворачивал в обложки, чтобы не помялись. У него была коробка под кроватью — полная, тяжёлая, с Человеком-пауком, и Бэтменом, и ещё кучей героев, которых сейчас, в мире ходячих, никто бы не понял. Он толкнул дверь. Звонок над входом не сработал — оборванный провод болтался на ленточке. Магазин был разгромлен — стеллажи опрокинуты, комиксы разбросаны по полу, многие растоптаны. Но не все. В углу, за прилавком, стояла коробка — почти целая, с нераспечатанными выпусками. Карл подошёл, опустился на колени. Человек-паук. Бэтмен. Лига Справедливости. Люди Икс. Он перебирал их дрожащими пальцами, смотрел на яркие обложки, на знакомые лица и чувствовал, как внутри что-то оттаивает. — Если мне удастся стащить пару выпусков... — прошептал он. — Это будет самый настоящий подарок. Он выбрал три. Не самых ценных, не самых редких — просто тех, на которых были его любимые герои. Сунул за пазуху, прижал к груди. Вышел на улицу, огляделся — ни ходячих, ни людей. Пустой город, серый и грязный, но с яркими комиксами под курткой. Карл улыбнулся. Широко, по-детски, как не улыбался уже очень давно. — День рождения удался, — сказал он. — Я найден подарок. Сам себе. Это... это не глупо? Он подумал — и решил, что не глупо. Это — единственное, что он мог себе позволить. Кусочек прошлого, который не сгорел, не сгнил, не превратился в пепел. Он пошёл домой, прижимая комиксы к груди, и впервые за долгое время его шаг был лёгким, почти пружинистым. Как будто ему снова было не четырнадцать — или тринадцать, — а восемь, и папа ждал его с пирогом в руках. Этим вечером Карл сидел на лежанке, кутаясь в одеяла, и читал при свете керосиновой лампы. Прямо как тогда, когда ему было десять. Он читал, спрятавшись под одеялом с фонариком, потому что мама уже давно сказала ложиться спать. Но он не мог — он хотел знать, что будет дальше. Хотел узнать, победит ли Человек-паук Мистерио, найдёт ли Бэтмен способ остановить Джокера, выживут ли Люди Икс после очередного конца света. А на следующий день он шёл в школу сонный, зевал на уроках, и мама ругалась, потому что он опять не выспался. Сейчас мамы не было. Школы не было. Был только он, керосиновая лампа и комиксы, которые он нашёл в разграбленном магазине. Карл читал, жуя вяленое мясо — его импровизированный торт на день рождения. Мясо было жёстким, солёным и крошилось на страницы. Он отряхивал комиксы, ругался сквозь зубы, но не переставал есть и читать одновременно. Впервые за долгое время он не думал ни о чём — только о цветных картинках, о пузырях с диалогами, о героях, у которых всё было проще: есть плохие, есть хорошие, и хорошие всегда побеждают. Он перелистывал страницу за страницей, и где-то на середине третьего выпуска, когда Человек-паук только что спас Мэри Джейн от очередной напасти, он услышал шаги. Сначала ему показалось — показалось, что сверху кто-то ходит. Он замер, поднял голову, прислушался. Тишина. Только треск лампы. Он уже решил, что ослышался, — но шаги повторились. Глухо. Неспешно. Кто-то ходил по дому. Прямо над его головой. Прямо над люком. Карл закрыл комикс. Погасил лампу. Схватил пистолет — тот самый, трофей, с неполным магазином. Пальцы тряслись, и он обхватил рукоятку обеими руками, заставляя их успокоиться. Темнота обрушилась на него, густая, липкая. Карл затаил дыхание, прислушиваясь. Шаги были тяжёлыми — мужскими. Кто-то ходил по комнатам, открывал шкафы, двигал мебель. — Обычный путник? — думал Карл. — Или тот, кто заметил его и теперь ищет? Или охотится? Он не знал. И не хотел знать. Он просто сидел в темноте, сжимая пистолет, и слушал, как чужак ходит над ним. Скрип половиц. Шаги в гостиной. В кухне. У самой двери в комнату с люком. Карл сжался в комок, прижался спиной к стене. Направил пистолет наверх — на то место, где открывался люк. Если сейчас крышка откинется, если кто-то спустится — он выстрелит. Не раздумывая. Не целясь. Просто выстрелит. Шаги затихли у двери. Карл слышал, как кто-то дышит — тяжело, с присвистом. Потом — скрип. Дверь открылась. Шаги вошли в комнату. Кто-то стоял прямо над ним, за тонким слоем досок и земли. — Уходи, — мысленно просил Карл. — Просто уходи. Здесь никого нет, ничего нет. Ничего для тебя. Шаги прошлись по комнате. Кто-то толкнул ковёр, под которым прятался люк. Карл замер, не дыша. Сердце колотилось так громко, что, казалось, стук отдаётся от стен. Но крышка люка не открылась. Шаги отошли. Прошлись по комнате ещё раз. Замерли у двери. Потом — скрип половиц, и они удалились — в коридор, на кухню, к выходу. Карл слушал, как они затихают. Как хлопает входная дверь. Как стихают шаги на крыльце. Он не выдохнул. Не расслабился. Сидел в темноте, сжимая пистолет, и ждал. Он просидел так следующие полдня. Не двигался. Не ел. Не пил. Только слушал. Сначала — тишину в доме. Потом — звуки снаружи: ветер, редкие крики птиц, хруст снега под чужими ногами? Карл не знал, не был уверен. Только когда солнце, пробивавшееся сквозь щели в потолке, сместилось к западу, он решился. Он медленно, бесшумно поднялся. Пистолет — в руку. Нож — на пояс. Винтовку — через плечо. Он поднялся по лестнице. Толкнул люк. Тот поддался не сразу — примёрз, или просто Карл ослаб от страха. Он толкнул сильнее — крышка открылась. В доме было пусто. На полу — грязные следы от ботинок. Размер больше, чем у Карла. Мужские. Чужие. Шкафы открыты, ящики выдвинуты, вещи разбросаны. Кто-то искал что-то — может, еду, может, оружие, может, просто шарил в поисках ценного. Карл прошёлся по комнатам, заглянул в окна. Никого. Только следы, которые уходили от крыльца в лес. Он выдохнул. Сел на пол, прислонившись к стене. Пистолет опустил. — Пронесло, — прошептал он. — Пронесло, чёрт возьми. Но потом до него дошло. Убежище. То место, где он провёл зиму. Где спал, ел, прятался от морозов и кошмаров. Где чувствовал себя в безопасности — насколько это вообще возможно. Оно больше не было безопасным. Сюда мог зайти любой. Сейчас, когда потеплело, когда люди начали выбираться из своих нор, кто угодно мог наткнуться на этот дом, заглянуть под ковёр, открыть люк. Карл вспомнил, как кто-то стоял прямо над ним, в шаге от его убежища, и не заметил. А в следующий раз — заметит. Внутри, внизу, он был совершенно беззащитен. Один вход — один выход — и никакого пути к отходу. Если кто-то закроет люк снаружи — он умрёт в темноте. Если кто-то спустится — он не сможет убежать, не сможет спрятаться, только стрелять. А если патроны кончатся? Карл поднялся. Оглядел дом — последний раз. Стены, которые его укрывали. Крышу, которую он чинил. Окна, в которые смотрел на снег. — Пора собирать вещи, — сказал он. — Пора идти дальше. Он спустился в убежище. Собрал остатки припасов — вяленое мясо, соль, патроны, комиксы. Одеяла оставил — слишком много веса, слишком мало толку. Лампу взял — может, пригодится. Нашёл старый рюкзак, сложил всё туда. Взвалил на плечи. — Странно, — сказал он, стоя у люка. — Я думал, что проживу здесь дольше. Думал, что это... дом. Карл стоял у люка. Внутри ещё пахло — землёй, дымом, вяленым мясом. Его запах. Запах дома. Он хотел что-то сказать, но не нашёл что. Тогда он просто коснулся ладонью стены — холодной, кирпичной, в трещинах. — Ты был хорошим, — сказал он. И полез наверх. Весенний воздух пах сыростью и свободой. Солнце клонилось к закату, небо было розовым. Карл стоял, смотрел на лес, на дорогу, на грязные следы, уходящие в неизвестность. — Приятно было иметь место, — сказал он. — Которое казалось безопасным. Но безопасности сейчас не было нигде. Поэтому — надо идти. Он не знал, куда. На юг, наверное. Там теплее. Или на запад — там, вроде, горы. Или просто — вперёд. Карл сделал шаг. Потом второй. Третий. Он уходил из своего убежища. Из дома, который стал ему почти родным. Он не оглядывался — боялся, что если оглянется, то не сможет уйти. Лес принял его. Весенний, сырой, но живой. И Карл пошёл. Туда, куда приведут ноги. Туда, где его ждёт — что? Он не знал. Но знал, что должен идти. Потому что останавливаться нельзя. Он снова был в пути, и дорога только начиналась.